Инквизитор против магии

      «Ради тебя, я готов сжечь мосты своих убеждений, превратить в пепел все свои догмы, ведь твоя улыбка — это огонь, который греет сильнее, чем любой другой. Это самопожертвование, превращающее пепел старого в фундамент нового мира, мира, где господствует только наша любовь».

      Чонгук давно не спит, лишь вид наигранный делает. Откровенно любуется и радуется в душе, как ребёнок маленький, которому только что новую плюшевую игрушку подарили. Лицо чужое рассматривает, глаза большие, на которых ресницы густые вздрагивают, губы пухлые и нос аккуратный, где крошечная родинка присутствует. Он хочет коснуться его, ощутить тепло кожи. Он хочет вкусить запретный плод и напиться им до опьянения, чтобы капли сока стекали изо рта.       Чонгук молит время остановиться, да позволить ему хоть раз в своей жизни проклятой насладиться дивом невероятным. Но время не слышит и неумолимо бежит вперёд.       На груди своей, прикрытой одеялом, обжигающее дыхание чувствует. Оно пробирает до костей и съёживаться заставляет; голос вдруг пропасть норовит и дыхание томное окончательно забирает. Тонкие пальцы, будто из драгоценного хрусталя, на шее своей чувствует, хочет, чтобы они вонзились в него да придушили поскорее, чтобы не чувствовать всего этого приятного ощущения, такого едкого и убивающего одновременно. Он понимает, что это безумие, но не может остановиться.       Оборотень ощущает, что ему легче становится, только вот не от запаха лечебного и приготовленными Чимином отварами, а что ни на есть чертовщиной, потому что Инквизитор заменил ему лекарства и, кажется, кислород вот-вот заменять начинает.       Тэхён глаза свои раскрывает, но вставать совсем не торопится, он лишь глазами хлопает и в чужое лицо напротив всматривается. Не до конца понимает, что им движет и от чего сердце наружу выскочить хочет.       — Я должен уйти, — он первый эту тишину разрывает, которая, кажется, была намного громче, чем его слова, вырвавшиеся так внезапно из его уст. Он смотрит на Чонгука с грустью в глазах.       — Ты никому ничего не должен, — Оборотень приподнимается на постели, корпус свой поднимая, и за ладони его впервые касается. — Прошу, останься. — Он смотрит в глаза Тэхёну с надеждой.       Чонгук знает, что просит его о невозможном вот уже во второй раз и судьбу не только свою, а чужую искушает. Знает, как тому плохо будет, если кто-то что-то заподозрит, и знает, что не может отпустить просто так; только охранять его душу и сердце хочет. Не позволит никому над ним глумиться и слова паршивые в его сторону кидать безрассудно, поэтому на своём стоит; думает, что убежище тому предоставит: пусть только попросит, он всё ради него сделает.       — Не могу, пойми меня, пожалуйста.       — Я не хочу понимать, и воспринимай это как хочешь, но держать я тебя здесь насильно не стану. Пообещай, что мы ещё увидимся, что ты придёшь ко мне, — слова сами потоком вырываются, прежде чем Оборотень может подумать о их смысле, и ругает самого себя в своих же мыслях.       — Я обещаю, — Тэхён по ладони тёплой проводит и обещание невыполнимое даёт. Аккуратно встаёт, чтобы тело слабое не потревожить, забирает все свои лоскутки и на выход направляется, оборачивается в последний раз и очертания лица запоминает внимательно, чтобы потом представлять его наяву рядом с собой, а после уходит, будто его здесь и не было вовсе.       Юнги, как бы он самого этого не хотел, потревожить их не смел: знал, в каком они состоянии и как в друг друге теперь нуждаются. Поэтому, осмелившись и зайдя в комнату, где, увидев Инквизитора, мирно спящего на своем приятеле, лишь губу огорчённо закусывает и выходит прочь, чтобы не остаться замеченным. Ему эта близость не нравится вовсе, он одобрить её никак не может, но и влезать в чужие взаимоотношения не смеет, потому что в его отношения с Ведьмой никто не лез и никогда не полезет.       