3:26

      Вот бы ко мне прилетел ангел, сказав, что пить в эти выходные — себе дороже, я б сразу поверила, ничего не отрицая. А тут, уже как второй день, голова нещадно раскалывалась, изредка прекращая необъяснимые толчки с ее стороны. В такие моменты хотелось выть, зарываться в одеяло, не видеть белый свет. Я же выпила всего немного, так какого черта сейчас выслушиваю тупые шутки брата и, на удивление, такие же от Максима?       Горький: Мелкая алкашка, ты там еще жива?       Книжный червь: Нет! Еще раз нет! Избавь меня от этих шуток, мне и от Антона их       хватает.       Горький: Кто? Парень твой? Воу, солнце, а я и не знал. Все, буду держать при себе эти смехуеточки, а то сейчас нажалуешься на него, и я устану сгребать свое тело с асфальта.       Книжный червь: Брат. Младший говноед.       Горький: Тогда продолжаем смеяться над тобой XD Когда-нибудь я научу тебя пить, обещаю.       А сил этого делать у меня точно не было, но отчего-то улыбка расползлась по лицу. Я дала себе обещание, что никаких чувств к знакомому незнакомцу никогда не будет. Совсем. А моя небольшая заинтересованность — лишь проявление моего любознательного характера. Никакой любви и в помине тут не было. Но после его слова «солнце» забегали незначительные мурашки, а в животе все туго завязалось. Такое состояние мне не свойственно, потому что любые прикосновения парней ко мне или ласковые слова не вызывали ничего. Абсолютно.       Так почему я все еще улыбаюсь и втыкаю в его сообщение? Я помотала головой, но от этого стало только хуже. Похмелье все еще на месте, а значит и мозг в черепной коробке перевернулся на триста шестьдесят градусов, сделав умопомрачительное сальто. Чертов алкоголь и прекрасные идеи Саши.       Понедельник стал сущим кошмаром. Мало того, что я не была готова к новой паре с Максимом Витальевичем, так еще и головная боль никуда не делась. Я знала, что улетаю в стратосферу буквально с одного бокала или шота, так еще и прихожу в себя очень долго. Надо было контролировать количество выпитого, а не употреблять все подряд за счет Влада, который, кстати, еще той ночью написал мне с просьбой покурить перед парами. Мы сверили наше расписание, оказалось, что нам двоим ко второй паре.       — Сигаретку? — предложил историк, протягивая мне тяжелый «Парламент». Я кивнула, взяла предложенное и подожгла табак.       Горький: Прости, что не написал тебе раньше.       Я посмотрела на экран телефона и улыбнулась.       Горький: Доброе утро, солнце.       Улыбка стала еще шире. Влад вскинул бровь и пододвинулся ко мне, пытаясь разнюхать, чего это я там расплылась. В свою очередь, лишь отвернула экран телефона, хитро взглянув на нового знакомого.       — Нос длинный, не находишь? — спросила я, не успев ответить на сообщение.       — Прости-прости, — парень вскинул руки, сдаваясь, а затем взял из пачки свою сигарету и поджег. — Ты просто улыбалась, вот я и подумал, что шутку интересную нашла.       — Нет, — я поджала губы, — просто общаюсь с одной очень интересной личностью. Иногда он выдает что-то невероятное, вот и…       — Втюрилась? — Влад поднял одну бровь, будто взвешивал что-то в голове.       — Что? Ни за что!       Ну ведь правда, не могла я влюбиться. Сколько ни рассуждай на эту тему, ответ один и тот же: я ничего не чувствую к Максиму, это точно. Что я могу чувствовать, если даже не видела его? Пусть по переписке он и кажется умным, начитанным и просто прекрасным молодым человеком, подходящим под все мои параметры, но у него есть самый главный недостаток — он является виртуальным другом, собеседником, человеком. Конечно, по ту сторону сидит точно живое существо, но его письмена никогда не смогут заменить живое общение, как, например, у меня с Сашей или с Владом сейчас.       Книжный червь: Доброе-доброе, — написала я, когда зашла в университет. — У меня через пять минут пары, поздно ты написал.       Ответа не последовало, а серый кружок у его аватарки показал мне, что Максим вышел из сети. Бывает у него такое, в будни дни до четырех мы почти не разговариваем, ведь работа не ждет, зато ночью можем превращаться в самых настоящих сов, которые могут не спать до утра. Я вздохнула, поправила свои волнистые волосы, подкрасила тушью ресницы и вышла из туалета. Что ж, на первой паре, как я посмотрела, можно спокойно почитать книгу, а уже на второй — рыдать, потому что ничего не остается более.       