Сто имён одной воровки. Часть II

      Дверь закрылась с протяжным, сводящим зубы звуком, отдалённо похожим на предсмертный вопль древнего чудища, и стукнулась об косяк так, как, наверное, стучит крышка гроба. Гиллеар прикрыл глаза, потёр переносицу и поморщился. В правом виске лениво зарождалась боль, пока что едва ощутимая, похожая на ритмичные уколы тонкой иглы, но обещавшая вскорости разыграться и отнять всякую надежду на сон, а прокушенную ладонь нещадно дёргало.       Профессор Ливарий в их бытность в Мидделее рассказывал, что укус человека по своей опасности схож с укусом змеи, мол, во рту у людей обитает слишком много «болезнетворных микроорганизмов», могущих вызвать гниение плоти. Эти самые «микроорганизмы» были коронным словом профессора, правда, только его одного — теорию эту в Мидделее больше, кажется, никто всерьёз не воспринимал. А вот Ливарий всех буквально задрал этими микроорганизмами. Всё приставал к студентам-чародеям с просьбами помочь с доказательством его теории, создать некое магическое приспособление, способное их рассмотреть. Они даже пытались соорудить нечто такое, но, когда очередной эксперимент закончился неудачей, разбитыми окнами в лаборатории и подпалёнными штанами одного из ассистентов, прекратили. Так что в существовании этих ливариевских микроорганизмов Гиллеар может и сомневался, а вот в том, что яда на зубках этой девочки в избытке, был уверен.       Закончив обрабатывать раны, он перетянул ладонь чистой полотняной лентой, закрыл флакон со спиртовым раствором и, опираясь о стену, поднялся на ноги. Осмотрелся по сторонам и тяжело вздохнул. О нанесённом ущербе не хотелось даже думать — лаборатория выглядела как курятник после визита лисы. Гиллеар пнул носком сапога обломки одного из не переживших этого механизмов и горько усмехнулся. Нет, право слово, расскажи кто, он бы в жизни не поверил, что столь тщедушная девчонка способна так набедокурить. Впрочем, это всё пустое.       Он обошёл стол, старательно игнорируя чёрный провал зеркала, убрал флакон и бросил взгляд на пару лежавших на полке унимающих боль амулетов. Они могли бы помочь справиться с надвигающейся мигренью, но вместо того, чтобы взять один из них, Гиллеар потянулся к почти пустой бутылке серенгарского брейля, которого осталось как раз на один бокал. Нет, чтобы погрузиться в благостное беспамятство, этого не хватит, но в его покоях есть ещё нераспечатанная бутылка, а в погребе — так целый ящик. Алкоголь, конечно, не спасает от боли, не решает проблемы, не приносит облегчения, всего-то даёт мнимую отсрочку — но иногда без него жизнь кажется столь омерзительной, что делать каждый последующий вдох почти невыносимо.       Он поставил стакан на стол и уставился на лежавший перед ним гемагик. Нет, если бы эта девочка — ах да, простите, любезная госпожа в заношенных штанах просила так её не называть! Так вот, если бы она была чуть более сведущей в магии и знала о свойствах этого камня — никогда бы не позволила ему здесь остаться. Скорее всего, растоптала бы в мелкую пыль каблуком своего сапога. И непременно добавила бы какое-нибудь ругательство, включавшее в себя слово «дерьмо». Но сделать это всё же не догадалась.       Он коснулся камня подушечкой указательного пальца, так легко, словно тот в ответ мог его укусить или ударить молнией. Ничего такого, конечно, не произошло, но Гиллеар всё же отдёрнул руку. Стоило прямо сейчас разбить этот камень, уничтожить зеркало и покончить со всем этим. Он сделал для неё всё, что мог, и даже больше, и, в конце концов, она сама сделала выбор. Вполне осознанный. Если девице угодно и дальше, рискуя головой и другими частями тела, услужливо исполнять поручения всяческих отъявленных мерзавцев, то кто ей может это запретить?       — Ниже Подземного мира все это, — пробормотал он и поднял бокал, стараясь не смотреть на чернильную мглу зеркала.       Нет, на сегодня с него хватит. Только старая добрая алкогольная интоксикация, вплоть до помутнения сознания и кратковременной амнезии. А лучше бы долгосрочной. Как жаль, что паскудное зелье забвения действует лишь на детей, иначе Гиллеар пил бы его галлонами.       За стенами башни уныло завывал ветер, а в унисон ему, можно было в том не сомневаться, вторили волки. Говорили, что раньше градоначальник Литца платил за волчьи шкуры и головы серебром, но последние несколько лет городская казна страдала от ощутимого дефицита, так что с наступлением зимы волки в поисках пропитания выходили из глубин леса всё ближе и ближе к обжитым землям. Оставалось только надеяться, что её конь окажется резвым и надёжным, а сама она поедет по главной дороге, не заплутает на лесных тропах, не выпадет из седла и не сломает шею. Хотя, конечно, какая ему разница? Пусть делает, что хочет, она же не маленькая, несмышлёная девочка и вполне способна сама принимать решения. И нести ответственность за свои поступки тоже.       Впрочем, с последним и у него самого были большие проблемы.       Гиллеар вернул бокал на стол, так и не прикоснувшись к содержимому, и покачал головой. Нет, как бы то ни было, но злиться на неё и раньше не получалось, хотя девица чего только не натворила, а теперь и подавно. Теперь, когда он узнал, что она отнюдь не вольная пташка, по собственному желанию выбравшая своё рисковое, преступное ремесло, а выкраденный из гнезда птенец с подрезанными крыльями, под страхом смерти вынужденный служить каким-то выродкам. В свете этой внезапно открывшейся истины то, что он сделал, что втянул в порочный круговорот мести, без её ведома её же руками совершил то, что по-хорошему должен был совершить сам, да ко всему столь низко воспользовался её уязвимостью, становилось воистину чудовищным поступком. Непростительным. Так что рассчитывать на то, что она согласится принять его помощь, было сущей глупостью.       Помилуй Владыка, да он и сам не знал, что бы делал, если бы она и впрямь осталась. Не слишком-то умная, нахальная и неряшливая, повадками похожая на ощерившегося дикого волчонка девица, с жуткими манерами и выговором портового грузчика, она вызывала в основном жалость и что-то такое, чему никак не удавалось подобрать название. Пожалуй, он действительно мог бы ей помочь, если бы она только согласилась. В искупление всего того, что сделал, мог бы попробовать как-то устроить её жизнь. Как минимум урегулировать вопрос с этой гильдией мерзавцев, торгующих детьми и считающих тех своей собственностью. Заняться её манерами и образованием, да хотя бы организовать пристойный гардероб и найти расторопную горничную, которая взялась бы за её внешний вид.       А что потом? Собрать приданое и выдать замуж за более-менее приличного человека? Какой вздор. Стоило быть честным хотя бы с самим собой, меньше часа назад, когда она стонала в его объятиях, он ощущал себя счастливейшим из мужчин и желал только, чтобы это никогда не заканчивалось. И ни на миг не мог бы допустить, что она будет с кем-то другим.       То, конечно, было форменным безумием. Секундной слабостью, мороком, помутнением рассудка, да чем угодно ещё, причём в первую очередь с её стороны. Придя в себя, вернувшись из этого сладостного забытья, девица в момент вспомнила о всех его прегрешениях и о том, какого именно отношения к себе он заслуживает, и только её и видели. Ускакала мстить. Хвала Владыке, хотя бы штаны натянула, с голым задом-то совсем несподручно было бы.       