У Чимина нрав сильный, а характер ещё тяжелее, чем это может показаться, только вот Юнги рядом находится и спасает каждого, кто под тяжелую руку Ведьмы попадется. Здесь же всё не так. Чонгук неоспоримо силён духом, но он существо неземное, которое быть ни с кем не может, кроме как своего сословия, а Тэхён — прислужник и священник, будущий инквизитор, который в дальнейшем должен будет приговоры на смерть зачитывать таким, как они. Этому не суждено сбыться. Он видит пропасть между ними, но ничего не может сделать.       Тэхён, предельно тихо и аккуратно выйдя из комнаты, напротив мягкий диван замечает, на котором Анку — вестника смерти — видит. Он давно понял, кем Юнги является, и хоть тот терпеть не мог о себе рассказывать, всё же самый глазастый и любопытный мог разузнать, кто же он на самом деле. Он не был на себя похож по страшному описанию из справочных книг.       «Худой как скелет, высокий, седовласый, одетый в чёрный плащ и чёрный остроконечный колпак, Анку приходит всегда в сумерки, перед самым наступлением полной темноты, является глазам человека, которому предстоит умереть, на кошмарно скрипящей телеге, запряженной чудовищно тощей кобылой желтоватой масти. Человек, услышавший скрип телеги и увидевший демона, скончается в течение ближайших трех-семи дней».‌​‌‌‌‌       Инквизитор глазам своим верить не хочет, потому что в очередной раз понимает, что в эти глупые россказни смог поверить, про которые ему в детстве рассказывали и верить заставляли. Сейчас перед ним — воплощение элегантности, а не ужаса. Перед ним молодой юноша с большой уверенностью восседает и лишь одним своим видом окружающим ясное величество показывает, да и на старика он совершенно никаким образом не схож.       У него чуть бледное лицо, что делает его более заметным на фоне с остальными людьми и существами. Его волосы натурально хлопкового цвета, которые ни одной тёмной краской невозможно скрыть — всё равно долго не продержится; а глаза чуть темнее зернистого кофе. Он не высок, но зато худ своим телосложением, и Тэхён уверен, что тот своей силой наделен сполна, несмотря на свои мелкие мышцы под атласной, черного цвета рубашки. Он выглядит как сама ночь, обернутая в человеческую форму.       — Ты всё же наконец вышел, — Юнги взгляд свой усталый поднимает и быстро по чужому телу проводит: считывает, что бы тот мог натворить за его отсутствие наедине с Оборотнем.       — Да, мне пора вернуться домой.       За крышей театра наступили сумерки, стало намного темнее и более опасно, чем это было вечером или днём этого же дня. Анку проследил за тем, чтобы по коридорам никто без дела не слонялся, он без преувеличений думал, что обладает большей властью над танцорами, как сама Амиция. Сегодня не был рабочий день, и в расписании не было указано о пьесах или музыкальных концертах, но придерживаться осторожности нужно было всегда.       Дорога назад казалась бесконечной. Юный Священник не мог думать ни о чём другом, кроме как о своём опоздании домой, да и что ему скажет отец. Какую в этот раз ему выдумывать отмазку? У него леденели пальцы рук, дыхание учащалось, а взгляд бегал по быстро сменявшимся пейзажам родного города, где бы он рождаться не хотел ни коим образом. Проводив Юнги и дав тому напутствия, что нужно делать и как ухаживать за Оборотнем, он пошёл по узкой тропинке к семейному дому, где во всех комнатах в это время был зажжён свет.       Он старается дверь как можно тише открыть и проходится по выцветавшему вытканному ковру, да вот только второго шагу не успевает спустить и голову свою поднять, как сильный удар по лицу его с ног валит да к старым доскам прижимает, втаптывает.       — Ты где шлялся? — он голос своего отца родного узнаёт, но глаз поднять не смеет, даже ледяной рукой к щеке не прислоняет, чтобы жгучий удар как-то охладить. — Отвечай сейчас же. — Гнев отца обжигает сильнее физической боли.       