Только не у нас, в Англии

Однажды мой отец убил собаку. Пожалуй, это – самое яркое воспоминание из детства, подобное ведь сложно забыть. Нет, он вовсе не был жестоким живодером, не наслаждался издевательствами над невинными зверьми, подобных хобби за отцом не водилось. Просто у папы отличная реакция. Я помню этот день слишком подробно, инцидент словно вшили мне под кожу головы, и даже медный запах крови точно снова заполнял ноздри. Пятилетняя я сидела на стульчике, болтала ногами вперёд и назад, а под руками моими волнами собиралась розовая скатерть. Мы вышли на прогулку всей семьёй: я, мой отец и наша няня. Мама умерла всего пару недель назад. Мы сидели в кафе, расположенном рядом с домом, я мирно ждала свое мороженное и смеялась впервые за долгое время, отец улыбался и шутил, няня учтиво помалкивала. Все произошло слишком быстро. Я плохо помню, какой породы была та собака, но точно знаю, что гуляла она без поводка... Огромная черная туша налетела на меня, она появилась точно из самого Ада, выпрыгнула из-под земли, чтобы вцепиться зубами в мое запястье. Я помню, как кто-то кричал на заднем плане: то ли няня, то ли хозяйка невоспитанного пса, помню этот пронзительный женский крик, крик, полный ужаса. «Мамочка?» – подумалось мне в это долгое мгновение. Помню кровь, помню боль от вонзенных в мою кожу клыков, страх, взявший меня за горло… И помню, каким быстрым был мой папа. Он схватил со стола нож, остро наточенный для хорошего стойка, самое то для сырого мяса. Отец всадил его псине прямо в бок, вытащил и вернул на место, и так много раз, пока пес не разжал свои челюсти. Собака взвыла, скрючилась от боли, пёс пытался сбежать, но отец все продолжал наносить ей удары. Дальнейшие события я помню смутно, слишком много крови покинуло мое маленькое тело. Шрам остался напоминанием, но и без него картину эту трудно забыть. Вот и сейчас я рассматривала след от двух клыков, гладила его, растворившись в воспоминаниях. – Шарлотта, ты меня слышишь? – Нет, – я не желала врать, пришлось виновато потупить взор и улыбнуться, чтобы слегка смягчить удар. – Прости, папочка, я задумалась и все пропустила. О чем ты мне говорил? – О благотворительном мероприятии, – устало выдохнул отец. – Мне очень нужно, чтобы ты пришла на обед в пятницу вечером. Лишь недавно я заметила, как он постарел. Некогда светло-каштановые волосы начинали седеть у висков, редели и выпадали, на высоком лбу залегли глубокие морщинки, все глубже въедающиеся в череп отца. Его костюмы становились все шире, очки запрыгнули на нос, и стекла в них становились толще год от года. Неизменно одно – реакция отца ещё не подводила. С ним я всегда чувствовала себя в безопасности, старалась слушаться хотя бы в благодарность. Жаль, что на этот раз просьба мне не нравилась. Я поджала губы, пальцы сами собой сжались в кулаки. Ну почему я должна развлекать богатеньких стариков из его окружения? Дорогая столешница из цельного куска красного дерева могла бы выдержать мой напор, но я решила, что будет слишком глупо, если я начну по-детски стучать кулаками. Офис отремонтировали совсем недавно, и интерьер совсем не располагает к проявлению инфантильности. – Я ненавижу эти благотворительные вечера, ты же знаешь, – я закатила глаза, скрестив на груди руки. – Я знаю. Но ты любишь хорошо жить, ведь правда? – улыбнулся отец. – Твое присутствие скрашивает вечер, люди охотнее жертвуют деньги в мой фонд. – Сможешь ли ты увеличить финансирование нашего сиротского дома? – спросила я аккуратно. – Если инвестируют много… – Эти дети ведь уже отлично живут! Держат кур, едят яйца, мясо, в моем детстве такое случалось по большим праздникам, – тяжело выдохнул отец, но, встретив мой разочарованный взгляд, смягчился. – Мы что-нибудь с этим придумаем. А теперь иди, мне нужно работать. Но перед уходом я все равно задержалась и поцеловала его в щеку, чтобы отец сдержанно улыбнулся в ответ на проявление дочерней любви. Привычно, ведь так заканчивалась каждая наша встреча. Последние пару лет мы уже не были так близки, и все же папа оставался самым родным и близким моим человеком. Через месяц мне уже исполнится двадцать лет. В завещании, написанном мамой после постановки диагноза, говорилось, что именно в этом возрасте я смогу вступить в ее наследство – забрать себе небольшой особняк на итальянском берегу. Последние пару лет я жила лишь мечтами об этом... Самостоятельности мне не хватало. Женившись во