Сто имён одной воровки. Часть II

      Портамер встретил её так, будто ничего и не случилось. Мальчишка на конюшне принял взмыленного, храпящего от усталости вороного, но ничего не сказал, только широко улыбнулся, как видно, памятуя о её небывалой щедрости. Проезжавшая по широкой, ведущей к Старому Тракту Купеческой улице телега обрызгала грязью, а кучер крикнул что-то грубое в спину. Подпиравший стену забегаловки у Восточного канала парень, в котором Мия признала Свена Тощего, свистнул ей и поманил, приглашая разделить с ним кувшин подогретого пряного вина, горшочек жаркого, а может, и постель у горячей печи. В порту спешащий по своим делам таможенник сильно толкнул плечом, так, что Мия оступилась и чуть не упала в лужу, а совсем мелкий парнишка из крысят, как видно, ещё не знавший в лицо всех гильдийцев, даже потянулся обчистить перекинутую через плечо седельную сумку, но был тут же пойман за руку. Всё здесь казалось таким привычным, таким знакомым. И таким чужим.       Она и сама не заметила, как ноги привели её на пристань. Казалось, что тело действовало само по себе, неподвластное сознанию, а сознание держалось в теле из последних сил. Мия замёрзла так сильно, что у неё онемело лицо и с трудом шевелились пальцы, промокла под зарядившим ещё с прошлого вечера дождём и устала до мутных пятен перед глазами. И при этом словно бы потеряла всякую чувствительность, всякую волю, превратилась в куклу, ходившую лишь потому, что невидимый кукловод исправно дёргал за привязанные к ногам и рукам ниточки. А может, и за счёт какой-то хитрой магии, она не знала.       Разбухшие от влаги доски не скрипели под ногами, а только слегка пружинили, так что казалось, что идёт она по рыхлой шкуре морского чудовища. Мия миновала с десяток пустых причалов, безучастно глядя на море. Свинцово-серое, неспокойное, оно тянулось до самого горизонта, а там сливалось с таким же серым небом, да так неявно и размыто, что и не было ясно, где кончается вода и начинается воздух. Набегавшие волны венчали короны грязно-жёлтой морской пены, и она то и дело выплёскивалась на пристань. Порывистый ветер бросал в лицо солёные брызги, а из низких облаков всё так же накрапывал дождь. Морская вода, небесная вода, холодные капли и колючие брызги, соль в воздухе, соль на губах, на глазах… Остановившись, Мия шмыгнула носом, вытерла лицо рукавом рубахи и присела на один из стоявших на пристани ящиков. Подтянула к себе ноги и обняла колени.       Кораблей в гавани почти не было, впрочем, как и всегда зимой. Только-то пяток пузатых каботажных судов, пара мибийских галер да рыболовные шхуны. Одна из них стояла на приколе у ближайшего причала. Её грязные паруса уныло свисали с рей, на палубе тушей диковинного зверя из морских глубин лежал ком спутанных сетей, а над палубой с протяжными криками кружили чайки. Рыбаки по шатким сходням стаскивали на берег большие плетёные корзины с уловом. От тяжёлого рыбного духа, перемешанного с запахом отсыревшей древесины, свербило в носу.       Разглядывая багряные паруса мибийских галер, которые в навалившейся на гавань серости приобрели какой-то нездоровый оттенок и более всего походили на трупные пятна, Мия думала, что, если бы только в этот момент в гавани стоял хоть один галеон под серенгарским флагом, она, ни секунды не размышляя, побежала бы к его капитану, бухнулась в ноги, отдала всё своё золото и умоляла бы разрешить ей подняться на борт. Она до режущей боли в груди хотела отсюда сбежать.       Впервые эта мысль пришла ей в голову очень давно, и с тех пор иногда, особенно в самые тяжёлые минуты, Мия к ней возвращалась. Если вдруг… что-то случится. Не хотелось думать, что именно, но что-то очень плохое. Тогда можно попробовать сбежать. Уж до Серенгара лапы Гильдии точно не дотянутся. А там… Мия нашла бы себе применение, ну хоть какое-то. Язык она знала в совершенстве, да и работы никакой не боялась. Воровать там, конечно, не стоило — в Серенгаре так-то тоже за воровство никто по головке не гладил. Но какую-то работу она бы нашла, верно? Да хоть тарелки в трактире мыть, да хоть табаком торговать, что угодно. Нет, конечно, она надеялась, что всё обойдётся, что она накопит золота на выкуп, уйдёт из Гильдии и устроит свою жизнь здесь, в Тарсии, но Серенгар всегда казался ей эдаким берегом последней надежды, к которому можно уплыть, рискнув всем, отдаться на волю волн и надеяться, что они принесут её в тихую гавань.       Мия подтянула колени поближе и уложила на них подбородок, с досадой отметив дырку на правой штанине. Да и за время обратной дороги чище штаны тоже не стали. Но, в конце концов, какая разница! Ему-то, конечно, легко говорить! Со всем этим поганым колдовством, золотом, замком, титулом и прочим дерьмом легко упрекать, что она не выглядит как благородная девица. А вот побыл бы немного на её месте и попробовал бы свои штаны, холёные руки да и всё остальное чистыми сохранить. В шёлковой рубашечке да шитой золотом мантии да в канализацию его в таком виде, от стражи в главном коллекторе прятаться! А Мия бы в его гадком замке посидела, попивая вино перед камином да раздавая слугам указания. Интересно, что бы он запел после такого? А вот она всю жизнь так живёт. И не ноет, и не жалуется. Так что все претензии по поводу её внешнего вида пусть засунет себе в задницу.       