В его голове каша вдруг появляется. Он совсем не продумал и не подумал об подобном повороте сюжета и на ложь свою правдивую может лишь надеяться.       — Я был у Сокджина, отец, — его с подросткового возраста всегда учили об уважении к старшим, о том, что спорить нельзя, свою правоту доказывать и вообще в глаза лишний раз не смотреть, когда старший по званию или своему статусу с ним разговаривает. Слова вылетают дрожащим шёпотом, выдавая страх.       Единственным исключением для него был бывший старший прислужник Сокджин, который работал первое время с ним и был старше его самого на три года. Он был отважным молодым человеком, который так же, как и он сам, обязан был долг свой перед государством и семьёй выполнять. Джина эта разница никогда не смущала, и когда они были наедине, то частенько перекидывались парой неформальных фраз. Если же кто-то все-таки был рядом, то правила нужно было выполнять.       Он только несколько лет назад встал на место рядом с его отцом и стал исключительным инквизитором, который теперь за права людские борется. Нужно, чтобы кто-то это знал? Нет.       — Ты завтра-послезавтра на пост свой важнейший встанешь, а всё так же по ночам, как девка, продолжаешь бегать. Не заставляй меня стыдиться своего же родного отпрыска, пока я чего хуже не сделал, — он брезгливо сына своего осматривает и ждёт, пока тот встанет на ноги, руки, конечно же, своей не подав. — Ты остаёшься дома на несколько дней, пока в здравый разум не придёшь.       — Но как же моя работа?       — Ты смеешь со мной спорить? Иди в свою спальню и не показывайся мне на глаза, — он выплёвывает эти слова с большой яростью своей и даже взглядом его не удосуживается. Уходит прочь, чтобы ещё больше гнев отца на себя не навлечь. В комнате повисает гнетущая тишина. Тэхён чувствует, как внутри всё сжимается от обиды и бессилия.       Отец Тэхёна был одним из тех людей, кто свои же полномочия не выполняет. Он любит чаду своему о правилах твердить, молитвы все без исключения помнить, имена и заслуги святых чтить, только вот сам может мимо ушей и глаз своих пропускать важное. От чего ещё больше раздражается, когда сына его в кругу знати хвалят за заслуги, коих нет у него самого.       — А твой сын хорош и вымахал-то как, только гляньте на него, — судья, прибывший из соседнего поселенья, что было расположено по той дороге к храму, где работал Тэхён, долго рассматривал этого юнца и как тот работал на своем месте.       — Вы ошибаетесь, порой мне самому кажется, что мой родной сын — полное исчадье ада! — люди, которые вокруг стояли рядом с мистером Кимом, были совсем не рады новости такой ошеломляющей услышать. Сказать больше, старший Ким только этим и пользовался. Он наслаждается тем, что принижает своего сына в глазах других.       — Ты ошибаешься, не стоит его так сильно недооценивать, — он руку на плечо приятеля своего давнего кладёт и лишь легонько на прощание его похлопывает, оставляя фразу, которая Киму старшему теперь по ночам периодично снится, да во тьмах самых страшных появляется: — Смотри, как бы он моё, а то и твоё место не занял.       Мало того, что после этих резких высказываний его лишили хорошей работы и перевели в юношеский монастырь, так и прибавки лишили, что уж сильно задело его самовлюбленное эго. Всё это сказанное было что ни на есть необоснованной ересью, по его не сильно скромному мнению, а злость он решил вымещать на сыне, который уж очень любил под ногами у него крутиться да всё внимание к себе забирать.       Только вот Тэхён так не считал. Была бы его воля, и он не жил бы на этом свете, да не преклонял свою голову перед главными людьми, что чужие судьбы губят.       