второй раз, отец перестал душить меня своей заботой, и все равно я ощущала себя пленницей этого дома. Дома с огромными комнатами, сотней длинных окон, библиотекой на тысячи книг… – Мэгги, помоги-ка мне затянуть корсет, – попросила я гувернантку. – Меня уже ждут. – Конечно, мисс, если хотите, – ещё вчера Мэгги напомнила мне, что корсеты выходят из моды после окончания войны. – Вы возьмёте с собой маффины? Тамми испекла целую кучу, хотела угостить детишек. – Черничные? – спросила я, и гувернантка кивнула. – Пусть подготовит корзинку. Корсеты, и правда, выходили из моды. Как и гувернантки. Люди беднели, и не все могли содержать прислугу, а затягивать корсеты по всем правилам сложновато, если ты справляешься с этим одна. Я слишком часто носила мамины платья, а без корсета мне никогда в них не влезть. Нежно-голубое платье и шляпка с белыми лентами – яркое пятно на серых улицах города. Отец владел фабриками, россыпью фабрик, и жили мы в промышленном пригороде Лондона. Иногда мне казалось, что в кожу въелся запах машинного масла, даже если сама я не стояла у станка ни дня своей жизни. Отец проводил дни в кабинете, расположенном далеко от производственных цехов, а все же на костюме его то и дело появлялись пятна от смазки или типографской краски. Последнее время он работал особенно много. Джоанна, молодая жена отца, неподдельно сильно тосковала. Мы неплохо ладили, и, пожалуй, все потому, что Джоанна была старше меня лишь на восемь лет. Сейчас она носила под сердцем ребенка, все в семье ожидали мальчика. Джоанна должна была составить мне компанию на этой прогулке, но приболела, последние дни рвота ее усилилась многократно. Первый триместр беременности подходил к концу, и дальше... Врачи говорили, что дальше будет лучше. Вторая беременность подкосила здоровье моей матушки, и, кто знает... Быть может, она и осталась бы жива, не пытай счастье снова. «Каждому мужчине нужен наследник», – говорила мне Мэгги, гувернантка, манящая себя экспертом в каждой сфере. Но ведь и каждому ребенку нужна мать… – Отлично, – аккуратная прическа, сотворенная ею, вполне удовлетворила меня. – Вы знаете, сейчас стало модно стричься вот так, – Мэгги прочертила линию под мочкой моего уха. – Коротко, почти как мужчина. Я видела, в Лондоне барышни так ходят. – Как бы я хотела посетить Лондон, – мечтательно прошептала я. Несмотря на наличие машины с личным водителем, на близость города, я никогда не посещала столицу. Соседские девчонки, дочери таких же директоров, рассказывали о балах, званых обедах, огнях большого города... Мне же оставалось лишь мечтательно слушать. Итальянское побережье – тоже неплохо, ведь правда? Как только мне исполнится двадцать лет, рвану туда, выдумаю предлог, будто собираюсь просто осмотреть свои владения, а по итогу выйду замуж за какого-нибудь красавца и объезжу с ним целый мир. «Не слишком ли экзотично ты будешь смотреться в Италии?», – спросила я саму себя. Как белая ворона... Буквально. От матери мне достались светлые волосы, от отца – зелёные глаза. Настоящая английская роза. Меня учили держать осанку, правильно говорить, правильно есть, смеяться, прикрывая рот ладонью. Словно чувства всегда стоило прятать. Иностранцы совсем другие. Я видела их на отцовской фабрике: все веселые и шумные, болтают без умолку и смеются, будто только вчера сбежали из бедлама. Я так не смогу, и соседи придумают мне обидную кличку... Ледяная Королева или что похуже. Попрощавшись с гувернанткой и дворецким, я вышла за дверь, оставила несколько распоряжений для повара и напомнила о том, что к завтрашнему утру отцу нужен новый пиджак. На старом снова появились пятна. Погода стояла отличная, и прогуляться по улице с корзинкой маффинов – сущее приключение. Я тут же почувствовала себя героиней сказки, Красной Шапочкой. Не попасться бы серому волку. Тот случай, та собака, та резкая острая боль... Наложили на меня отпечаток. Я боялась не только собак, но и всех существ, хоть отдаленно напоминавших пса. Лисиц, песцов, енотов, от вида добермана или немецкой овчарки меня тут же бросало в дрожь. Я шла мимо длинных двухэтажных зданий, домов, в которых жили рабочие отца. До приюта меня всегда отпускали без сопровождения, все в городе знали меня в лицо, и ничего плохого не случалось. Люди уважали папу, Артура Томпсона, владельца десятков предприятий. Он ведь дал им работу, деньги, служба обеспечивала их семьи бесплатным кровом, детей – школой... А