Она вновь смахнула с лица солёные капли и принялась оттирать краем плаща пятно с голенища сапога. Мия делала это с какой-то остервенелой злобой не то к окружавшей грязи и серости, не то к самой себе, не то ещё к кому, она так и не могла понять.       — Ты где пропадала?       Голос прозвучал почти над самым ухом, Мия от неожиданности вздрогнула и непроизвольно прижала к себе стоявшую сбоку седельную сумку. Повернула голову и встретилась взглядом с подошедшей Идой. Та стояла перед ней, сложив руки на груди, и смотрела на Мию с плохо скрываемой брезгливостью. На Иде было добротное пальто из тёмно-бежевой шерсти, капюшон которого укрывал голову от дождя, а ладони она прятала в висевшей на шее муфте.       — Меня… искали?       Ида только помотала головой, её плечи зябко дёрнулись.       — Что ты тут сидишь? Холод же собачий, да ещё дождина этот…       Мия не нашла, что ответить, по одной распрямила одеревеневшие ноги и слезла с ящиков. Ида чуть слышно хмыкнула, развернулась и пошла в сторону портового района, Мия закинула на плечо сумку и поплелась за ней. Шагая вслед принарядившейся Иде, она чувствовала себя гнилым яблоком-падалицей рядом с наливным розовым персиком из Мибии.       — Опять, что ли, с каким мужиком счёт времени потеряла? — спросила Ида, обернувшись на пару секунд.       — Тебе-то что? — огрызнулась в ответ Мия.       — Мне — ничто. А вот ты поостереглась бы мне дерзить, не ровен час, под моим началом ходить будешь.       Смысл сказанного дошёл не сразу. Всё случившееся за последние пару дней погрузило Мию в такое странное, отрешённое состояние, словно между телом и сознанием выстроилась стена из толстого, мутного стекла. Словно её кто со всей дури палкой по башке огрел и оглушил.       — В смысле под твоим началом? — наконец выговорила она.       — А что тут непонятного. Выкупилась я. Теперь, считай, свободная, — с этими словами Ида замедлила шаг и обернулась, как видно, желая насладиться удивлением Мии. Вряд ли у неё это получилось — Мия даже почти ничего и не почувствовала, и уж тем более на занемевшем лице никакие чувства не отразились.       — Это на какие такие доходы? — только и уточнила она.       — Тебе-то что? — равнодушно вернула ей Ида, отвернулась и пошла дальше.       Вскоре они снова остановились перед переносным полотняным навесом, под которым на низком стульчике сидела пожилая женщина. Перед ней на маленькой жаровне стоял котелок, в котором грелся медово-травяной отвар с корицей и прочими пряностями. От котелка шёл пар, и его сладкий запах кружил голову. Ида сунула руку под пальто, вытащила из поясного кошеля несколько медяков и протянула их торговке, а потом приняла из её рук небольшой глиняный черпак, полный согревающего напитка. Она даже великодушно предложила сделать первый глоток Мие, но та отказалась.       — А ты, не будь такой бестолковой, тоже давно бы могла собрать золото на выкуп, — перемежая слова мелкими глотками сказала Ида.       — Не такими способами.       — Ну, положим, способов-то много, да только для них поумней тебя нужно быть. Но и ты что придумать могла бы, — тут Ида вернула торговке опустошённый черпак, протянула к Мие руку, отогнула воротник рубахи и, рассматривая что-то на её шее, с различимым пренебрежением в голосе добавила: — Хоть что-нибудь поимела бы с парней, под которых ложишься, окромя любования смазливой мордашкой.       — Да как ты… — хотела было выкрикнуть Мия, но тут же закашлялась, словно подавившись своим возмущением. От одной мысли о таком лицо до самых корней волос залилось краской. Просто омерзительно! Да чтобы с ним… и за золото?! Горло и живот сжало спазмами подступающей тошноты, и во рту проявился кислый привкус. Мия глубоко вздохнула, и в горле у неё что-то булькнуло. А ведь и так получается, что в ту поганую ночь она выкуп своим телом отрабатывала, уж по утру-то она так и думала, когда с уворованным резонатором сбегала. И если бы… Если бы только мэтр Агиллан расплатился с ней чуть раньше, была бы она уже давно свободной. А теперь… Кислота во рту уступила место горечи, когда она во всех подробностях представила, как униженно просит три сотни золотых на выкуп из Гильдии у того, чью невесту эта же Гильдия и убила.       — Мне таким заниматься гордость не позволяет, — кое-как справившись с бушевавшим внутри штормом, ответила она и упрямо вздёрнула подбородок.       — Гордость на хлеб не намажешь, в карман не положишь, да и от холода гордостью не спасёшься, — Ида взялась за края капюшона, парой быстрых движений стряхнула с него дождевые капли. — Вроде уже не крысёнка бестолковая, а так ничему и не научилась. Например, всегда и ко всему подходить расчетливо и с холодной головой. Понимать, с кем стоит знаться, а кого нужно избегать. Кому улыбаться, когда, что и в какие уши говорить. А когда и промолчать. Гонор свой в жопу вместе с языком засунуть. Вот этого-то ты точно не умеешь.       