Он закрывается на неделю ровно. Думает да об Оборотне всё вспоминает, глаза угольные увидеть хочет и желает этого больше всего сейчас на свете. Он старается лишний раз из комнаты своей не выходить, приём пищи и сна пропускает, чувствует лишь слабость свою и еле телом своим управляет, потому что сил на большее нет, кроме того, как молиться Богу.       Тэхён отца своего ненавидеть не может, но очень хочет и проповедь каждый раз вспоминает, в которой глаголется: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Внутри него идет ожесточенная борьба между долгом и желанием.       Дни и ночи сменяют друг друга так быстро, будто минут и часов в этих промежутках нет. Отец всё непреклонным остается, уходит рано утром и приходит с работы своей ненавистной в позднюю ночь, от разговора отказывается, да упрямится лишний раз, гонор свой показывает ужасный.       Тэхёну тошно становится уже на пятый день. Он по свежему воздуху соскучился, да по тёмному небу, где рассыпаны по всему полотну яркие звёзды, где мама на него смотрит и надеется, что гордится им. Он вспоминает её тепло и любовь, и это ненадолго придаёт ему сил.       С его глаз на щёки румяные маленькие капли слез спадают, он веки свои прикрывает и в ладонях своих умывается, губы сильно сжимает, чтобы и звука не издать. Бороться сил больше не находит и смысл своей жизни теряет, безумно одиноким себя чувствует. Он к окну с деревянными ставнями подходит и на улицу смотрит, в местный лес свой взор устремляет. Хищные глаза замечает на уровне кустарников и взгляд свой отвести не может: знает, кому он принадлежит, и принадлежать сам хочет.       Чонгук мало о чем думал, да и не думал он вовсе, когда собирался пробраться в город и не абы к кому, а к своей частице, что так трепетно просила помочь ему в своих сокровенных мыслях. Тэхён был похож на принца, которого заточили в самой высокой башне и которого никто не хотел оттуда вызволять, он же подобного позволить не мог, и он бы бросился на этот дом, в клочья его разодрав, но спас бы мученика от больших и кровожадных лап чудовища.       Ему стоила эта вся авантюра своей собственной жизни — преодолеть улицы и парки на своем пути и остаться при всём при этом максимально незамеченным. Ему необычайно повезло, что они становились пустыми ближе к полуночи. Охрана присутствовала, и не сказать, чтобы её было мало. Обычно это были небольшие группки уличных стражников, что перемещались по своему установленному времени по тем улицам, что им были указаны. Только немногие знали данное расписание, а кто знал, тот щедро этим пользовался.       В городе был установлен комендантский час, и не сказать открыто и смело, что он был установлен для детей и подростков, которые любили задержаться на улице подольше и провести бессчетное время со своими друзьями. Нет, всё не так.       Данный режим устанавливал свои правила, и одно из них было не связаться с дьяволами. Дьяволами называли существ внеземных, тех, кто были сильнее обычного человека, и каждый прекрасно понимал, о ком идёт речь. Маленьких детей учат этому с младенчества да причитают россказнями, когда ребёнок перечит или не слушает своего родителя. Матери шепчут сказки о них у колыбели, а отцы крестятся при одном упоминании.       Юнги про это всё знал, досконально изучил; более того, сам прочёсывал эти местности и записывал данные к себе в блокнот, чтобы на крайний случай не забыть и быть уверенным в своём пути.       Из людей, кто делился на богатых и простых, никто данными сведениями не поделился бы. Побоялся. Страх — вот валюта этого города, которая дороже золота.       Чонгук долго его упрашивал помочь. Он пообещал тому горы свернуть, если в конечном итоге весь план окажется успешным и не треснет на полпути. Анку такие действия не нравились, он не одобрял подобное, а уж тем более не поддерживал. Оборотень вдруг забыл, что не только свою жизнь к опасности подставляет.       