Колючка и липучка

***

Солнце жарит так, что по красивому лицу блогера нескончаемым потоком течёт пот. Периодически он пытается его стереть майкой, но помогает это совсем ненадолго. Вот уже второй час он складывает эти чёртовы дрова под специальный навес. Утончённые длинные пальцы, непригодные для тяжёлой работы, все в занозах, но он терпит, хоть в душе молится всем известным богам, чтобы у этого робота, мать его, Колючки Чонгука, иссякли силы. Вот только хрен там плавал. Этот альфа, похоже, не убиваем. Машет и машет своим топором, словно тот вообще ни черта не весит, а гора из наколотых поленьев только увеличивается. Тэхён дико устал, внутри всё трясётся, словно внутренности кто-то взбивает миксером, особенно учитывая его состояние после вчерашних возлияний. Ему бы лечь, полежать, минераловцев холодных испить, а не вот это всё. Чертова «Килька», чертовы альфы, чертов дурацкий план по соблазнению. А главное — чертова самоуверенность, что всё получится. Вот только ни хрена не получается прямо с того момента, как они с Чимином сюда приехали. Всё ведь должно было быть не так. Это он тут красивый, неприступный, богатый, известный и у его ног должен был ползать этот колючий альфа, вымаливая прощение за свои слова. А по итогу что? А по итогу: мало того, что он опозорился перед ним уже не один раз, так ещё и наворотил всякого, что теперь приходится эти дурацкие дрова таскать в каких-то непонятных обносках, терпеть адскую жару и молчание этого Колючки. Да, да, Чонгук молчит всё это время, лишь иногда бросая снисходительные взгляды, видя, как омега уже пыхтит от усталости. А Тэхёна это дико раздражает. Он вообще-то поговорить любит, и ему дико хочется что-нибудь сказать, но он не будет. Сдерживается. Раз альфа желает поиграть в молчанку, так тому и быть. Не услышит от ненавистной липучки и слова. А Чон молчит не потому, что не хочет разговаривать, а потому, что думает. Думает, как мог вляпаться в липучку Кима по самые уши, и что теперь со всем этим делать. Потакать плану Кима он не собирается, особенно после ночных признаний. В его голове медленно рождается план, как сделать так, чтобы Тэхён в него тоже по уши… В то, что тот до сих пор к нему что-то испытывает, ясно для альфы, как белый день. Ну, не будет человек строить такие грандиозные планы, если ничего не чувствует. Только вопрос: что это за чувства? Любовь? Ненависть? А может всё вперемешку? Физическая активность в виде колки дров очень способствует мыслительному процессу, и, наконец, наметив для себя минимальный план действий, решается начать его осуществление. Тэхён набирает очередную охапку проклятых дров и уже делает несколько шагов к навесу, как слышит за своей спиной: — Скажи, Липучка, ты правда не злишься на меня за те неприятные слова пятилетней давности? Или, может, специально приехал сюда, чтобы отомстить мне? Влюбить в себя и бросить? Я ведь прав? — Чонгук идёт ва-банк. Пусть Ким знает, что он в курсе его планов. — Что? — Тэхён замирает на полпути. Пиздец! Его так легко раскрыли, хотя он толком ещё ни хрена не сделал. — Я? Нет! Я здесь не за этим. Я приехал помочь деду, потому что он позвал. А тебя… Тебя я давно простил, мне кажется, я уже это говорил, — врёт. Потому что, а как по-другому? Признаться в том, что Чон прав, значит выставить себя ещё большим идиотом. О том, что ночью в пьяном угаре изливал на голову альфы все свои любовно-ненавистнические эмоции, омега, конечно же, не помнит. — Значит, твоя влюблённость в меня тоже прошла? — хитро щурится Чонгук, а Тэхёну совсем не нравится этот прищур. — Дааа… Давно прошла. И вообще, глупо это всё было. По-детски, — совсем неуверенно тянет он. К чему вообще все эти вопросы? Уж лучше бы этот Колючка и дальше молчал. — Вот как? Значит, если я тебя сейчас поцелую, то ты вообще ничего не почувствуешь? — Ааа?! — Тэхён настолько ахуевает от этого