я... Если я и шла здесь, то дорога вела меня в одно и то же место: приют. Детский приют имени Изабеллы Томпсон. Мне пришлось осиротеть в раннем возрасте, я помнила мать лишь урывками, разум сохранил отпечаток ее лица, и я не знала, хорошо это или плохо. Будь я младше, могла бы просто забыть, будь старше, и помнить могла больше. Сохранить счастливые дни, не обрывки фраз, размытые лица, мимолетные улыбки, взгляды. Я завидовала ещё не родившемуся ребенку отца, завидовала, понимая, что он получит сразу двух родителей и надолго. Может, потому я и помогала местному приюту? Хотелось подарить сиротам любви… Хоть чуть-чуть. На первом этаже кто-то задернул штору, когда я проходила мимо, солнце затянуло серыми тучами. В воздухе пахло пылью и бедностью. Осень наступит совсем скоро, и многим детишкам придется отправиться в школу. С дисциплиной у них всегда были проблемы, но мы с сестрами работаем над этим. Монахини местного ордена славились своей строгостью, и мой приход всегда воспринимался, как праздник, лёгкая передышка. – Доброго дня, мисс Томпсон! – крикнул один из рабочих отца, сняв свою старенькую шляпу. – Доброго дня! – я махнула рукой. Приятно было представлять себя принцессой, дочкой местного короля. Люди, и правда, относились ко мне хорошо, но никакого раболепства в их речах я не слышала. Отца уважали, побаивались, ведь он мог одной подписью лишить человека работы в этом городе, лишить жилья, бесплатной школы и продуктовых карточек. Мне бы хотелось иметь иную репутацию, вызывать не страх. Иногда казалось, что девочки приглашают меня с собой в кафе только из уважения к моему папе, может, по наставлению родителей. Общих тем у нас становилось все меньше и меньше. Шляпка соскользнула из-за невовремя отлетевшей шпильки, и короткий край закрыл мне глаза. Я неловко остановилась посреди улицы, и испуганно подскочила на месте, услышав, что рядом поспешно затормозила машина. Кто-то из коллег отца? – Осторожнее, сеньора! Осторожнее! Я ведь чуть не сбил вас с ног! – в голосе водителя слышался сильный акцент. – Приберегите свои прекрасные ножки, сеньора, осторожнее! – продолжал он все громче. Длинная черная машина пронеслась мимо меня, и водитель продолжал что-то бубнить. Шляпку пришлось отправить на место, и я не успела рассмотреть ни автомобиль, ни водителя, обругавшего меня. Черный, дорогой и блестящий – это все, что сохранилось в памяти. Иностранец за рулём... Что-то новенькое для нашей глуши. От машины осталось лишь облако пыли в воздухе, и я ругала себя за нерасторопность. Хорошо, что хоть маффины целы. Отец содержал сиротский приют давно, сейчас в нем числилось сорок детей, и моей небольшой корзинки на всех не хватит. Придется разрезать некоторые кексы на несколько частей... Но, если подумать, в приюте есть и совсем малютки, некоторым не исполнилось и года. Какая уж им черника? О черной машине удалось забыть за следующие несколько шагов. Я все думала о благотворительном вечере, о скучной болтовне, что ждёт за столом. Коллеги отца соберутся вместе, некоторые начнут снова предлагать мне брак с их сыновьями, в шутливой форме, конечно же... Найдутся и те, кто намекнет на свою кандидатуру. Это – не нонсенс в наших краях. У отца и его новой супруги солидная разница в возрасте, и Джоанна действительно выглядела влюбленной. Но ведь есть нюанс: Джоанна согласилась а этот брак из нужды. Я не заблуждались на ее счёт, изначально в выборе моей мачехи сквозил холодный расчёт, любовь пришла позже. Мне же не требуется «спаситель», и грядущие разговоры не принесут мне ничего, кроме горького разочарования. А может и страха за свою дальнейшую судьбу. Двадцать лет – лучшая пора для замужества. В колледж я не поеду, учеба меня не слишком интересует, в монахини уходить я не готова, вести дела отца мне никто не доверит. Составить хорошую партию – вот мой удел. И отец это знает. Я прикусила губу, уговаривая себя забыть о грустном. Пусть время расставит все по местам. Длинное одноэтажное здание служило детишкам домом, рядом стояла церковь с высоким белым шпилем, и круглое окно ее совсем недавно украсили витражными стеклами с ликом Иисуса. Спаситель украшал все, к чему прикасался. Я почтительно опустила глаза, мысленно повторив слова хорошо знакомой молитвы... Но отвлеклась от долга любой хорошей протестантки. Я увидела черную машину, ту самую, из которой меня обругал водитель. – И кто это? – шепнула я вслух, слова сами собой сорвались