Инквизитор против магии

«Ты станешь моим, не потому что я требую, а потому что моё сердце без тебя задыхается. Это не приказ, это мольба, которая звучит в каждом моём вздохе, в каждом биении моего сердца. Желаю, чтобы наши жизни переплетались в одно целое, как корни двух деревьев, уходящих глубоко в землю, поддерживая друг друга в бурю и даря тень в зной. Чтобы счастье, которое я предвкушаю с тобой, стало нашей общей реальностью, а не только моей мечтой."

      Тэхён сидит смирно, словно статуя из слоновой кости, и прямо спину свою пытается держать, боится сделать хоть одно лишнее движение и, наконец, вдохнуть, будто вот-вот воздух для него окажется смертельным ядом, и он окончательно сойдет с ума. Мысль о безумии, об утрате контроля в этом месте его не пугает, даже притягивает. Даже если и так, то в чужих руках оказаться совсем не прочь. В тех, что напротив него находятся, в чьих глазах плещется тьма и обещание. Он встряхивает голову и пытается избавить себя от таких дурных и запрещённых мыслей. Но тщетно. Запретные желания, словно тёмный мёд, проникают в сознание, оставляя липкий след на самых сокровенных его уголках. Тёмные тени этих фантазий танцуют у него в голове, соблазняя своей опасностью, шепча на ухо непристойности.       У него необъяснимые восторженные эмоции, которые, скорее всего, смешаны с испугом, но ему определённо нравится чувствовать что-то новое, незримое до этого самого часа, словно его нутро тронули ледяным пальцем. Он чувствует себя мазохистом, который только и наслаждается от боли, но не физической, а психогенной, сладкой мукой предвкушения. Наслаждается в первую очередь увиденным зрелищем и впервые думает, что не ошибся, когда переступил порог этого роскошного места. Здесь, в этом прибежище порока и красоты, в этом тёмном царстве искушения и загадки, его душа словно оживает, выползая из многолетнего кокона.       Оборотень вместе с другими танцорами убегает за кулисы, и Тэхён может поклясться, что именно в эту минуту он смог расслабиться и наконец вдохнуть не свежего, но, по крайней мере, воздуха, который перемешался с танцующими здесь артистами и терпкими ароматами, которые также кружили всё это время возле него. Запах греха и искушения пропитал каждый уголочек этого места, напоминая о падении, о слабости плоти. Этот густой, одурманивающий запах словно опьяняет, лишая воли, оставляя лишь жажду и звенящую пустоту внутри.       Если оставаться до конца честным и врать самому себе, то он и не хотел приходить, для него это казалось ничем иным, как обычным представлением в каком-нибудь другом, абсолютно таком же элитном и искусном заведении, только за чуть большую плату, чем обычно, а слышать про удивительных тварей он уже действительно устал, поэтому пришло время посмотреть на них воочию. Он шёл сюда со скепсисом, с циничной уверенностью в том, что его ничем не удивить.       Именно это шоу смогло всё изменить. Этот волк смог перевернуть всю его жизнь до этого момента с ног на голову, и теперь он с вызовом и желанием хочет назвать тварями других. Тех, кто не видел в этих существах ничего, кроме красивой оболочки. Он вдруг осознал, что истинные монстры скрываются под личиной человечности. И теперь он сомневается, кто же из них более дикий — Оборотень, танцующий на сцене, или его чопорные коллеги, жадно взирающие на представление.       Шоу продолжается, оно далеко не закончено и, кажется, заканчиваться вовсе не собирается. Время в этом помещении будто застыло напрочь. Юноша возвращается под новый аккомпанемент живой и чистой музыки, падает прямо перед ним и задерживает на нём какой-то непонятный, тяжёлый взгляд своих тёмных глаз, то ли пронзительный, то ли задумчивый, будто воображает себе, как сжимает чужую хрупкую шею и оставляет на ней пару багрово-синих отметин от своих огромных и ужасающих лап. Его взгляд — словно печать, выжигающаяся на душе Тэхёна. Первобытное желание темным омутом сквозит в каждом его движении.       