вопроса, что все чурки из его рук валятся на землю. А точнее, на его босые ноги в резиновых шлёпках, также выделенные хозяином дома, потому что туфли от «Гуччи» погибли в неравной борьбе с огнём и человеческой неадекватностью. Одна дровина прилетает точно по мизинчику, а это, как всем известно, пиздецки больно. Омега, взвыв, хватается за повреждённую конечность, упав на землю, а из глаз непроизвольно текут слёзы. Чертов Колючка со своими идиотскими вопросами. Чонгук всаживает колун в колоду и на корточках присаживается рядом, пытаясь оторвать чужую руку от больного пальца. — Дай посмотрю, горе луковое, вдруг сломал? — он аккуратно осматривает повреждения, на что Ким всё равно морщится. — Ничего страшного, всего лишь ушиб. Жить будешь, Липучка. Сейчас лёд приложим, и всё пройдёт, — и улыбается, стирая с чужого лица слезинку. Затем поднимается и уходит в дом за льдом. Через несколько минут лично держит пачку замороженных брокколи на ноге омеги и задумчиво смотрит в глаза напротив, отчего Тэхёну становится неловко. Что это за взгляды? Что за вопросы? Что вообще происходит? — Ты, кстати, так и не ответил на мой вопрос, — Чонгук смотрит ещё пристальней, а у Тэхёна сердце начинает сильнее скакать, как попрыгунчик, брошенный на пол, и давление вот-вот ебанёт за двести, а ему ведь всего двадцать четыре. Толком и не пожил ещё. Не успевает он ничего ответить, как чувствует чужие губы на своих. Если до этого момента он старался убедить самого себя, что ненавидит этого альфу всеми фибрами души, а сексуальное и другое там притяжение — лишь отголоски прошлого, то сейчас этот тщательно выстроенный замок самообмана рухнул, как карточный домик. Он по-прежнему влюблён в этого Колючку, и по-прежнему так же сильно. Пиздец, пиздец и ещё раз пиздец! Приехал отомстить, называется, и снова здорова! Чонгук целует осторожно, без напора, словно изучая чужую реакцию, и, кажется, ему нравится то, что он чувствует. Ему отвечают. Это до чёртиков приятно. — Да чтоб ты провалился, гад шепелявый! Извращенец чёртов! Упырюга кучерявая! — интимный момент прерывают громкие крики Чимина, вырулившего откуда-то из-за угла дома. Пак красный и злой, как сам дьявол. — Как вообще можно было предложить мне, приличному омеге, такое. Козлина похотливая! Следом за ним появляется абсолютно растерянный Мин, держась за покрасневшую щеку. Ему явно прилетела нехилая пощёчина. — Да что я такого сказал, клубничка? Парочка мгновенно прерывает поцелуй, буквально отскочив друг от друга на приличное расстояние. Не хватало ещё лишних вопросов, тем более что и сказать-то нечего, потому что Тэхён и себе пока точно не может ответить, что это сейчас такое произошло между ним и Чоном. — Нет, Тэ, ты посмотри на этого придурка! Он ещё спрашивает. Я что, похож на шлюху? — Чимин негодует. Одно дело терпеть насмешки от этого до зубного скрежета бесящего альфы и мечтать отыметь его грязный рот, и совсем другое, когда он прямым текстом предлагает прокатиться ему верхом на своём «малыше». — Мы уходим, Тэ, из этого гнезда разврата, — гордо тряхнув блондинистой чёлкой, хватает Кима за руку и тащит к воротам, даже не замечая, что друг хромает. — Да я ни хрена не понимаю! Чего я сделал-то? — Мин делает попытку их остановить, но Чимин делает вид, что не слышит его. Юнги ничего не остаётся, как выпустить тяжёлую артиллерию. Вернее, достать свой телефон и угрожающе крикнуть в спину удаляющимся омегам: — А ну стоять, блоХеры! Вы не можете уйти или забыли про компромат? Дедуля Чхве сказал, чтобы мы нагрузили вас работой до самого вечера. — Перевоспитательный процесс ещё не закончен, да и просто он не хочет, чтобы этот омега уходил. Влюбился в эту строптивую клубнику по самые помидоры. Пак резко останавливается, а затем разворачивается и идёт назад, оставив Тэхёна стоять на месте. Подходит к альфе и пристально смотрит в лицо, а затем