Гиллеар поморщился и принялся тереть виски, силясь унять головную боль. Мысли о том, в какие неприятности способна влезть эта дурёха, разъедали разум, подобно кислоте. А он ничего не мог сделать. Наверно, он хотел бы её защитить, да вот только кого он обманывал? Он ведь не смог защитить сестру, не вступился за Айку, не уберёг Мелоис. Нет, впредь стоит держаться от неё подальше, если он не хочет воздвигнуть ещё одно надгробие на своём воображаемом кладбище. В конце концов, он ведь привык топить свою боль в вине и чем покрепче, и с этим тоже справится. И, может, наконец найдёт на дне бутылки достаточно мужества для того, чтобы навсегда покончить со всем этим и уйти вслед за любимой.       Мелоис… Он закрыл глаза и стиснул зубы, в бесчисленный раз пытаясь возродить перед глазами её образ, но всё без толку. За это, пожалуй, Гиллеар ненавидел себя больше всего. За то, что с каждым прожитым годом память о ней истончалась, таяла, как по весне тает сковавший озёрную воду лёд. За то, что неумолимое время всё дальше и дальше несло его в своих волнах, а Мелоис осталась где-то там, на далёком и с каждой секундой всё больше отдалявшемся берегу. И он даже не мог её увидеть.       Правда, иногда она приходила во снах — но даже там была лишь бесплотным духом: заполнявшим небо сиянием, переливами арфы и звоном хрустальных колокольчиков, ветерком, несущим аромат весенних цветов, вьющейся по воздуху вуалью белого кружева и ускользавшими из рук прядями золотых волос. Иногда она приходила во снах, и, видит Владыка, — он каждый раз надеялся, что не проснётся.       Со временем ему даже стало казаться, что на самом деле она всегда и была бесплотным духом — такая чистая и воздушная, будто светящаяся изнутри, с их самой первой встречи Мелоис казалась ему любопытным солнечным лучиком, который захотел узнать, какова жизнь на земле, облёк себя в тело и спустился с небес. А потом так скоро на них вернулся, не выдержав столкновения с жестокой реальностью. Никогда — ни до, ни после, — никогда в жизни он не встречал человека, подобного ей. И знал, что никогда не встретит, да и не хотел этого. Единственное, чего он хотел, — отомстить за её безвременную смерть, но и здесь ему не стоило себя обманывать — когда эта месть наконец свершилась, он не почувствовал ничего. Ни радости, ни успокоения, одну лишь гулкую пустоту в сердце. А ещё вину и ядовитое презрение к самому себе.       Ему давно уже стоило опустошить свой бокал и озаботиться, чем же наполнить его во второй раз, но отчего-то не получалось. Будто что-то мешалось, как попавший в сапог камешек, как соринка в глазу. Взгляд то и дело цеплялся за непроглядно-чёрную поверхность, и раз за разом что-то словно вспыхивало в самом отдалённом участке мозга. Что-то такое, что никак не получалось ухватить. Он приблизился к паскудному зеркалу, опёрся кулаками по обе стороны, склонил голову и принялся его рассматривать. Конечно, так он ничего увидеть не мог, Гиллеар это прекрасно знал, но… но и оторваться тоже не мог. Он должен был увидеть ещё раз. Зеркало уже открыто, и ничто не мешает им воспользоваться. Конечно, искать что-то в чужих воспоминаниях без разрешения это сущая низость. Хуже, чем читать чужую переписку, хуже, чем копаться в грязном белье. Но это было единственным способом унять это жуткое, царапающее сознание чувство.       Простояв так ещё некоторое время, он тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, активировал зеркало и нашёл момент, который больше всего его тревожил. И нет, дело было не в уродах, выкручивавших руки маленькой девочке. И не в городском стражнике, не увидевшем в том ничего подозрительного. И даже не в горожанах, всё также спешащих по своим делам, словно рядом ничего не происходило. Нет. Дело было в самом городе. В городе, который он знал очень хорошо.       