Возле стола, где он находится со своими коллегами, блуждают несколько танцоров, которые до жадности хотят уделить себе внимание абсолютно каждого посетителя, и вот вроде у них это получается, но только Тэхён никого не видит. Скорее, целенаправленно игнорирует, потому что ему больше никто и не нужен; он, кажется, только что нашёл свою долгожданную музу. Или, скорее, свою погибель. Мир сузился до одного единственного существа, которое завладело его сознанием. В этом мире остался только Чонгук, и тьма, которую он несет.       Чонгук медленно поднимается со своих ног, совершенно не выходя при этом из образа, и мелкими шажками идёт вперёд к тому, к кому и вовсе не должен приближаться. К кому строго запрещено, или смерть скорее его быстрее настигнет от близкой запретной связи. В его движениях читается вызов, насмешка над всеми правилами. Запах крови и страсти, кажется, струится от него вместе с каждым шагом. Его движения плавные и хищные, словно у пантеры, крадущейся в ночи. Он беззвучно приближается.       Он полностью игнорирует рой своих непотребных мыслей и уверенно идёт к своей так называемой жертве, за лаковый тёмно-шоколадного цвета стул встаёт и нежно проводит своими подушечками пальцев по чужой шее, да так, что мурашки у двоих одновременно появляются. Пушистых чёрных волос касается и совсем несильно стягивает их на затылке, чтобы гость все страстные ощущения на себе прочувствовал, и наклоняется чуть ниже, да так, чтобы губы до уха касались, и томно проговаривает:       — Я, кажется, тебя предупреждал, чтобы ты даже не смел мне на глаза попадаться, — он произносит это очень тихо своим сладко-бархатным голосом, да так, чтобы никто не услышал, и добивается своего. Этот голос — как шёлк, обжигающий кожу, как яд, медленно просачивающийся в кровь. Через кружевную ткань на своих глазах в чужих зрачках видит лишь недопонимание и усмехается запредельно довольно и открыто назло, будто жаждал этого всю свою жизнь. — Позволь мне дать тебе насладиться сегодняшним танцем. Не хочу, чтобы ты заскучал. В его словах — и угроза, и обещание. Ад и рай слились в единое целое. Он говорит эти слова, как ласковый палач, предлагающий жертве последний танец перед казнью. Тэхён понимает, что попал в ловушку. Но бежать он не хочет.       Он пугает; пугает не только своим обворожительным видом, но в первую очередь своими словами и сумасшедшими глазами, которые кажутся такими до ужаса красивыми и притягательными. Увидеть в живую ярко-жёлтую радужку было очень нелегко, скорее невозможно. Чонгук это понимал и знал, что не каждый мог позволить себе показать своё истинное лицо на улицах этого города, но это было так прекрасно, словно смотришь на свинец из золота и украсть хочешь, спрятать от глаз людских, чтобы никто никогда не видел такую драгоценность. В его глазах плескались осколки тёмной ночи, отблески ада и обещание рая. В них можно утонуть, забыв обо всём.       Чонгук, словно тень, крадущаяся во тьме, бесшумно, полностью обходит сидящую фигуру со спины, при этом нарочно продолжает задевать своей ладонью чужую одежду, пропуская в мыслях, что и до тела не прочь добраться. Он не понимает, что с ним и что им движет совершая все эти действия, но он точно уверен в одном, что его тянет к этому Инквизитору. Безумное влечение, граничащее с одержимостью. К тому, кто может без проблем устроить над ним казнь, но разве он противится этому?       Нет ничего лучше, чем быть убитым в этих руках, и он хочет засмеяться от своей глупости и от своей несдержанности по отношению к этому человеку. Этот абсурдный, тёмный юмор судьбы, когда палач становится желанным возлюбленным. В этом извращённая красота.       Чонгук не боится ни смерти, ни людей, что на ранг выше него, но ходить по острию лезвия ему нравится намного больше, и он без угрызения своей совести всё продолжает это делать. Он будто играет с судьбой, зная, что та всегда проиграет. Это заставляет задержать дыхание настолько сильно, что и порыва воздуха не хватит, чтобы отдышаться. Он впервые что-то неземное чувствует в своей грёбаной нечистой душе и не знает даже, каким словом это обозвать. Никто и не знал, что у него на душе, заблокировал все пути и пройти никому не даёт, стоит на своём, боится кому-то постороннему довериться. Он словно заковал сердце в броню, опасаясь даже малейшей царапины. Каменная стена вокруг сердца начинает давать трещины от одного взгляда. Взгляда, который проникает сквозь тьму, робко тянясь к свету, что давно угас.       