с языка. Гравий зашуршал под моими ногами, и старая ограда скрипнула, едва я открыла калитку. Сад содержали в идеальной чистоте, аккуратно подстриженные газоны от клумб отделяли белые камешки, выложенные старательными детскими ручками. Из цветов – только бархатцы. Рыжие и жёлтые, как сама осень. Запах их мне не нравился, напоминал больничную койку, приход увядания. Брови сами собой сползли вниз, нахмурились, я рассматривала незнакомую мне машину, пытаясь припомнить, могла ли видеть ее прежде. Поправив голубую юбку платья я осторожно постучала в дверь, и после третьего удара та отворилась. Сестра Мэри поздоровались со мной учтивым кивком, она же позвала меня внутрь. Как я и подозревала, чтения начали без меня. – Вы немного опоздали, мисс Томпсон, – в ее скрипучем старом голосе слышался упрек, но не слишком уж сильный, таким голосом ругают хозяйского ребенка. – Сестра Анна начала читать сказку без вас. Сегодня – Алиса в стране чудес. – О, я люблю эту книгу, – шепнула я, протянув женщине корзинку, ручка которой успела натереть мне изгиб локтя. – Ну ничего. Зато я принесла угощения. – Как мило! Дети смогут поесть перед сном, – улыбнулась женщина. – Мать настоятельница примет меня, раз уж на чтения я не успела? – спросила я осторожно, Иисус смотрел на меня со святого распятия впереди. – Хочу поговорить с ней о закупке учебников. – О, мисс, боюсь, что у нее уже есть другой посетитель. – Кто? – спросила я недоверчиво. – Откуда? Ну кто это мог быть? Только тот грубый водитель… Приют возвели более шести лет назад, и никому, кроме меня и парочки местных матрон не было до сирот никакого дела. О детишках вспоминали по праздникам, иногда о них упоминали в воскресной службе, жены работников отца приносили детям старые игрушки своих малышей... Но почитать им сказку, поиграть, побыть рядом – нет, дел и без того хватало. Если к матери настоятельнице кто-то пришел, то зачем? Ради усыновления? Сердце мое пропустило удар. Хорошо бы. Суровые времена не давали детям обрести новые семьи, за все шесть лет в новые дома уехали лишь десять или одиннадцать малышей, война плодила сирот с завидным рвением. Большая часть наших подопечных потеряли всякую надежду на обретение отца и матери, на второй шанс в любящей семье. Надежда может свести с ума, и иногда от нее лучше отказаться. – Меня зовут Лоренцо Моретти, мисс, – дверь отворилась едва слышно, и ни я, ни сестра Мэри не заметили появления нового слушателя. – И я прибыл сюда издалека. В голосе мужчины слышался акцент, с которым мой новый знакомый, очевидно, никак не мог справиться. Я не улыбнулась, смотря в его лицо, поняли лишь, что на дороге слышала кого-то другого. «Красивый», – пронеслось в разуме, и я удержалась от глупой полуулыбки... Глупой, потому что мужчина не улыбался, смотря на меня в упор. Во взгляде его читалось что-то неприличное словно эти темно-голубые глаза раздевали меня, а не изучали. Черные волосы блестели от нанесенного ни них геля, костюм-тройка сидел идеально, и тонкие белые полосы на сером фоне тянули фигуру мужчины вверх. Впрочем, то было лишним, роста ему хватало и без оптических иллюзий… «Итальянец», – поняла я по акценту. Как и моя бабушка со стороны мамы. Можно было завести разговор на эту тему, попытаться вызнать что-то о крае, в котором томилась ожиданием моя вилла, но... Пока я думала об этом, незнакомец ушел. Он снял с подставки свою плоскую фетровую шляпу, кивнул нам обеим и вышел. Лёгкий запах парфюма заставил меня поежиться. Было что-то пугающее в этом взгляде, что-то не слишком нормальное, будто смотрела на меня сама судьба. Что в нашем городе нужно богатому итальянцу? И что ему, собственно, нужно в сиротском приюте? Мать настоятельница вышла в прихожую, она проводила гостя долгим взглядом, а после развернулась к нам. Лицо ее светилось от счастья. – Господин внёс в наш фонд неслыханную сумму, – произнесла она приглушённым шепотом. – Можно будет заказать всем новые зимние ботинки, пальто, новые тяжелые одеяла... – А его правда зовут Лоренцо? – спросила я с тихим смешком. – Водитель звал его «Дон», – поделилась сестра Мэри. – Я слышала дважды. Жалко, что господин – католик, – вздохнула монахиня. – Мог ведь быть приличным человеком. Дон? Может, какая-то детская кличка? Я уже не помнила свою, но точно знала, что пронести ее во взрослую жизнь мне бы не захотелось. «Какой щедрый незнакомец», – подумалось мне. «В нашем городке таких не хватает».