Солнце уже давно закатилось, когда Гиллеар закончил свои манипуляции с зеркалом. Какие-то моменты он пропускал сразу же, какие-то просматривал бегло, не вдаваясь в подробности, а некоторые разглядывал тщательно и придирчиво, повторяя раз за разом, и с каждым разом всё сильнее убеждался в том, что его догадка верна. Отвратительная догадка. Чудовищная. Хотя разве может быть что-то хуже, чем похищение детей и торговля ими? Оказалось, может.       Он оторвал наконец взгляд от зеркала и перевёл его на свой бокал, потом протянул к нему руку и сжал толстое стекло с такой силой, что ещё немного — и оно бы разбилось. Грудь сдавило тягостное ощущение вины. Нет, конечно, в этом перед ней он не виноват. В чём угодно другом, но не в этом. Но давящее, сжимающее сердце чувство всё никак не отпускало, а наоборот, становилось только сильнее. Нет, не вина. Ответственность. Не только за себя и даже не за свою семью. За гораздо большее количество людей, разных, зачастую даже незнакомых, но зависимых от любого его решения. В конце концов, это и было тем, чему его учили. К чему столь старательно готовили. А он… в чёрный час так ничего и не сделал. И сколько бы ни пытался сам себе объяснить, что тогда ничего и не мог сделать, все эти годы это подтачивало его изнутри.       Было время, когда он хотел что-то изменить. Не только отомстить, не просто вернуть то, что у него отняли. Сделать этот мир лучше и справедливей. И даже был не один в этом желании. Но после смерти Мелоис все потеряло смысл. Осталось лишь выжигающее душу желание уничтожить этого мерзавца, а потом… Никакого “потом” для Гиллеара не существовало, просто не имело смысла.       Он всё-таки поднял бокал, а потом медленно вылил содержимое на каменный пол, чуть сощурившись, наблюдая за тем, как в свете догорающих свечей искрится золотисто-медовая жидкость. Потом, поборов желание запустить им в стену, вернул бокал на стол, накинул на плечи плащ, прихватил магический фонарь и поспешил в свои покои. Внизу, у поворота с лестницы, привалившись к стене, дремал стражник. Гиллеар растолкал его и спросил, что он тут делает. Как оказалось, тот хотел доложить, что “госпожа” забрала своего коня и покинула замок, да не решился его побеспокоить, после чего и заснул мертвецким сном, как и положено любому усердному стражнику. Впрочем, обвинять в чём-либо мальчишку было бессмысленно — вряд ли что-то могло угрожать ему внутри замка, да и при необходимости Гиллеар сам мог за себя постоять, а стражу держал лишь потому, что не хотел оставлять без заработка работавших ещё у господина Лабелия слуг.       В своих покоях он не задержался и, хоть за день их основательно выстудило, камин разжигать не стал. Достал из стенного шкафа пару бутылок вина и направился с ними в один из внутренних двориков, в центре которого стоял давно иссякший колодец, забитый каким-то мусором и высохшими ветками. Налетавший ветер, колючий и порывистый, трепал волосы и раздувал полы плаща, но Гиллеар словно того и не ощущал. Здесь, на юге, даже в середине зимы никогда не было по-настоящему холодно. У колодца он откупорил обе бутылки и вылил их содержимое в темнеющий провал, после чего поставил их на землю, и пошёл за следующими.       На третьей ходке, рассудив, что по паре бутылок за раз он и к рассвету, да что там к рассвету, и к закату следующего дня не управится, он сходил на кухню и взял там пару сколоченных из тонких деревянных реек ящиков. Так процесс пошёл куда быстрее. С расчищенного ветром неба безучастно взирали звёзды, а вскоре к ним присоединились и встревоженные слуги. Они, правда, прилагали недюжинные усилия к тому, чтобы остаться незамеченными и наблюдали за его действиями, выглядывая из-за широких колонн галереи и через щели в приоткрытых ставнях. И наверняка шушукались о