Музыка сменяется, и в зале снова нарастает тягучая атмосфера, танцоры, как хищники, выходят на свою охоту, а смертным лишь подай стакан с чем-нибудь покрепче, дабы успокоить свои взъерошенные мысли. Огни приглушённо затухают, и по ногам медленно протекает серый туман из театрального дыма. Дым стелется, словно призрачная река, уносящая в мир искушений, где нет места морали и сомнениям. В этом мире лишь инстинкты правят бал, а разум — лишь жалкий зритель. Артисты подходят к людям чуть ли не впритык и выбирают свою мишень для парного танца, испепеляя взглядом. В их глазах — голод, от которого не сбежать, и обещание греха, от которого невозможно отказаться.       Это был первый раз за всю историю этого театра, когда участники представления так близко взаимодействовали со своей такой заинтересованной публикой, жаждущей зрелища, но боящейся быть его частью. Желание и страх смешались в воздухе, образуя терпкий, пьянящий коктейль. Коктейль, который отравляет душу, но дарит мимолетное забвение.       Raphael Lake & Royal Baggs — A Thought Is Haunting Me       Оборотню и думать не пришлось, кого бы ему пригласить на танец, как только он увидел эти знакомые черты лица, эти глаза, полные тёмной тоски, и этот приятный запах, словно запретный плод, он сразу же понял, что шанса упускать нельзя. Он ласково протягивает ладонь к своему спутнику, словно кот, крадущийся к своей добыче, которому подарили новую игрушку в форме мышки, и ответного жеста ожидает, затаив дыхание, который не заставляет себя ждать. Пальцы дрожат от нетерпения, предвкушая прикосновение, словно перед прыжком в бездну.       Тэхён оглядывается вокруг себя и потерянно смотрит на старших коллег рядом с собой, которые только и прыскают себе в кулаки, при этом толкая беднягу вперёд, прямиком в лапы монстра. Ждут так называемого представления. Жадные взгляды окружающих, алчущие зрелища грехопадения.       Он судорожно протягивает руку вперёд, и, словно по иронии судьбы, лапы оказываются настолько приятными на ощупь, что и отпускать их вовсе не хотелось. Танцор, как того и ожидалось, берёт всё в свои сильные руки и притягивает юношу к себе, свободной рукой будто намеренно задевая на его удивление тонкую талию. Тэхён совсем не был маленького роста, он всего лишь уступал ему на несколько сантиметров, но их телосложения выдавали друг друга. Как хрупкий цветок и грозовая туча.       Чонгук — оборотень, он выше, сильнее и, самое главное, опаснее, его близость опьяняет, но каким-то чудесным образом забывает об этом и ступает наперекор всем прописанным правилам в завете, не обращая внимания на самый первый пункт в этом списке. Опасность лишь подливает масла в огонь запретного желания. Запретный плод сладок… и смертельно ядовит.       Чонгук впервые в своей жизни старается не спугнуть, старается дать совет, как вести себя и не сделать больно, потому что человек напротив что-то внутри него вызывает, что-то неописуемо страшное. Непозволительное. Нежность в голосе — неслыханная роскошь для зверя, словно он разучился рычать. Он двумя ладонями касается чужих и в реверансе перед ним кланяется, позволяя приручить себя, и юноша не медлит. Он будто боится, что в чужой паре вот-вот окажется, и только сам тянется к крепкому телу напротив себя. Отчаянная попытка найти спасение в объятиях дьявола, в тепле, которое обжигает, как пламя ада.       И Чонгук позволяет с собой так поступать, Тэхён — его инструмент, его послушная тень, что решилась в эту минуту стать его матадором. Он разрешает тому поиграть в непокорность, пока есть на то время и силы у каждого из них. Тонкий фарс, где роли палача и жертвы постоянно меняются. Инквизитор чувствует над танцором обманчивую свободу и власть и очень сильно ошибается, если думает, что будет вести так всю игру. Так и происходит, когда чужая рука резко тянет на себя, а лицо напротив при этом довольно ухмыляется; зверёк наконец-то в клетке, а тому лишь позлорадствовать. Хищный оскал намекает на истинную расстановку сил.       