Мия бы могла ответить. И словами, и кулаком, и пинком под зад, так, чтобы сапогами своими всё чистенькое пальто измазать. Перед глазами встала картина, как она с превеликим удовольствием возит Иду мордой по брусчатке. Но сил на это просто не было. Она и так с трудом переставляла ноги, и надеялась только, что сможет доползти до дома. Так что Мия всего лишь натянуто улыбнулась. Да и… Какая-никакая, а Ида её подруга. Пусть спесивая и надменная, и всегда считавшая себя лучше других, но она такая же несчастная, потерянная девочка, наверняка как и Мия, выкраденная из дома. И не Мие судить, как ей устраивать свою жизнь, как голову сохранить целой и ещё прибыток с того получить. Лишь бы другим не вредила. Язык у неё, конечно, острый, так ведь языком-то никого ни ранить нельзя, ни убить.       Ида хмыкнула с плохо скрываемым удовлетворением, спрятала ладони в муфту и пошла дальше. Мия поправила ремень седельной сумки на плече и пошла за ней. А Ида, получается, тоже ничего не помнит? Её ведь тоже тем зельем поили, им, наверно, всех поят, кого вот так из дома уводят? Мия бросила быстрый взгляд на спину подруги и прикусила губу. Ида никогда и не распространялась, как в Гильдию попала, говорила только, что раньше в каком-то селе жила, а потом осиротела. Наверно, её тоже из дома украли, памяти лишили, а потом наплели, что нет больше у неё никакой семьи. Как бы спросить? Только осторожней, чтобы она ни о чём не догадалась. Уж Ида то не постесняется за чужой счёт продвинуться и сдаст её со всеми потрохами. А чутьё подсказывало, что если Мия не хочет получить кинжал под рёбра или горезвёздник в пиво — нужно держать язык за зубами и никому не рассказывать, о чём она узнала.       Они неспешно шли по узким и грязным улочкам портового района, а Мия всё пыталась придумать, с чего начать разговор так, чтобы это не выглядело слишком подозрительно. Навстречу изредка проезжали скрипучие телеги и спешили по своим делам немногочисленные горожане. Зимой пустела не только гавань — весь город, особенно портовый район, замирал, утихал и, укрывшись лебяжьим одеялом туманов, погружался в неглубокий, зыбкий сон. Матросы тарсийских галеонов и многие из портовых рабочих разъезжались навестить родню, пустели лавки заморских купцов, пьяные серенгарские моряки после утомительного путешествия по Великому океану не искали, с кем бы подраться и кому юбки задрать, и весь город терпеливо ждал наступления весны.       — Не думала из Гильдии уйти? Раз уж… теперь свободна, — наконец спросила Мия.       — И что делать? Здесь я продвинуться могу, а как свободную меня никто ни к чему принуждать не станет. Так что можно без риска и в достатке жить. Может, крысятами займусь или ещё чем в порту. Для свободных гильдицев всегда работёнка сыщется.       Услышав про крысят, Мия скривилась. Вот уж кого, а Иду точно к мелким подпускать нельзя, с её-то злобой и самомнением. Она до сих пор помнила, с каким пренебрежением та относилась к маленькой Тилль, да и других портовых девчонок не жаловала.       — Ясно… А вот я, если б выкупилась, то отправилась бы путешествовать, — мечтательно сказала Мия.       — Ну ты и скажешь! Какая из тебя путешественница?       — А почему нет? Надоело мне тут, я ж в Портамере с самого рождения живу. Считай, солью до самых костей пропиталась. А так хочется… мир посмотреть.       — А мне и тут хорошо. — равнодушно пожала плечами Ида. — Я, знаешь ли, предпочитаю анчоусов в сачке китам в океане.       — Домой могла бы съездить, хоть посмотреть… — осторожно вставила Мия.       — Домой? — тут же перебила её Ида, — Серьёзно, Мия, домой? А ты частенько в тот бордель, в котором тебя родили, заявляешься? Может, ещё и жалеешь, что тебя мамка там при себе не оставила?       — Ну ты-то вроде не из борделя…       — Да какая разница!       Как же хотелось сказать, что никакого борделя и не было. Что не было равнодушной матери, с лёгкостью избавившейся от ненужного дитя, и отца, который всего-то один раз излился в лоно женщины, лицо которой не смог бы вспомнить и на следующее утро. Осознание того, чего её лишили, жгло столь сильно, что Мия почти физически нуждалась в том, чтобы рассказать правду. Разбить оковы лжи, которые на неё навесили. Но знала, что не может. Мия щипала себя за руку, царапала ногтями ладонь и прикусывала щёку, лишь бы не позволить себе лишнего. К счастью, Ида её смятения не заметила и с нескрываемым раздражением продолжила:       — Домой, тоже мне скажешь! Куда, в давно сгнивший дом на краю села? Где мы с братьями и сестрой все в комнатёнке с дырявой крышей ютились? И что мне там делать, вспоминать, как всё детство одну лебеду да пустую кашу жрали? Или как пьяный папка мамку смертным боем бил? А она потом на нас свою злость вымещала?       Ида даже на секунду остановилась и метнула на Мию озлобленный взгляд, но тут же махнула рукой и устремилась вперёд. Со змеившейся между ветхими домами улочки они вышли на площадь перед церковью святого страстотерпца Петреллия. Здесь тоже было немноголюдно, на ступенях перед церковью сидело несколько нищих, просящих у прихожан подаяние, пара лоточников торговали табаком и сушёными фруктами, а группка ребятишек с гиканием гоняла по булыжникам железный обод от бочки. У позорного столба посередине площади стоял прикованный к нему бородатый мужик с заплывшим от побоев лицом, на висевшей у него на шее табличке виднелась надпись «Еретик». Ида остановилась перед церковью, осенила лоб ладонью и даже низко поклонилась. Мия бы раньше сделала так же, чтобы не выделяться из толпы, играя роль благочестивой дланебоязненной горожанки, да вот только сейчас от одной мысли об этом её выворачивало наизнанку. Да она бы лучше сожгла дотла и разобрала на кирпичи эту обитель похитителей детей, лишающих их не только семей и родителей, но даже памяти о них. Правда, рассказ Иды не слишком-то походил на выученные гильдийские сказочки.       — И ты… это помнишь? — решила уточнить Мия.       — А с чего не помнить-то? Помню, конечно. И как мамка на меня мелкую совсем воду кипящую из котелка вылила, я чудом да мановением Длани Небесной убереглась, только один ожог на бедре остался. И как папка черенком от лопаты отходил, а ещё в колодце чуть не утопил.       — Я… не знала.       — А я и не говорила, что тут говорить-то, чем хвастаться. Я-то самая мелкая была, мне и меньше всех доставалось. Брату папанька глаз выбил, сестру любил за волосы оттаскать так, что она почти лысой стала. А потом… Допился он до того, что стали ему всякие твари из Подземного мира мерещиться, и он мамку за одну такую тварь и принял. Схватил топор да и…       Ида замолчала и опустила голову, словно в попытке найти что-то среди булыжников, которыми была вымощена площадь. Рядом процокали лошадиные копыта, Мия повернулась и проводила взглядом гвардейский конный патруль, проезжавший по площади. Дождь прекратился, но теплее не стало — то и дело налетали порывы ветра, холодными щупальцами пробиравшегося под одежду. Она поёжилась и принялась растирать плечи ладонями, в тщетной попытке хоть как-то согреться. Иду ей стало даже жаль, и эта жалость на мгновение вытеснила из сердца свою тоску по утраченной семье. Её-то любили, и детство у неё было счастливым, по крайней мере, не видела Мия в зеркале ничего подобного рассказу Иды. А такое вот… Может, такое лучше и впрямь забыть и стереть навсегда из памяти.       — Папку судили быстро, он ведь и прятаться не стал, так и шатался с топором по селу, весь в кровище, — продолжила Ида. — Вот так мы мелкие и стали сиротами. Старший брат уже почти взрослым был, пошёл к мельнику в подмастерья, у того своих-то парней не было, только девки. Среднего наша тётка к себе взяла, чтоб в поле помогал, а от нас с сестрой отказалась, у неё и своих мелких полно было, куда уж лишние рты. Тогда-то наш сельский староста и порешил нас в сиротский приют при монастыре отправить. Даже сам нас туда привёз, ко всей этой братии в лазурных рясах.       От одного упоминания небесных братьев перед глазами заплясали кровавые пятна, а кулаки сами непроизвольно сжались. Значит, всё-таки Иду тоже эти твари продали.       — Это… они тебя в Гильдию? — едва ли не задыхаясь от нахлынувшей ярости, прошипела Мия.       — В смысле? — Ида бросила на неё изумлённый взгляд.       По спине прошёлся холодок, но не от ветра, а от мысли, что Мия чуть сама себя не сдала с потрохами. Она прикусила губу и постаралась придать лицу самое глупое выражение из возможных.       — Ну… ты ж там не осталась. В приюте. Как ты… сюда-то попала?       — Да скука там смертная была. С утра до ночи одни молитвы да наставления. А ещё ткачеством нас заставляли заниматься, при том монастыре большая мануфактура, где и монахини, и приютские трудились. Сестра моя в кружевоплетении оказалась хороша, а я… Вот с утра до ночи за ткацким станком пальцы в кровь и стирала. А кормили и там одной кашей. Ну и я того… сбежала.       На высокие церковные ступени вышли трое небесных братьев, придерживая полы лазурных ряс, спустились ниже и принялись раздавать сидевшим у церкви нищим лепёшки и глиняные миски, от которых шёл пар. Нищие с радостью принимали дары, осеняли лбы распяленными ладонями и едва ли не руки своим подаятелям целовали. Мию же распирало от желания вытащить из сумки чарострел и расстрелять этих мерзких святош, которые на виду всякими дланеугодными делами занимаются, а по ночам, она в том ни капли не сомневалась, каких только мерзостей не творят. А Ида, язык которой так кстати развязался, продолжила:       — Я там и полугода не выдержала, в один день залезла в обоз купчишки, что у монастыря ткани покупал, спряталась там и вот. Он дней пять ехал, я днём среди рулонов полотна пряталась, а по ночам, когда на постоялых дворах останавливался, выбиралась, чтобы хоть нужду справить да воды из луж напиться. Я уж думала, что мне всё удалось, а в Портамере, куда тот купец и ехал, он меня и поймал. Хотел уже к дознавателям тащить, мол, я ему товар попортила и грязью измазала, да кто-то из гильдийских это увидал и тому мужику серебром за меня заплатил.       Ида вновь поклонилась видневшемуся за церковными дверями алтарю, прошептала что-то одними губами и пошла в сторону улицы Канатчиков. В своей молитве она казалась более, чем искренней, что Мию крайне изумляло. Дланебоязненной подруга, впрочем, как и все гильдийцы, никогда не была и, как и Мия, молилась в основном покровительнице воров Демитии или ещё кому из богов, кто не предъявлял никаких требований к нравственности своих последователей. Мия даже хихикнула, представив, как Ида перед очередным заданием на коленях просит Длань укрепить её руку и читает псалмы из священной книги, в которой вообще-то и воровство, и обман названы страшнейшими пороками, навсегда отлучающими совершившего их от небесной милости.       — Так что я Гильдии за всё благодарна, чего и тебе советую. Я, знаешь ли, пока в том обозе на колдобинах тряслась, разную жизнь себе представляла, да только сейчас понимаю, что лучше бы она никак и не сложилась. Гильдия мне всё дала — и жилье, и знания, и заработок, и семью мне заменила.       Мия хотела было ответить, но тут раздался громкий свист, и она едва успела отпрянуть от несущихся прямо на неё лошадей. Их морды с капающей изо рта пеной и надвинутыми на глаза чёрными шорами промелькнули перед самым носом, Мия больно ударилась лопаткой об кирпичную стену дома, к которой привалилась, а в лицо ей полетела грязь из-под лошадиных копыт. Мимо проехало четыре экипажа, два из которых были заполнены сундуками, ящиками и коробками с вещами, а в двух других, как видно, сидели пассажиры. Окошко одного из экипажей было расшторено, и в нем виднелось щекастое личико мальчика лет пяти. Он прижался к стеклу носом и ладонями и с любопытством глазел по сторонам. Мия встретилась с мальчишкой глазами, и он тут же показал ей язык, но почти сразу же пропал из виду. Она проводила взглядом удалявшиеся экипажи, которые стремились в гавань; наверно, семья какого-то благородного господина спешила подняться на борт корабля, идущего в Вонтшур или ещё куда. Хотя тогда зачем им столько вещей? Нет, наверно, эта семья собирается плыть куда-то дальше, может, в лежащий на юго-западе Лоран, к которому из Тарсии по суше почти и не добраться из-за разделявшей их Соляной пустыни. А может, в Мибию, что на южном берегу Внутреннего моря и где даже зимой жарко, растут пальмы и диковинные цветы, и круглый год зреют персики, гранаты и апельсины. Там они поселятся в роскошном особняке с огромным бассейном во дворе, и этот мальчик, которого наверняка родители любят больше жизни, будет бегать по цветущим садам, ловить бабочек и играть со своими братьями и сёстрами.       Сердитый голос Иды, сетовавший на то, что Мия слишком рассеянная и едва ли не спит на ходу, слегка вывел из оцепенения. Экипажи, уносящие неизвестную семью в счастливое путешествие, уже пропали из виду. Мия подтянула лямку сумки, обтерла лицо рукавом рубахи и пошла вслед за продолжавшей чем-то возмущаться Идой, но мысленно раз за разом возвращалась к её словам.       Она ведь когда-то тоже считала Гильдию своей семьёй. Считала, что это Гильдия спасла её от мерзкой участи, устроила её жизнь лучшим образом, да только… Она ведь этого не выбирала. Её в эту жизнь впихнули, предварительно вырвав из любящей семьи, словно только что распустившийся цветок вырвали с корнем из земли. А ведь у неё могла быть другая жизнь.       Мия шла медленно, едва переставляя ноги, которые, казалось, превратились в негнущиеся деревяшки, и почти не различала дороги перед собой. Перед глазами одна за другой вставали картины той жизни, которая могла бы у неё быть и которую у неё столь вероломно отняли. Правда, не все эти картины были радужными, но подобные образы она старательно гнала прочь. Может, жизнь в деревне и была бы непростой, но без воровства и без необходимости рисковать своей головой. И уж точно без знакомства со всякими чародеями. Нет, от всех дурных мыслей Мия отмахивалась и старательно хваталась за другие. За лица старших сестёр, у которых сейчас, скорее всего, есть свои семьи и дети, за образ младшей сестрёнки, перед которой Мия отчего-то чувствовала такую сильную вину, что от одной мысли о ней сердце болезненно сжималось. За мысли о том, что родители её уже немолоды и, возможно, им нужна помощь, а Мия ничего сделать не может. Она даже не знает, где они. Где вообще стоит тот дом на берегу реки и где тот яблоневый сад. Она бы жизнь отдала, лишь бы их найти, да только… Даже не знала, с чего начать. Да и что бы там ни было, выкуп из Гильдии никто не отменял.       Погружённая в свои безрадостные мысли, Мия поняла, что отстала от Иды, только когда увидела, как та со скучающим видом дожидается её напротив одной из закрытых на зиму купеческих лавочек. В руках она крутила связку ключей.       — Вот и пришли. Вон мои окна на втором этаже, — бросила Ида и указала наверх, — теперь здесь жить буду.       Мия подняла голову и проследила взглядом за её рукой. Раньше Ида в портовом районе у кого-то комнатушку снимала, а теперь вон, в хороший дом перебралась, видать, и впрямь где-то золотом разжилась. Может, раньше Мию это бы и задело, но сейчас она не чувствовала ровным счётом ничего. Ни зависти, ни злости, ничего. Если и были они когда-то соперницами, то сейчас всё это казалось таким глупым и таким пустым. Что им делить-то? А если что и было, то столько лет уже прошло. Хотя… Может ли быть так, что Ида до сих пор на неё злится? Считает её разлучницей, думает, что Мия из злого умысла у неё парня увела. И до сих пор простить не может. Может, сейчас самое время всё прояснить, чтобы не осталось между ними никаких недомолвок? Ида уже повернулась и пошла к неприметной двери в торце дома, когда Мия крикнула ей:       — Ида, погоди! Я поговорить хотела.       — Да вон сколько разговариваем. Чего тебе ещё?       — Я… Я извиниться хотела. Я же не знала, — Мия запнулась и опустила голову, чувствуя, как под безразличным взглядом Иды по телу ползут ледяные мурашки. Весь её порыв почти сразу утих, да и вовсе захотелось по-быстрому распрощаться и уйти и больше никогда не поднимать эту тему. Но всё же потребность высказаться, разрушить выстроившуюся между ними стену, оказалась сильнее, Мия обхватила себя за плечи, словно в попытке согреться, и продолжила:       — Я про Лиса. Я не знала, что ты с ним… Я не знала, что между вами было. А если бы знала, я бы с ним никогда не стала. Я его не уводила, да он и от меня сбежал, как только получил, что хотел. Мне жаль, что так получилось.       В этот момент она искренне верила в то, что говорила. На самом деле, не знала она, смогла бы тогда отвергнуть симпатичного парня, если бы знала, что до неё он с Идой развлекался. Может, наоборот, ей бы польстило, что в глазах взрослого, опытного Лиса она чем-то лучше подруги. Но теперь, став взрослее и, как надеялась Мия, разумнее, она понимала, что глупость это несусветная — дружбу на мужиков разменивать. Она хотела ещё что-то сказать, но умолкла, увидев, как изменилось лицо Иды. Оно вдруг побледнело, глаза расширились, а нижняя губа, привычно выпяченная в презрительной гримасе, задрожала, да и вся она на миг показалась какой-то жалкой и затравленной. Правда, Ида быстро взяла себя в руки, вернула лицу привычно высокомерное выражение и выдавила:       — Не понимаю, о чём ты мелешь.       — Да ладно тебе, — в попытке подбодрить подругу, для которой, как видно, эти воспоминания оказались слишком болезненными, Мия даже потянулась взять Иду за руку, но та отпрянула от неё, как от ядовитой змеи. — Понимаю, что ты меня за то первосортной сукой считаешь, но я, правда, не знала. Прошу, не держи на меня зла.       — Было б лето, я б сказала, что тебя солнцем напекло. Несёшь ерунду какую-то. Не знаю я никакого Лиса.       — Но как же… — Мия растерянно огляделась по сторонам, словно в поисках чего-то, на что могла опереться. — Ты же с ним… Ида, мне Булочка рассказала, что у вас тоже было. Прости, если бы ты мне тогда сказала, я бы…       — Твою Булочку, — перебила её Ида непривычно визгливым голосом, переполненным ядом, — по пять раз на дню в горло долбят, наверно уже дыру в башке продолбили, вот ей и мерещится. Не было ничего!       — Ида, да как ты…       Но её уже никто не слышал. Ида резко развернулась на каблуках и едва ли не бегом поспешила к входной двери. Мия ещё некоторое время стояла, наблюдая за тем, как она пытается её открыть. Как видно, руки у Иды отчего-то дрожали, и она даже уронила ключи в лужу перед порогом. Но потом всё-таки справилась, распахнула дверь и зашла внутрь, напоследок так громко ею хлопнув, что с карниза дома с криками разлетелись сидевшие там чайки.       Мия и сама вздрогнула от этого звука, как от удара. Поведение Иды изумило её так сильно, что она ещё несколько минут так и простояла, пялясь на закрытую дверь. И с чего Иде отрицать, что между ней и Лисом что-то было? Уж Булочка-то точно врать не стала бы, зачем ей это? Да и к чему столь остро реагировать на то, что было много лет назад? Хотя, может, Мия зря вообще подняла эту тему — ну было и было, что теперь вспоминать, да и сам Лис давно помер. Мия тяжело вздохнула. Нет, она слишком устала для того, чтобы думать обо всём этом. Голова казалась размокшей перьевой подушкой, тяжёлой и неспособной хоть к каким-то размышлениям. Хотелось только доползти до дома, избавиться от промокшей и измазанной в дорожной грязи одежды и завалиться спать. Пусть и не на пуховой перине, а на тонком матрасике и скрипучей кровати, накрывшись худым одеялом, пусть не в тёплой комнате у разведённого камина, а в маленькой мансарде, где зимой всегда сыро и тянет холодом через щели в покосившихся ставнях. Сейчас Мия была согласна на что угодно. Покрепче прижав к боку сумку с лежавшим на дне чарострелом и ящиком магических зарядов, Мия направилась в сторону улицы Аптекарей.       Кухня Лаккии, куда она привычно попала через дверь чёрного хода, встретила Мию тёплым светом масляных ламп и ароматами столь аппетитными, что от них живот сразу же напомнил о себе жалобным урчанием. То и не было удивительным — на кухне хлопотала Саффи. В повязанном поверх платья переднике и убранными под лёгкую косынку локонами, она расставляла на широком, дочиста отмытом от следов алхимических варев столе чугунки, прикрытые полотенцами, от которых, как видно, и шли те запахи. Завидев Мию, она сначала мило улыбнулась, но почти сразу радость сползла с её лица, словно карнавальная маска, у которой развязалась лента, Саффи всплеснула руками и бросилась к Мие.       — Дорогая, да ты же насквозь промокла! — заворковала она. — Ну как же так… да у тебя же руки ледяные! Иди-ка сюда.       Мия вяло посопротивлялась попыткам забрать из рук сумку, но быстро сдалась и позволила Саффи снять с неё насквозь мокрый плащ, подвести к печи, за заслонкой которой гудел огонь, и усадить на стул.       — Сиди, а то ведь заболеешь. Я тебе сейчас чаю горячего сделаю.       