За их спинами сотня людей, которые жизни мирной ищут, да на улицу лишний раз не выходят, чтобы униженными не оказаться. Чонгука вдруг это всё заботить перестало.       Юнги понимает, но на путь истинный старается его всё же навести, потому что связь запретная его погубить может. «Остановись, пока не поздно», — говорит Юнги, но его слова тонут в буре эмоций, захлестнувших Чонгука.       Оборотень, наконец, смог в свою родную шкуру перевоплотиться, по которой скучал каждый день. Его душа разломана на части по причине того, что он даже охотиться не может, а это тяготит, когти заворачиваются и хвост подгибается. Он долго бродит возле дома Священника, да всё обнюхивает каждый выступ и камешек, где повозка проезжала, где чудом после проливного дождя следы остались. Окно находит и нутром своим чувствует, что он там сейчас, что тяжело ему и что в голову дурные мысли лезут. Запах ладана и страха пропитывает воздух вокруг дома Священника, но среди них Чонгук улавливает слабый, но такой знакомый аромат Тэхёна.       Он поклясться готов, что если бы тот решил прыгнуть, то он бы чужому телу ушибиться бы не дал, а костям сломаться не позволил. Чонгук в агонии горит, когда сквозь подрагивающие ресницы замечает, что на него так пристально смотрят и наблюдают. И Тэхён глазам сначала своим совсем не верит: он в первый раз чудище видит подобное, про которое лишь сказки от матери раньше слышал. Про волка, который в два раза больше обычного выглядит, шерсть неестественного цвета длинная по всей морде свисает, у которого лапы огромные и челюсть массивная. Его сердце замирает, а потом начинает бешено колотиться в груди.       Тэхён давно понял, что в древнейшие легенды стоит не верить, ведь правда слишком сильно искажена и приукрашена для пущего эффекта страха со стороны смертных. Глаза светящиеся его не отпускают, наоборот, только сильнее приковывают, а то, как они светятся, словно миниатюрные версии полумесяцев. Он бы простоял на этом месте хоть всю жизнь, только вот неожиданный поток ветра его из раздумий выводит, да грубый голос на землю возвращает, давая понять, что в мечтаниях он не может никак остаться. Ветер шепчет его имя, словно предостережение.       Он немедленно поворачивается и со страхом в глазах вопросительно на родителя своего смотрит, совсем не знает, что ему тот скажет и в чем снова обвинить захочет. Про Оборотня узнал или узнал про чувства запретные и тягу удушающую?       — Ты не отзывался на мои слова. Я звал тебя, чтобы ты спустился.       — Хорошо, отец. Я сейчас спущусь, — он с нетерпением провожает уходящую фигуру и снова к окну поворачивается, на чудо надеется, и лишь улыбка с лица сползает, когда он в окно снова глядит, да только никого не замечает, лишь листву тёмного цвета, которая раскачивается от большого физического с ней контакта.       Тэхён только рад из комнаты своей выйти, куда поселился уже на долгое время совсем безвылазно. В небольшую по своим габаритам комнату заходит и на месте замирает, когда Сокджина замечает перед собой. Он распивает чай из семейного расписного белого фарфора вместе с Кимом старшим и даже головы своей не удосуживается поднять. Такое поведение ранит младшего, ведь он всегда был к нему дружелюбен и открыт. Неужели мрачные мысли и его голову настигли?       — Тэхён, присядь рядом с гостем, есть очень серьёзный разговор, — он на свободное место рядом рукой своей черствой указывает, и Тэхён поклясться может, что его душа вот-вот выпрыгнет из тела и вознесётся до небес. Сердце бешено колотится в груди, отбивая тревожный ритм. Ему необычайно страшно вдруг становится, воздуха совсем не хватает, чтобы вдохнуть, и лишь сглотнув вязкую слюну, садится рядом, да приговора своего смертельного ждёт.       