том, что мэтр-то, похоже, с ума сошёл, или же, наоборот, какое злодеяние снова задумал, какой-нибудь тёмный ритуал готовит, да что угодно ещё. Слуги его не любили. И несмотря на то, что жалование получали более чем щедрое, а работой себя особо не утруждали, с радостью разносили по близлежащим деревням слухи о всяких ужасах, творимых злобным колдуном. Ужасы те они в основном сами придумывали, но Гиллеару то до поры до времени было на руку. А теперь…       Опустошив стенной шкаф в своих покоях, он принялся за запасы спиртного из буфетов, стоявших в большом зале с камином, который он использовал в качестве столовой и иногда принимал там редких посетителей, а потом взялся и за погреб, где хранились самые редкие и дорогие экземпляры его коллекции. Поднявшись с очередным заполненным ящиком во дворик, Гиллеар поставил его на землю, достал одну из бутылок — округлую, но в то же время сплюснутую с двух сторон, выполненную на манер фляги, из тёмно-зелёного, почти чёрного стекла. Покрутил её в руках, рассматривая затейливые узоры на горлышке и вплавленные в стекло серебряные буквы. Что там она говорила, три сотни золотых? Да за одну такую бутылочку знатоки на аукционе и поболе могут предложить. Как же, урожай двести двадцать третьего года, редчайший сорт винограда, растущий всего-то в одной долине близ городка Рэнд. Даже в урожайный год этого вина выпускают не больше пары сотен бутылок.       Быстрый взмах рукой — и одной стало меньше. Встретившись с каменной стеной, бутылка лопнула, осколки звенящим дождём осыпали мощёный дворик, а по стене кроваво-красной кляксой расплылось пятно от вина. Позади послышались сдавленные вскрики, стук ставень, шорох юбок и торопливые шаги — слуги разбежались, словно пауки, которых вспугнул яркий свет. Гиллеар ухмыльнулся и откинул от лица растрепавшиеся волосы, но почти тут же протяжно вздохнул и, припоминая все известные ему бранные слова, от которых, пожалуй, и у той девицы ушки бы покраснели, пошёл собирать осколки.       К рассвету он закончил. После чего собрал слуг, раздал указания, от которых их и без того озадаченные лица буквально вытянулись от удивления, а потом заперся в библиотеке. Зажёг свечи, расставил на обтянутом чёрным сукном столе письменные принадлежности и принялся за письма. Только когда в глазах начинало рябить и двоиться, шея затекала, а пальцы немели, он позволял себе перерыв на несколько минут. Но не больше. Менял оплывшие свечи, выпивал стакан холодной воды, прохаживался по библиотеке, чтобы размять ноги, а потом вновь брался за перо. Все эмоции, все бушующие в груди чувства сплелись в холодную решимость, которую он надеялся вложить в каждое выведенное на бумаге слово. И с каждым словом, с каждым письмом, с каждым именем на конверте он всё сильнее убеждался в правильности своих действий. Гиллеар не знал, преуспеет ли. И старался не думать, что будет с ним и со всеми сопричастными, если нет. Одно он знал наверняка — если сейчас он отступится, если не решится, то он не имеет права не только на своё имя, но и на любое существование в этом мире.       Когда все сургучные печати высохли, он вернулся в лабораторию и взял продолговатый футляр, обитый чёрным бархатом, открыл и вынул один из хранившихся в нём гемагиков. Это он не мог доверить письмам и почтовым курьерам. Уже сейчас Гиллеар боялся, что опоздает, и каждая минута промедления могла стоить… Нет, об этом даже думать было больно. Оставалось только надеяться, что он не ошибся в выборе того, кто мог бы ему помочь. Гиллеар зажал камень в руке, прикрыл глаза и произнёс имя. Ответ пришёл весьма быстро.       