На прошлой неделе весь наш курс заметил, что Максим Витальевич прекрасно владел своим предметом, рассказывая нам о синтагматические и парадигматические отношения в лексике, про лексико-семантическую систему языка. Я, которая провела доброе количество времени в туалете, чтобы успокоиться, сразу же уловила тему, что удивительно, ведь литература дается мне легче, чем русский язык. На первом курсе, когда мы изучали буквально школьную программу, я постоянно задавала вопросы на парах преподавателю, моля ее объяснить тему проще и понятней, а здесь почти все словила на лету. Удивительно!       Зайдя в аудиторию, я не увидела Сашу на нашем месте. Сообщения или звонки от нее не поступали, поэтому сразу же написала ей. После ночевки у меня, подруга не появлялась в поле зрения, хотя она написала мне, когда доехала до дома. Саша точно не из тех людей, которые могли бы пропасть без видимой причины. Однако, увидя, ее сообщение о том, что она заболела, я облегченно вздохнула. Ну, не умерла, и на том спасибо.       Пара прошла относительно спокойно. Я даже что-то написала в тетрадь, но получилось криво и косо, даже временами непонятно, потому что сейчас единственное, чего хочу, так это покурить и поспать. Место для курилки оказалось пустым, что странно для ранней осени. Раньше сюда приходил каждый, а теперь только перекати поле. Я вытащила из рюкзака пачку сигарет, осторожно взяла одну и поднесла ко рту. Привычка курить никогда меня теперь не отпустит. Если я не затянусь в течение нескольких часов, то точно умру, поэтому каждую перемену провожу здесь, даже в самое холодное время года. И, кажется, я не одна с такой проблемой.       Максим Витальевич своей вальяжной походкой шел ко мне, по пути вынимал из карманов табачные изделия. Ну только не это! Я, конечно, не любила курить одна, больше нравилась компания Саши, либо других однокурсников, но точно не его. До этого мне не удалось внимательно изучить его лицо, но теперь я понимаю, почему в беседе курса видела воспевания красоты преподавателя. Не скажу, что так оно и есть, но он точно не хуже, чем среднестатистический мужчина. Достаточно высокий и подтянутый, без лишнего веса. На нем хорошо сидела и голубая рубашка, и зауженные джинсы. Он буквально прекрасно в этом выглядел, отбрасывая всех представителей мужского пола, что учились в университете, куда-то в низшие слои общества.       — Зажигалки не найдется, Измайлова? — вырвал он меня из мыслей. Я проморгалась, машинально потянулась в карман рюкзака за огнивом и дала ему. — Вы бы не курили перед моей парой, — хмыкнул преподаватель, а я в это время выдохнула сизое облачко в его сторону.       — Но вы же курите! — предъявила ему я, однако мужчина лишь цокнул, продолжая прикладываться к никотину.       — От меня не будет пахнуть, — спокойно ответил он, смотря на меня сверху вниз. — А от Вас пасет, — заключил Максим Витальевич, — Вчера заметил, проходя мимо Вас с Крыльцовой. — и на своем рассуждении поставил очень жирную точку.       На самом деле, я не была вспыльчивой личностью, в отличии от Саши. Все конфликты пыталась максимально сгладить, не оставив ни единого острого угла. На гнев срывалась редко, почти никогда, разве что на Антона могла, но не более. А Максим Витальевич буквально пытается разбудить во мне монстра, который не остановится. Ну надо ему, скажите на милость, слушать мои тирады?       — Увольте, — я закатила глаза и сложила руки на груди, внимательно смотря на него. — Вы принижаете меня? У нас свободная страна. И если совершеннолетний человек, то есть я, хочет курить, он будет курить. Если требуете от меня что-либо, то соответствуете, пожалуйста. Вы взрослый человек, и должны это понимать, — хмыкнула я и на зло выдохнула дымок прям в лицо, а он и не пошатнулся. Не в моей компетенции спорить с преподавателем, но он совершенно неугомонный.       На выходных я о многом думала, пыталась вывести из себя синдром «отличницы», но безрезультатно. Максим Витальевич мне не нравился, потому что он слишком самоуверен и двояк, либо мне так кажется. Я понимаю, что со студентами нужно держать дистанцию, не допускать панибратство, иначе получишь по шапке, наверное. Однако, это не отменяет того факта, что он уж слишком к нам холоден, даже Галина Викторовна такой не была. И, сделав собственные выводы, решила отпустить ситуацию. Да, он выбил меня из равновесия моей уж слишком тихой и спокойной жизни, отчего я буквально задыхалась тогда в туалете, но он всего лишь человек, пусть и мудак. А когда увидит в моей электронной зачетке все отличные оценки, то не сможет поставить ниже, потому что деканат не позволит. Поэтому, пусть будет, что будет. Захочу гневаться, значит буду гневаться и точка.       — Зубы прорезались? — мужчина отмахнулся от дыма рукой, взял сигарету между большим и указательным пальцем и недобро посмотрел на меня, отчего по спине пробежался холодок. — Если вы настолько дерзки, то я как раз ищу студента, который сможет выступить на научной конференции в ноябре, — он начал наступать на меня, а я съежилась. Этого не хватало! Какая конференция, мудак ты эдакий? Ладно, с научной работой разберусь потом, может даже соскочу с нее. Мне только не нравиться, что он медленно начал идти в мою сторону, а за спиной только стена университета. — Жду на паре без опозданий, Измайлова, — прошипел мужчина. Я посмотрела на сигарету в его руке, которая все приближалась к моему лицу. Страх, что о меня потушат окурок, я еще не испытывала, но было чертовски ужасно. Мужчина, вопреки моим ожиданиям, потушил не об меня, а о стену за мной. — И после пары жду, поговорим насчет конференции, — последнее слово преподаватель отчеканил, выделяя каждую букву, прям в лицо, обдав его своим табачным дыханием.       Я правда старалась выйти из оцепенения, но выходило с трудом. Максим Витальевич буквально прижал меня к стене, не давая сделать мне ни малейшего движения. Тяжело сглотнула, а брови так и поползли на верх. Да что этот мудак себе позволяет?! Я ударила его руку, которая преграждала мне путь, и злобно покосилась. Может я и выглядела, как злой хомяк, но это не означало, что мной можно помыкать. А то, что он выше меня на знатную часть, не делает из него всемогущего, не позволяет держать меня в импровизированной клетке.       Он, похоже, подумал, что с меня хватит. Отпрянул, оттряхнул джинсы от пепла и ушел в направлении входа в университет, оставив меня одну с тлеющей сигаретой в руках и на асфальте. Я покосилась на стену, об которую он и потушил окурок, и заметила, что, гипотетически, еще пару сантиметров и маленький черный кружочек оказался бы на моей шее.       Ублюдок.       Горький: Знаю, но я снова опаздывал, — завибрировал мой телефон, когда я глубоко вздохнула, осмысляя всю произошедшую ситуацию.       Книжный червь: Кем ты работаешь, если постоянно опаздываешь? — набрала я в ответ, затянувшись наполовину выкуренной сигаретой.       Горький: В университете, — пришло первое сообщение, — точнее, преподом, — следом за ним и второе, а я широко открыла рот. Вот поэтому он не любит первое сентября! Как я не догадалась раньше, черт его возьми.       Книжный червь: Небось, студенточки миловидные пристают? — написала ехидно я.       Горький: Ага, только одна. Я уже достаточно работаю в университете, но эта мадама успела за несколько дней мозг поебать знатно. А вообще, какие студенты? Про преподавательскую этику не слышала?       Книжный червь: Это где Сухомлинский пишет, что надо любить детей? — я подавила смешок, капсом написав слово «любить».       Горький: Блять, ты вырвала из контекста. Там говорилось, что надо быть великим гуманистом.       Книжный червь: Я педагогику особо не слушала, она скучная, — отмахнулась я.       Горький: А надо бы, она, в общем-то, достаточно интересная, — заключил Максим. — Ладно, побежал я.       Я бросила краткое «Удачи на парах» и зашла сама в университет. Бесцельно шла по коридорам, не в силах идти в сторону злополучной аудитории. Не будь у меня совести, ушла бы домой, забыв вообще про существование «Лексикологии и фразеологии», но ноги все равно идут в сторону кабинета. Интересно, Максим работает преподавателем, что дает ему какую-то изюминку. А что я хотела? Он мне кидал фотографию татуировки на плече, где позади красовались тысячи разных книг, в том числе и учебных пособий по филологии, — нет, я не разглядывала все детально. Нужно было додуматься сразу, а не гадать несколько недель. Женской интуиции, а тем более хоть какой-нибудь логики, в голове не водиться, только прагматические факты, которые использовать в данной ситуации не представляет возможным. Чтоб я вообще догадалась об его роде деятельности, нужно было в рожу мою плюнуть, как сегодня.       