Только вот он не слышит ни упреков, ни криков громких, лишь небольшой диалог о чём-то непонятном, где ключевые слова являются «нечисть», «смерть», «театр». И Тэхён в ужасе гореть начинает, сам готов своё тонкое горло сдавить до посинения, чтобы мольба отчаянная не вырвалась, прекратить всё это безобразие. Тэхён знал и понимал, что его отцу не нравится данное место, понимал и то, что его круг общения сильнее намного, что никто и не сжалится над бедняками.       Знал и то, что инквизиция занимается казнью магии в тайне от правительства, ибо по обоюдному закону с двух сторон магические существа могут жить вместе с людьми, но лишь церковь против этого и старается препятствовать ей любыми своими силами. Ларимар отличался этой особенностью, а церковь всеми силами старалась отбить свою честь и доказать другим городам, что так, как живут они, жить нельзя; невозможно, ибо Бог подобного не простит, заставит в обжигающем пламени искупаться.       — Мистер Ким, вы просите о невозможном, вы только подумайте, что скажет после этого столица, да какой приговор нам выдаст!       — Да пойми же ты, не мы гореть в аду будем, а эти твари. Нам ещё непременно спасибо скажут! — отец казался сумасшедшим, сам Сокджин не понимал такого поведения, да сказать в ответ ничего не мог, ибо не относился к этим существам абсолютно никак. Скорее, ему жаль их было, потому что родиться в подобном обличии было легко, а вот выжить действительно непросто. Тэхён видит в глазах давнего друга отблеск сочувствия, но тот молчит.       — Извините, я не могу вам никак помочь. — В комнате повисает звенящая тишина.       — Тэхён, скажи хоть ты ему! — и в этот момент он понимает, зачем его позвали, зачем все эти россказни слушать обязали и зачем в себе усомниться заставляют. Он молчит, голову опускает и руки свои на коленях поджимает; он боится. Боится не быть убитым за веру свою, а в сомнениях своих похоронным стать.       Сокджин встаёт со своего места, чайную чашку на мелкое блюдце ставит и на слабую фигуру рядом с собой внимание обращает. Отмечает то, как товарищ вдруг худее стал, и улыбки привычной на угрюмом лице не видит. Мистера Кима мысленно в этом обвиняет, кланяется и уходит прочь из дома, потому что в такой компании не хочет больше задерживаться: там каждый уголок лицемерием пропитан и болью чужой. Сокджин уходит, оставляя Тэхёна один на один с его страхом.       Он сам себе обещание даёт, что разберется в этом и старшего по званию на место поставит. Ему не место рядом с православными стоять.       Входная дверь глухо закрылась, а для Тэхёна этот удар был намного громче, чем это может показаться на первый взгляд. Он всю эту напряжённую тишину разбавил. И он понимает то, что его отец сейчас чрезвычайно зол, понимает и то, что может в синяках снова оказаться, если не убитым вовсе в родном ему доме.       — Ты хоть понимаешь, как сейчас подвёл и унизил меня? — он спиной к узкому коридору стоит, а всё его тело затрудненно вздымается, и Тэхён уверен, что если бы перед ним сам Сатана стоял, он бы вовсе не испугался: ему вида взбешенного отца хватает по горло и даже чуть выше. Каждое слово отца — как удар хлыста.       — Так не должно быть. Это неправильно.       — Что?       — Ты не прав, — раскалённая ладонь снова по щеке нещадно бьёт и рот, что чушь несёт, закрывает сразу же. Тэхён своими ладонями тянется, чтобы боль нахлынувшую успокоить, да вот только уже вторая щека огнём горит. Он валится на пол и в слезах своих задыхается, пока его бьют безжалостно и в каких только можно грехах обвиняют.       Отец его заповедь главную не запомнил: «Дети — дар, наследие, благословение от Бога». Тэхён уверен, что настанет день, и тот потом перед Богом молиться о своей пощаде будет, но не сейчас уж точно. Сейчас он чувствует только боль и обиду.       