шипит, как медуза Горгона: — Чхать мы хотели на этот компромат! — а затем и вовсе выхватывает гаджет из рук Мина и зашвыривает его точнехонько в центр навозной кучи, находящейся возле сарая. — Шантажируйте и катайте на своих «малышах» каких-нибудь других наивных дурачков. А мы — сваливаем. Чао, эксплуататоры! Снова гордо идёт к воротам и всё же утаскивает находящегося в полной прострации от всего происходящего Кима за их пределы. — Ну и чего эта фурия взбесилась? — хмыкает Чонгук, глядя, как друг палкой от метлы пытается достать свой телефон из навоза. — Да не знаю я, — бурчит Мин. — Нормально вроде всё было. Я его на поле с клевером отвёл, чтоб ушастикам к вечеру зелени собрал. Эта заноза так радостно визжал, когда его увидел, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. Даже сказал, что обязательно устроит на нём фотосессию. А когда я сказал, что разрешу ему мелких крольчат самому покормить и в руках подержать, если он, конечно, не повторит свой ночной перформанс с их освобождением, даже обниматься на радостях полез. Ну, я, в общем, расчувствовался, размяк и ляпнул, что вечером покатаю его на Малыше. Мог, конечно, и на Буране, но Малыш — конь более покладистый. А он вдруг взбеленился. По морде мне съездил. Рука у него хоть и маленькая, но капец, какая тяжёлая. Не омега, а настоящая фурия! Ну ничего, я эту клубничку всё равно приструню. Не будь я — Мин Юнги! Мне, укротителю со стажем, в цирке и не таких диких кисок приходилось укрощать, — он трёт всё ещё горящую огнём щеку после оплеухи и смотрит, как Чонгук, сложившись пополам, смеётся в голос так, что на глазах выступают слёзы. — Да чего ты ржёшь? Что я не так сделал-то? — Бля, Юн, ну ты и лошара! — Гук даже икать начинает оттого, что Мин не понимает, в какую нелепую ситуацию попал. — Да он не про лошадь подумал, а про то, что у тебя между ног. Пикапер из тебя, дружище, ей-богу, отстойный. — Ебать, и правда лоханулся. Да я о таком и не думал даже, черт! Похоже, придётся пойти и объясниться. Хотя, знаешь, на своём «малыше»… — Мин многозначительно покосился на свой пах, — … я бы его тоже прокатил. Да хватит уже ржать! Ну, облажался чутка, с кем не бывает? Ты вон так облажался, что тебе даже через пять лет мстить приехали, — не выдержав чужого ржача, Юнги пнул-таки лучшего друга в бок. Не, а чё? Ему одному должно быть больно, что ли? — Ну, я над этим уже работаю, — Чонгук глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться и привести дыхание в норму. — Думаю, никакой мести не будет. А вот парень у меня в ближайшее время — да. Мне кажется, что не так уж и сильно он меня ненавидит, — и мысленно улыбнулся, вспомнив мягкие сладкие губы и сбившееся от поцелуя дыхание омеги.

***

Тэхёну не спалось, в отличие от Чимина, который, навернув на ночь дедулиного клубничного самогона для успокоения разбушевавшихся нервов, после неприличных предложений одного кучеряво-шепелявого альфы, дрых без задних ног на соседней кровати. Ким размышлял о том, что произошло днём и о своих накрывающих чувствах. Зачем Чонгук его поцеловал? И зачем он ответил? Неужели этот альфа к нему что-то чувствует? Или, может, это тоже своеобразная месть в ответ на его несостоявшуюся? Всё стало слишком сложно. Пока он размышлял, в окно раздался тихий стук. Тэхён даже подумал, что ему показалось. Ну кому ночью нужно стучать в их окно? Но стук раздался снова. Пришлось подняться и выглянуть. Под старой яблоней, оперевшись на ствол, стоял предмет его душевных терзаний с широкой улыбкой на губах и зажатым в руке букетом ромашек. — Привет! — ещё шире улыбнулся он. — Знаю, что поздно, но, кажется, наш разговор не закончен. Не хочешь прогуляться? Тэхён открыл было рот, чтобы отказаться, но не смог. Глупое, влюблённо трепыхающееся сердечко не дало этого сделать. Всё, на что его хватило — это улыбнуться в ответ и кивнуть, соглашаясь на ночное