Максим Витальевич зашел со звонком. Весь такой важный, статный, направился к столу, бросая книги на поверхность. Мужчина прочистил горло, а я чуть не умерла на месте. Мало того, что мне пришлось держать себя в руках в курилке, так теперь и тут. Нет, невозможно, но я нахожу в нем привлекательность. Только недавно уверяла, что он не красивее среднестатистического мужчины, а тут вон оно как. Все же, точно привлекательнее, чем мои одногруппники. Максим Витальевич закатал рукава рубашки до локтя, открывая вид на свои жилистые руки. Даже сидя на последней парте, я все разглядела: выступающие вены на не слишком смуглой коже, которые уходили змейкой за манжет, длинные, даже невесомые пальцы, взяли мел доисторической эры и принялись писать на доске название сегодняшней лекции. Я пришла в себя, когда мужчина громко начал что-то говорить.       О нет, я засмотрелась. Щеки налились румянцем, обжигая кожу. Беру свои слова назад, не возвращаю обратно. Он чертовски красив, и это я не только про эти прекрасные руки. У меня точно есть фетиш на такое.       — Слово, как единица лексического уровня языка, — начал он, а я нервно сглотнула. Писать лекцию откровенно не хотелось, но все-таки машинально беру ручку, открываю тетрадь и начинаю вырисовывать угловатые закорючки. — Итак, первый вопрос, который мы изучим — знаковая природа слова, — Белоусов остановился на секунду, а затем продолжил свою лекцию.       Я пыталась записывать все, но это было нереально. Мужчина говорил быстро, иногда давал студентам передохнуть или повторял предложение, но с этими поблажками все равно ничего не успевала. Мои записи похожи стали на обрывки слов, нежели на хорошую такую лекцию. Большую часть сокращала, другую совсем не записывала, реже от балды почерк становился похожим на растянутые спагетти, нежели на нормальный почерк. Он успевал что-то показывать на доске, проверять телефон и фиксировать что-то в свою записную книжку. Он что, вездесущий? Работают сразу два полушария мозга? До такого гения мне еще далеко, поэтому пыталась максимально вносить нужно, не забывая проверять предложения на ошибки.       К концу пары рука превратилась в нещадное месиво и кусок стали. Она настолько задубела, отчего мышцы отказывали в своей работе, да я не могла ее разогнуть нормально. По аудитории прокатилась волна вздохов и ахов: студенты ликовали концу лекции и звонку, стали быстро собирать свои пожитки в сумки и рюкзаки, а я не воспроизводила их радость на себя, хотя ужасно хотела.       — Измайлова, — сухо отчеканил мою фамилию преподаватель. Я не встала с парты, мог спокойно дождаться, пока я лениво соберу свои вещи и подойду к нему, утырку.       — Да-да, помню, — кивнула я и повесила рюкзак на плечо.       — Спасибо, что вызвались участвовать в научной конференции «Молодежь. Наука. Общество», — ехидно сказал он, стукнув листами бумаги по столу. — Я посмотрел, что вы отличница, Измайлова.       — Есть такое, — буркнула я и снова остановилась на его руках. Черт. Мало ли какие еще парни ходят по университету с такими конечностями, прекращай пялиться на них. — Хорошо, значит наша совместная работа будет плодотворной, — отметил Максим Витальевич, проследив за моим взглядом. Я заметила это и быстро исправила положение, посмотрев в кристально-голубые глаза. В прошлый раз они меня напугали, но теперь я могу выдерживать натиск, упрямо смотря прям на них. — В ноябре в нашем ВУЗе состоится конференция, на которой будут участвовать и студенты из других ВУЗов и колледжей, поэтому отнеситесь к этому серьезно. Как никак, научная работа может помочь вам в написании диплома.       — А я могу не писать? — прямо спросила я, сжав лямку рюкзака.       — Нет, — отрезал он, — О вас очень хорошо отзываются другие преподаватели, на мое удивление, — Белоусов потер переносицу и оперся на стол своей пятой точкой, скрестив руки на груди. — Прочитайте программу, — кивнул на лист А4 на поверхности. — На обратной стороне выписал темы. Изучите хорошенько и сообщите по почте, какую выберете.       Я взяла программу и перевернула лист. Ровным почерком, как под линейку, аккуратно выведены темы. Вот педант, ничего не скажешь. Саша говорила, что если символы написаны четко, с однородным наклоном и неотрывно друг от друга, то передо мной стоит сильная и хладнокровная личность, которая умеет логически мыслить. Оказалось, что подруга права. Белоусов очень сильно смахивал на это, открывал мне частичку его души. Не думала, что такая бесполезная информация мне пригодиться.       