Хотелось ответить, что она совсем не против заболеть и умереть от лихорадки, — наконец отдохнёт в лучах Изначального Света, но такой ответ наверно перепугал бы Саффи даже больше её жалкого вида. Мия привалилась к стене, наслаждаясь идущим от печи теплом, дремавший у печи Уголёк запрыгнул ей на колени и с громким мурчанием на них умостился. Почёсывая кота за ушком, Мия рассеянно наблюдала за тем, как суетится чародейка, достает с полки чашки и баночки сушеного чая, наливает воду в чайник и ставит его на плиту. Кажется, пора было смириться с тем, что Саффи станет неотъемлемой частью их с Лаки жизни, и, если уж говорить начистоту, это Мию нужно считать частью их жизни. Хоть бы только не лишней частью. Она была рада за подругу и не замечала за собой ни капли ревности, но ей всё равно было немного грустно от того, что их размеренная и такая привычная жизнь столь сильно менялась. Хорошо хоть никто не намекал Мие, что ей пора съехать, — но, конечно, утончённая Саффи никогда бы и не поселилась не то что в мансарде, но и в любой другой комнате этого дома.       — Вот, держи, — чародейка протянула ей чашку горячего чая и кивнула в сторону стоявших на столе чугунков. — Ты, наверно, голодная? Угощайся. Я двух женщин наняла, мне их настоятельно рекомендовали как едва ли не лучших поварих Портамера. И ведь не обманули — ты только попробуй.       Отхлебнув горячего чая и немного погрев ладони об кружку, Мия отставила её и потянулась к ближайшему чугунку. Внутри рядком лежали зажаренные до золотистой корочки креветки, с мёдом, чесноком, травами и лоранским перцем. От одного их вида рот тут же заполнился слюной. Она ухватила одну за хвостик, но Саффи бросила на неё такой укоризненный взгляд, что Мия тут же устыдилась и отдёрнула руку. Чародейка чуть улыбнулась и указала на лежавшую на столе вилку. Мия тихонько вздохнула, поминая про себя недобрым словом слишком уж изнеженную чародейку, наколола на вилку креветку и отправила её в рот.       — И правда вкусно, — сказала она, запихивая вторую туда же.       — Да, они просто волшебницы. Тут кролик в вине, попробуй кусочек. И лимонный пирог. Вот приведу в порядок особняк и начну организовывать приёмы.       — Приёмы?       — Именно. Коли нам не рады в высшем обществе, мы организуем своё. А ты, — Саффи подошла к Мие и чуть сжала её плечо, — не говори с набитым ртом, это неприлично.       — И что, мне по приёмам вашим не ходить! — возмущённо ответила Мия и, словно выражая тем свой протест, отбросила вилку, схватила ещё одну креветку и прямо так засунула в рот.       Вот ещё, будет эта Саффи ей что-то высказывать! Если ей что не нравится — то может не смотреть, её так-то никто не заставляет. Чай они не в салоне в Верхнем городе, не на балу каком-нибудь, а в пропахшей зельями кухне в алхимической лавке! И Мия никакая не благородная девица и ей на все эти манеры… Ещё пусть что-нибудь про её штаны скажет, вот тогда этой Саффи точно не поздоровится, Мия найдёт вилке получше применение, и чародейке оно ой как не понравится!       Саффи, к счастью, ничего не сказала и на такой демарш никак не отреагировала, лишь еле заметно покачала головой и продолжила свои хлопоты. После пятка креветок на кролика у Мии сил уже не хватило, но вот кусочек лимонного пирога с венчавшей его шапкой хрустящего безе она себе отрезала, и теперь не торопясь поедала его, запивая чаем. Саффи принялась щебетать о всякой ерунде, о том, что нужно перекрасить стены в особняке и обустроить внутренний двор и что её пригласили в Городской совет для обсуждения насущных потребностей города и чем новоприбывшие чародеи могли бы помочь, и…       Под эту монотонную болтовню и мурчание кота глаза начали слипаться, голова — клониться к груди, и Мия почти уснула, когда в главном помещении лавки раздался грохот, словно бы чем-то тяжёлым запустили в стену, а за ним — чей-то перепуганный вскрик. Саффи замерла на месте, Мия тоже встрепенулась, силясь расслышать, что там происходит, разбуженный Уголёк со страху впился когтями ей в бедро, да так сильно, что Мия зашипела от боли и смахнула кота на пол. Почти сразу же ещё что-то загрохотало и, возможно, упало на пол, запричитал тонкий женский голосок, а потом раздался зычный голос Лаккии:       — А ну пошла отсюда, мерзавка!       Данное пожелание было подкреплено звоном разбившегося стекла, скорее всего, какой-то склянки или бутылки, потом дважды хлопнула дверь и послышались обещания «вырвать ноги и куда-то их засунуть». Мия посмотрела на ошарашенную Саффи, та нервно комкала край передника и изо всех сил пыталась сохранить на лице невозмутимое выражение. Крики и грохот наконец смолкли, а потом дверь кухни распахнулась, и на пороге возникла Лаккия. Она тяжело дышала, платок, которым она подвязывала волосы, сполз на лоб, а из глаз её едва ли не молнии били. В руках она сжимала пухлый алхимический справочник, которым, возможно, только что кто-то получил по лбу.       — Нет, ты посмотри, какая гадина! — рявкнула она, потрясая справочником. Потом отбросила его, едва не попав в Уголька, поправила сбившийся платок и, схватив со стола стоявшую там чашку с чаем, несколькими глубокими глотками осушила её. Саффи натянуто, но как-то опасливо улыбнулась и забрала чашку из её рук, словно бы боясь, как бы та тоже не отправилась на пол. Лаки же ничуть не успокоилась и продолжила бушевать:       — Ты представляешь, эта… язык не поворачивается это женщиной называть, тьфу! Нет, я всем в гильдии сообщу и, не дайте боги, эту тварь хоть в одной алхимической лавке увижу, удавлю голыми руками и только потом законникам сдам. Какая же… О, Мими вернулась, — кажется, только сейчас она заметила, что их в кухне трое, осмотрела Мию с ног до головы и добавила: — Это где ж тебя так носило…       Под пристальным взглядом подруги Мия поджала губы и втянула голову в плечи. На краткий миг показалось, что гнев Лаки по совершенно непонятным причинам сейчас обрушится на неё, но та будто подуспокоилась и сказала:       — Выглядишь неважно, как бы не заболела. Погоди, я тебе зелье принесу, ещё не хватало тебя потом из горячки вытаскивать.       Спорить с Лаккией никто не решился.       Зелье, принесённое из лаборатории со второго этажа, оказалось изумрудного цвета, очень вязким, больше похожим на желе, а на вкус — приторно-сладкой смесью мяты, аниса и ещё какой-то гадости. Сделав один глоток, Мия скривилась и хотела его выплюнуть, но под суровым, не терпящим возражений взглядом подруги выпила всё до остатка.       — А теперь спать иди, — велела ей Лаккия, — проспишься, и вся зараза из тебя выйдет.       Идти никуда не хотелось. Наконец отогревшееся тело расслабилось так, что, казалось, она не то что в мансарду подняться не сможет — и пары шагов не сделает. Мия только вытянула вперёд ноги, но с места не сдвинулась. Лаккия, уже, как видно, успокоившаяся, подвернула и без того закатанные рукава платья и села за стол, Саффи положила на тарелку порцию того самого хвалёного кролика и подвинула ей.       — Ты кого там так приложила? — спросила Мия, кивнув в сторону двери в лавку.       В ответ подруга только махнула рукой, словно для неё эта тема уже была закрытой, но потом, после пары кусочков кролика, всё-таки начала говорить:       — Да баба одна пришла, просила ей зелье отворения чрева сварить, да только с таким условием, чтобы у него ни вкуса, ни запаха не было. Серебра втрое больше, чем я обычно беру, предлагала. А я сразу недоброе почуяла. Вот ты, — Лаккия указала на Мию зажатой в руке вилкой, — знаешь, чем то зелье пахнет?       — А то ж. Ношеными по жаре сапогами и кошачьей мочой оно пахнет. А на вкус… — Мия напоказ сморщилась и сделала вид, будто сплевывает.       — Вот-вот. Мне эта гадина всё и затирала, что её стошнит и она то зелье выпить не сможет. Ну прям никак! Тоже мне, дурочку нашла. А я её на чистую воду и вывела. Гадина эта зелье не себе просила, а хотела подмешать его какой-то девке, которая якобы мужика у неё увела. Мол, мужик к ней только ради пуза сбежал, а если девка та ребёночка скинет — то сразу и вернётся! Отомстить решила, тварь.       Последнее слово Лаккия сказала с особенно злобной интонацией и воткнула вилку в столешницу, возможно, на её месте представляя лицо этой женщины. А потом добавила:       — Вот любят бабы это дело. Вместо того, чтобы кобелю блудливому что укоротить, если не под корень отрезать, рвутся мстить тем, кто, может, и не знал ничего. Дурь несусветная. А когда через детей гадят, то к тому же и подлость. Ребенок-то в чём виноват?       Лаккия ещё пробубнила что-то гневное себе под нос, а потом отвлеклась на Саффи, которая вновь защебетала о каких-то приёмах, вечерах, свадьбах и прочей ерунде. А Мия так и осталась сидеть, замерев и не совершая ни одного лишнего движения. В голове у неё вдруг всё сошлось, словно церковный витраж под руками художника. Последний кусочек мозаики занял своё место, и от нахлынувшей на неё кристально-чистой, леденящей ярости Мия бы наверно пошатнулась и упала, если бы только стояла на ногах.       — Вот тварь…       Лаккия согласно закивала, подтверждая, что и вправду тварь, да только не знала она, что Мия не об её незадачливой клиентке говорила. А о кое-ком другом. Кто тоже решил своей сопернице через ребёнка отомстить, да так отомстил, что…       — Лучше я и правда спать пойду, — глухо произнесла она, поднялась и нетвёрдой походкой направилась к лестнице, ведущей в мансарду.       Нет, были бы у Мии силы, она бы не туда пошла — сразу же бросилась бы из дома, нашла эту суку, намотала на кулак её косицу и била бы надменной мордой об брусчатку, пока череп бы не треснул и вся башка не превратилась бы в одно сплошное месиво. Но она слишком устала. Так, что еле держалась на ногах. Да и… Что там эта тварь про холодную голову говорила? Она ещё на своей шкуре узнает, какой расчётливой может быть Мия. Вот выспится хорошенько и такой расчёт ей устроит, она ещё пожалеет, что папашка её вместе с мамкой тем топором не зарубил.       В мансарде Мия ничком рухнула на кровать и проспала почти целые сутки, до следующего утра. Если ей какие сны и снились, она того не запомнила. А наступивший день встретил её тем, что в лавку Лаккии заявились трое крепких парней из Гильдии, вытащили Мию из кровати, велели ей немедленно одеться и отправиться с ними в особняк благородного господина Вагаллиса. Висящие у них на поясах дубинки, окованные железом, и суровые выражения лиц намекали, что спорить, равно как и не выполнять это распоряжение, не имело никакого смысла.