Каждый новый удар с лихвой приходит и в подсознании глубокой обидой остаётся. Ему себя жалко становится всё больше, потому что судьбу свою изменить не может и под сильных по праву людей подстраивается. Разве его отец прав? Разве должен он сейчас вот так под его ногами лежать и молить о прощении, молить, чтобы прекратил и чтобы благо рассудил наконец? В его глазах плещется отчаяние, смешанное с ненавистью к самому себе.       — Я жалею, что ты на свет появился, знай и помни это до конца дней своих, — он прекращает это постыдное унижение и уходит в комнату свою, да предупреждает, чтобы тот не трогал его и не обращался по какому-либо поводу, что теперь сын его свободен от отцовских нравоучений и делать волен, что он захочет, лишь бы не видеть грешное лицо перед собой. Только вот Тэхён не грешник вовсе и не хочет становиться им. Отец захлопывает дверь, отрезая его от мира и любви.       Тэхёну отвратительно от этих слов. Он продолжает на махровом семейном ковре лежать весь в мелких ссадинах и синяках, что потом в гематомы превратятся, он уверен. Всё плакать не перестаёт и, когда эта грань исчезает, начинает в конвульсиях от истерики биться. Он за волосы себя хватает и сильно пряди тянет в разные стороны, чтобы боль свою душевную заглушить и на физическую их променять, да не получается. Сделать ничего не выходит.       Заснуть совсем не получается, но добраться до комнаты у него всё-таки выходит, только вот не без посторонней помощи. Прислуга в виде пожилой женщины, что работала вот уже много лет в этой семье и сама в юные годы Тэхёна приходилась ему нянькой после скоропостижной смерти его матери, помогла и аккуратно уложила его в постель, хотя в силу возраста ей было действительно тяжело преодолеть это, а после укутала в теплые одеяла и обмазала красные кровоподтёки на щеках. С ее лица не сходит печальная забота.       Лицо в скором времени заживет и снова будет ярко сиять от тщательного ухода, но любящее сердце никогда не сможет забыть всего того, что произошло, и как с ним обошёлся его же родной отец: тот, кого он почитал и уважал больше всех, тот, кто, в конце концов, подарил ему эту бренную, ненужную жизнь. Предательство отца подобно клинку, вонзившемуся в самое сердце.       Он сам на суде Высшем хочет присутствовать да смотреть, как Господь гневается на его непростительные и ужасные поступки.       Приговор отца приходит в действие незамедлительно. Он с ним не разговаривает, не замечает и даже вслух его имя не произносит, он обходит его стороной, в глаза не смотрит и не прикасается больше. Его сын больше отцовской ласки не чувствует, будто это осталось где-то далеко позади: там, где Тэхён был ещё совсем маленьким и неуклюжим. Он словно призрак в собственном доме.       Его тело слишком ослаблено и измождённо от недостатка еды в его организме. Его лихорадит сильно и в жар каждый раз бросает. Пожилая женщина его не бросает, все указания владельца дома игнорирует и каждый раз приходит в комнату к больному с горячей едой и тёплыми марлями. Она единственная, кто видит в нем не наследника инквизиции, а человека.       Так снова проходит неделя. Тэхён про Чонгука больше не слышал, не видел и не чувствовал. За окном никого не было, а гостей дома не ждали, лишь на улице продолжала сменяться погода. Он слова приятеля давнего забыть не может и скрежет отцовских зубов, когда тот оказался в невыигрышном положении, он непременно что-то сделать должен, а поэтому молитвы перед сном читает, чтобы свыше его услышали и здоровье послали.       Так и случается: ему лучше становится, а кости от боли ломать перестаёт, на его лице лишь остались небольшие подтёки, но он уверен, что это всё пройдёт, когда он доберётся до театра и о гнусных желаниях своего отца расскажет. Сокджину нужно об этом доложить. Он надеется, что тот не останется в стороне и поможет ему.       В столицу письмо вместе с ним напишет.       Тэхён оповестить об опасности должен. Терять и секунды не хочет. Собирает нужные вещи и в дорогу отправляется.