Тэхёну неловко от подобной близости; он никогда прежде не стоял так с кем-то, да и в мыслях себе позволить не мог такое распутство, как он считал, как его воспитывали по цековским суждениям и правилам. Оковы морали, что сдавливают грудь, не дают дышать. Он задыхается в атмосфере греха. Он чувствует своим затылком, как на него все смотрят, как его все обсуждают, и голову поднять боится, боится быть осужденным, ровно до того момента, как чужая ладонь его лицо за подбородок приподнимает, заставляя в свои очи заглянуть, будто всю душу рассмотреть хочет и всю подноготную узнать собирается. Пронизывающий взгляд, обнажающий самые тёмные уголки души. Это не танец — исповедь, вырванная с кровью из самой глубины его существа.       И он боится этого, не хочет идти на контакт и как-либо расслабляться, что заставляет Оборотня померкнуть там же и в своих действиях усомниться. Тревога липкой лентой сковывает его сердце, напоминая о хрупкости человеческой жизни перед лицом тьмы. Мрак, который притягивает своей глубиной.       Чонгук ослабляет свою хватку и руки старается свои расслабить, чтобы человеку было удобно в этот самый момент, чтобы тот понял, что находится в безопасности, и больше не боялся его. Ведь никто не посмеет тронуть его рядом с ним, иначе зверь глотку каждому перегрызёт, да на кусочки разжует своими острыми зубами, чтобы для каждого это стало самым ценным уроком. Ярость, клокочущая внутри, готова вырваться наружу. Его взгляд, обычно холодный, смягчился, словно растопленный лунным светом. В помещении смешалось всё, начиная от мыслей, заканчивая партнёрами по танцу, и теперь идея Чимина разнообразить всё именно таким образом больше не кажется никому сумасшедшей, даже самой Амиции, которая стоит поодаль от сцены и наблюдает за порядком в зале, готовясь сразу же прийти на помощь, если вдруг это кому-то понадобится. Тень подозрения, однако, не покидала ее глаз, она чувствовала надвигающуюся бурю.       Они останавливаются и стоят так, кажется, вечность, стараются услышать ритмы своих сердец под всеми слоями музыки и других шумов. У них это получается, и Чонгук опять-таки начинает наступать, но несильно, медленно, хочет прочувствовать смертного со всех сторон, и чтобы тот, самое главное, вновь не испугался. Он не может допустить ещё одной ошибки. Воспоминания о прошлых потерях, словно осколки стекла, ранили его душу. Боль, которую он носит с собой, как напоминание.       И Тэхён принимает. Принимает ту ласку, которую хочет передать ему Оборотень через теплые прикосновения, и жмурится до маленьких белых пятнышек, потому что ему нравится. Сладостное ощущение падения в пропасть. В этот момент он был готов поверить в любые сказки, лишь бы удержать это ощущение. Чонгук обходит юношу и всячески дотрагивается до закрытых участков тела, будто ненароком, но лишь забавляется и продолжает свое дело. В этих прикосновениях таилась не только игра, но и жажда близости. Голод, что терзает его изнутри.       Берёт за тёплую ладонь и кружит того, будто на светском балу находится, и лишь искренне смеется со всего этого, он расслабляется, словно снял с себя тысячу цепей, пропитывается чужой энергией и первый раз за несколько недель рад, что не утопил самого себя в своей же купальне. Чонгук притягивает пленительное тело ближе к себе, но теперь не так резко, как это было, а затяжно, так, чтобы голову сносило, и её начинает сносить, да так, что каждому дурманит сознание. Запретный аромат влечения пьянил их обоих.       Одному от ощущений, испытываемых первый раз, другому — от чужих эмоций, которые стали в одну минуту самой необходимой для него вещью. Искорка жизни в мёртвом царстве. Это была искра, вспыхнувшая в кромешной тьме их существования.       Но всему приходит конец, и конец наступает ровно тогда, когда голоса на сцене затухают, а в зале подключается основной свет, и надо бы отойти друг от друга, забыть, что только что здесь было, но никто из них не может, будто приросли к полу и отцепиться не могут. Реальность, грубая и жестокая, настойчиво возвращала их в свои объятия. Мир, который они так хотели бы забыть, вновь заявляет о своих правах.       — Ты с ума сошёл? — Чимин отталкивает Чонгука от смертного и за руку хватает, при этом как-то странно оглядываясь по сторонам, стараясь не выдавать свой страх наружу, но, кажется, не справляется и уводит Оборотня куда-то вглубь театра, проходя через бесконечные лабиринты залов, чтобы дать тому несколько наставлений и чтобы никто не заметил их. Они проходят в одну из пустых комнат, где Чонгук, будто осознавая всё происходящее, берётся за голову и улыбается облегчённо. — Я бы не стал на твоём месте улыбаться. — В его голосе звучал отчаянный шёпот, пропитанный страхом и предостережением. В полумраке комнаты страх Чимина казался ещё более осязаемым, словно густой туман, готовый поглотить их обоих.       Чимину сейчас совершенно не до шуток, сердце его израненное кровоточит, он, как и многие другие, уже потерял одного из товарищей, ещё одной такой же потери он не сможет вытерпеть, эта ноша будет для него слишком тяжёлой, душу раздавит от горя. Всё, что происходит здесь, в этом мире, незаконно и неправильно, но им недозволенно жаловаться, их рты должны быть закрыты, словно зашиты грубой нитью страха. Кровь товарищей, словно черная краска, въелась в их память, оставляя вечный отпечаток вины и бессилия, напоминая о цене молчания.       Это правило, которое никто и никогда не отменит, высеченное в камне тирании, а чтобы остаться в живых, они должны повиноваться власти, или та их обезглавит — вот, что должно быть на первом месте у каждого, но Чонгук об этом не думает и не хочет; он только что смог вкусить запретный плод, запятнанный ядом, но манящий своей сладостью, и он оказался настолько сладким, что остальное его никак не должно касаться. По крайней мере, не на его смене, когда тьма немного отступает.       Чонгук лишь молчит, губы его дрожат от несмелых воспоминаний, он в одну минуту все свои слова забыл и описать своих чувств не может. Он в душе и мыслях своих еще там, в том зале, где был с тем человеком, который касался его рук, и из его губ снова вырывается вздох с улыбкой, не осознавая, что каждый такой вздох приближает их к бездне. Он касается ладонью своего сердца и ритмичный стук чувствует, и лишь глаза прикрывает, а Чимин его и тревожить не хочет, знает, что с тем происходит, и бояться еще больше начинает. Он видит в этом лишь безрассудство и надвигающуюся бурю, знамение беды на горизонте. В мечтательном трансе Оборотня Чимин видел только грядущую катастрофу, предчувствие сдавливало ему горло, как ледяная рука, готовящаяся к удушению.       Он немедленно должен об этом Юнги доложить, потому что тот сможет предотвратить что-то страшное, что-то грядущее, затаившееся в тени, и, возможно, смертельное. Чимин давно начал подозревать, что с их другом происходит что-то неладное, но до конца каждый из них ничего не мог предположить. В чужой разум не заглянешь, и это было действительно проблематично, словно ходить по минному полю с завязанными глазами, потому что, возможно, там и скрывалась истинная проблема такого поведения.       В этом лабиринте лжи и секретов каждый шаг мог стать последним, а истина была бы похоронена под толстым слоем страха.       Именно поэтому без лишней помощи не обошлось, и Чонгуку в конечном итоге запретили выходить в зал для продолжения концертного шоу, что послужило для каждого не больше, чем ошибкой, фатальной трещиной на хрупком льду надежды, ибо не было ничего хуже Оборотня, который находился в ярости и требовал каждого отойти у него с дороги. Запрет стал искрой, поджегшей фитиль гнева в сердце Чонгука, превратив его в опасного зверя. Это превращалось в цирк, где волк оказался запертым в клетке. Клетке из непонимания и страха. Железная хватка страха сковывала их всех, лишая возможности увидеть в Чонгуке не чудовище, а друга.       — Я требую, чтобы вы все сейчас ушли и дали мне наконец пройти, — он стоял напротив нескольких сотрудников, которые были его братьями по стае, так он, по крайней мере, думал, с отчаянной верой, что его поймут, пока те же не оказались на стороне Амиции и не преградили ему путь обратно к человеку, который сейчас сидит и ждет его, выискивая своими большими глазами. В глазах — немой вопрос и растущая тревога. В преданных глазах товарищей Чонгук видел лишь отражение собственного бессилия и растущую пропасть между ними, словно стена, разделяющая их прежнюю близость.       — Нет, ты никуда не пойдешь. Твоя смена на сегодня закончена, не выводи меня ещё больше, не испытывай мое терпение, Чонгук.       — Я не сделал ничего плохого! — Голос дрожит, выдавая непонимание, каждое слово — как осколок разбитой надежды.       — Ты выбрал для танца не того, кого нужно, или ты до конца этого понять не можешь? — Амиция непреклонна, её лицо — застывшая маска гнева и разочарования, она сама дала своим танцорам разрешение на такую вольность, но чувство меры надо знать. Чонгук был последним, кого она могла отчитывать прямо сейчас перед всеми, и она до конца поверить не может, что тот сделал. В холодных глазах Амиции Чонгук видел лишь отражение системы, безжалостной и неумолимой, готовой перемолоть любого, кто посмеет отклониться от правил.       — Я не сделал ошибки, не делай из меня виноватого! — он на крик неосознанно переходит и пытается то ли ей, то ли самому себе доказать, что не причастен ни к чему плохому, что его действия были чисты и искренни. В его словах — мольба о понимании, отчаянная попытка оправдаться. Он до конца себе верить хочет, хочет быть уверенным в том, что его разум не покинул его, и он продолжает за себя всю ответственность нести. Отчаянный крик Чонгука разносился по коридорам театра, эхом отражая его внутреннюю борьбу и страх потери контроля над собой, предвещая неминуемую катастрофу, которая вот-вот разразится над его головой.       — Всех, но не инквизиторов, Чонгук! — крики от этой беседы перерастают в удушающий шум; кто-то уходит, чтобы продолжить выполнять свою работу, кто-то всё так же продолжает стоять и наблюдать за новой ссорой между Хозяйкой и её сотрудниками. Каждый вздох наполнен напряжением и любопытством, словно в ожидании кровавого представления. — Ты слышал, что я сказала. Не подходить к людям церкви, кем бы они ни являлись. Ты ослушался меня, я не стану лишать тебя денег, потому что твоё наказание будет другим: ты больше не выйдешь туда за сегодняшний вечер.       Оборотень начинает завистливо смеяться с данных слов. В его смехе слышится горечь, как будто он пытается не обращать внимания на то, что неизбежно. «Это не может быть ничем, как просто шуткой», — думается ему, но ни одна мускула на лице Хозяйки не дрогнула. Её слова звучат, как приговор. Её стальной взгляд не меняется, а губы даже не кривятся в очередную усмешку. Чонгук понимает всю серьезность, когда его закрывают в пустой комнате, вероятно,на ключ, потому что ручка от двери никак не двигается от его напора и всей силы, что он старательно прикладывает. Внутри — лишь холод и тишина, вязкая и гнетущая.       Он срывается на рычание и пытается сбить дверь с петель, но та никаким образом не поддаётся и не собирается этого делать. Дерево стонет, но держится, словно насмехаясь над его бессилием. В каждой трещине слышится издевка, каждое сопротивление — удар. Магия ему недоступна, не подвластна, и он остаётся гнить там до следующего утра, совершенно никак не сомкнув свои глаза. В полумраке комнаты его взгляд мечется в поисках спасения, но находит лишь отражение собственного ужаса. Все мысли заняты лишь одним человеком, и он мысленно просит его о прощении, что смог оставить, что не попрощался с ним должным образом.       В каждой мысли — его образ, его тепло, размытое и далекое, как воспоминание о солнце в вечной зиме. Уповает всё на его милость и с тяжёлым вздохом на пол оседает, когда понимает, что за ним ещё долго никто не придёт. Капли отчаяния падают на грязный пол, оставляя темные пятна, словно слезы безысходности.       Амиция права: эта пустота и неизвестность стали для него самым страшным наказанием. Каждый час тянется как вечность, наполненная шёпотом его страхов. Каждый удар сердца отзывается болью, глухой и мучительной, как эхо в каменном склепе. А Чимин по ту сторону будет надеяться, что всё сделал правильно.       В его руках невидимая нить судьбы — и он верит, что оборвал её навсегда, обрекая обоих на вечную тьму одиночества.