Дело осталось за малым. Самые ценные книги, магические инструменты и редкие ингредиенты он погрузил в два нанятых в Литце экипажа и с сопроводительным письмом отправил в Мидделей, к знакомому профессору, с которым со студенчества поддерживал хорошие отношения. Собрал седельные сумки и с лёгким удивлением отметил, что вещей ему нужно не так уж и много, хоть его и ожидал долгий путь. На самое дно сумок положил пару кошелей с монетами, а оставшиеся раздал обомлевшим от такой щедрости слугам. Не то чтобы он хотел их задобрить, да и благодарить их тоже было особо не за что, скорее, не желал тащить с собой лишнюю тяжесть. Тем более основная часть его золота хранилась в Тарсийском королевском банке. Хотя в этом и были определённые риски — кто знает, может, со следующим королевским указом он вовсе лишиться прав и возможностей им пользоваться и все его золотые ассигнации превратятся в ничего не стоящие бумажки. Что ж, такая вероятность располагала к тому, чтобы как можно быстрее распорядиться всеми финансами с выгодой для его замысла.       Напоследок он поднялся на вершину башни, в которой располагались его покои, и долго стоял там, рассматривая окружавший замок лес. Южная зима, словно капризная, избалованная девица, вновь переменилась, небо заволокло низкими облаками, и заморосил нудный дождь. Вдали голые ветви деревьев тонули в белёсой дымке, а ведущая к замку дорога размокла, превратившись в грязевое месиво. Впереди его ждало много дней безрадостного путешествия по таким вот дорогам. Утешало лишь то, что с каждым днём будет становиться всё холоднее, тяжкая сырость, застилавшая лицо слоями насквозь мокрого полотна, потихоньку уступит место морозно-колкому воздуху, исчезнет всякая зелень, на полях тут и там начнут появляться белые лоскуты снега, а потом он торжественно въедет в настоящую зиму и продолжит свой путь. На север.       Спустившись с башни, Гиллеар вывел из конюшни своего уже оседланного лорнарийского жеребца, высокого и мощного, с углисто-чёрной, лоснящейся шкурой. В скорости он сильно уступал легконогим каругианским лошадям, но зато был выносливым и мог без остановок идти рысью с рассвета до заката. Во дворике у ворот никого не было — как видно, слуги готовились к возвращению бывших хозяев или планировали, как потратят так внезапно свалившиеся на голову капиталы. Одна только девчонка, работавшая на конюшне, проводила его до самых ворот, напоследок щедро угостила коня морковью и даже, кажется, пару раз шмыгнула носом, но в последнем Гиллеар не был так уж уверен. Девочка эта — круглая сирота, прибившаяся к замку едва ли не случайно, как раз в то время, когда он сюда перебрался. Конечно, лишний рот кормить он не нанимался, но оказалось, что она удивительно хорошо ладит с лошадьми, так, словно бы понимает их язык, да и сама на нём умеет говорить. Так что девочка осталась на конюшне да здесь и прижилась, по крайней мере до этого дня. Вряд ли любезный господин Лабелий по своему возвращению позволит ей остаться, и уж тем более вряд ли выделит хоть серебрушку жалования. Так что о дальнейшей судьбе девчонки Гиллеару пришлось позаботиться самому, и кроме увесистого мешочка с серебром она получила рекомендательное письмо, с которым, как он надеялся, девочку с радостью возьмут на работу в какую-нибудь конюшню. А ещё — дарственную на молодую каругианскую кобылу, за которую пару лет назад он отдал неплохую сумму золотом. Гиллеар, может, и золота не пожалел бы, да вот только как безродная девчонка сможет доказать, что честно его заработала, а не украла у какого благородного толстосума?       Наконец, когда дежурившие в воротной башне стражники опустили подъемный мост и с отвратительным скрежетом поднялась решётка, закрывавшая ворота замка, Гиллеар накинул капюшон дорожного плаща, натянул перчатки для верховой езды и направил коня к Старому Тракту. Отъезжая от замка, он ни разу не обернулся.