свидание. А что это свидание было слишком очевидно. Ну, кто приходит просто для разговора с цветами? Немного прихорошившись и одев брючата поуже, так, чтобы поразить альфу в самое сердце и не только, вышел из дома, где его уже ждал бесшумный внедорожник Мина. Чон молча вручил ему букет, а затем, усадив омегу на переднее сиденье, повёз в неизвестном направлении, снова молча. Через полчаса они приехали на окраину поселения, где находилась ферма Юнги. Точнее, на то самое поле с клевером, где в самом его центре был расстелен плед, горел электрический фонарь, стояли незамысловатые закуски и бутыль домашнего вина. — Не дорогой ресторан, к которым ты, наверное, привык, но я старался, честно, — Чонгук помог Тэхёну сесть. Сама галантность — ни дать ни взять. — Ну и зачем всё это? — Кима потихоньку накрывала паника, ведь мотивы этого до умопомрачения соблазнительного альфы были совершенно непонятны. — А разве неясно? Это свидание, хотя я так и не получил ответ на свой вопрос, — Чон уселся непозволительно близко и снова включил этот свой нечитаемый пристальный взгляд. — Ты мне нравишься, Липучка. Можно даже сказать, я влюблён в тебя. Может быть, я немного поздно это осознал. Прости меня за это. Я был таким придурком, когда наговорил тебе всё это тогда, пять лет назад, ведь уже тогда ты мне нравился. Всё это время я хотел извиниться, даже к дедуле Чхве приходил, но ты больше не приезжал, а узнать твой адрес в Сеуле не решился. Струсил. За это тоже прости. И если ты сейчас скажешь, что больше ничего не чувствуешь ко мне, и я зря всё это затеял, мы уедем, и наши пути окончательно разойдутся, а если всё же… — договорить он не успел, потому что Ким притянул его к себе и поцеловал. Зачем? Потому что с самого начала это было очевидно. Хотел ли Тэхён мести? Определённо. Но этих слов подсознательно хотел сильнее. Все эти годы ждал. И теперь окончательно простил, да и не смог бы по-другому. Поцелуй вышел не такой, как там, на ферме. Глубоким, страстным и до сумасшествия болючим. Пусть маленькая, но всё же месть. — Ты тоже прости меня, Гуки. Я обманул. Я и правда вернулся, чтобы отомстить. Ненавидел тебя дико. Хотел доказать, что я не никчёмная липучка. Заставить влюбиться и мучиться так, как мучился я. Да черт, ради этого я прошёл тысячу кругов ада, чтобы стать тем, кем являюсь сейчас. Но сегодня понял, что не смогу. Не смогу мстить. Не хочу, — Тэхён, наконец, оторвавшись от искусанных губ, упёрся лбом в лоб альфе и зашептал: — Ты спрашивал: остались ли у меня к тебе чувства? Я снова соврал. Все эти годы они никуда не уходили. Временно затаились в глубинах моего сердца — это да, но когда я вновь тебя увидел на той дороге, они выкарабкались наружу и, кажется, возвращаться обратно в своё пятилетнее убежище не собираются. Наверное, я опять много болтаю, да? — вздохнул он, чувствуя, как его шею осыпают поцелуями. — Да болтай на здоровье. Честно говоря, я дико скучал по этой болтовне. Пришлось даже Мингю на работу взять, потому что по болтливости он напоминал тебя, — руки альфы уже пробрались под рубашку Кима и по-хозяйски гуляли там, изучая каждый миллиметр гладкого тела. Тэхён плавился в сильных руках. Он ещё много чего хотел бы сказать, но мысли путались, а дыхание окончательно сбилось. Всё потом. У них ещё будет время. А пока… Пока — обжигающие поцелуи, руки, пытающиеся стянуть узкие брюки. И нахрена омега их надел? Альфьи губы на стоящем члене. А затем и сам альфа, толкающийся в разгорячённое нутро, после доводящeй до сумасшествия растяжки. Безумно хорошо! Так что на чонгуковой спине наверняка останутся глубокие борозды от ногтей и следы зубов на плечах. Взрывной оргазм, накрывший с головой. И нежные объятия с бесконечными признаниями друг другу о нахлынувших чувствах. Колючка окончательно сдался своей Липучке. Главное, чтобы Юнги не ввалил им пиздюлей за помятый клевер.