Под пунктом шесть стояла очень интересная и длинная тема. Возможно, будь я менее напористей, не была б отличницей, правильно? Я тыкнула пальцем в эту тему, соглашая с условиями молодого преподавателя.       — Хотите взять «Характеристику источников возникновения языковых знаков с дезориентирующей внутренней формой»? — Максим Витальевич просканировал мое лицо, которое сияло решимостью. — Хорошо, — кивнул он. — Но с программой все же разберитесь.       — Угу, — я сложила листочек и сунула в карман. — Что-то еще? — спросила я после нескольких секунд молчания.       — Да. Я напомню, что я ваш преподаватель. Значит, что вы не можете ко мне обращаться так, как обращались за углом университета, — начал он, а мне пришлось закатить глаза. Опять — двадцать пять. Куда он катит? Понимаю, что он мой препод, но за год нахождения в этом отвратительном месте, я ни разу не видела никого из старших в зоне курилки, кроме охранников.       Нужно поразмыслить мозгами. Он учит студентов здесь не первый год, оно и понятно, потому что в прошлом году фамилия Белоусов всплывала в разговорах старшекурсников, но курящим не видела, хотя с Сашей мы ходили туда каждую перемену. С его личностью у меня мало склеивалось, потому что в данном мужике слишком много противоречий. Единственный вывод, который созрел в моей голове слишком смехотворен и идиотен — он курил в другом месте, спрятавшись от всех глаз, потому что учился здесь, а значит был еще не полноправным преподавателем.       — Так не находитесь там, в чем проблема? — не уступала я, отвоевывая свой райский уголок. — В курилке никогда не было преподавателей, там мы все на равне.       — Вы считаете меня тупым, не знающим правила этого учебного заведения? — огрызнулся мужчина.       — Все может быть, — я пожала плечами, чуть тихо выдавив из себя слова. Он пугал, бесспорно, но больше пугала моя мания на его руки, поэтому сейчас, когда он на децибел повысил голос, останавливаться не намерена. — Блять, да это святой грааль, вы не имеете права вообще там появляться. Хотите курить? Идите туда, где прятались до этого года, — я развела руками, чуть не попав ими по Белоусову, но вовремя остановилась.       — Мат не приемлем здесь, особенно для студентки филологического факультета, — прошипел он, вставая с насиженного места.       О, не приемлем, говорите? Я чувствовала, как злость кипит во мне. Может я его и испугалась на прошлой паре, потому что не люблю двуличных дряней, но не сегодня. Когда впервые он попросил сигарету, все было иначе. Он показался мне хорошим на мгновение, пусть и было стыдно уже после, на паре. Я всегда держу свой авторитет перед преподавателями. Я хороша везде и во всем, черт возьми. Каждый день, приходя сюда, выдавливаю лживую улыбку другим, пытаясь казаться умничкой, а теперь он ругает меня за мат, который, к слову, является литературным языком, пытается отобрать мое место, где можно быть собой. Может я и являюсь дикой собственницей, что приватизировала себе то место, но уж точно не буду такой мразью, как он.       — Да знаете что? — вспылила я. — Мне плевать! Может я и уважаю ваш предмет, но вас — нет. Мне не нравятся такие люди, как вы. Другие преподаватели хотя бы изначально показывают свою сторону перед студентами. А вы? Как школьник пронеслись первого сентября, мило улыбаясь, словно мы с вами одногодки. А теперь будете читать мне нотации? Да пошли вы нахуй, Максим Витальевич!       Я собиралась уже выходить из аудитории с гордо поднятой головой, выкинув лист с программой где-нибудь в туалете, но Белоусов схватил мою руку, не давая и шанса сдвинуться. Силен.       — Ты вообще понимаешь, с кем говоришь, и что я могу тебя завалить? — рыкнул он мне, а я чуть бы не подавилась от смеха, но вовремя его удержала.       Что двигало в тот момент мной? Почему, смотря на его злую гримасу, я как раньше не расплакалась, забившись в уголочек? Мне просто было смешно, ужасно весело наблюдать такую реакцию на мои слова от холодного Максима Витальевича. Даже в курилке полтора часа назад, когда в лицо ему выдохнула дым, он оставался невозмутимым. Его разозлил мой мат или мое отношение к нему? Ума не приложу, но кольцо из его пальцев на моем запястье сжималось сильнее. Я стиснула зубы, не подавая виду, что мне ужасно больно.       — А что скажут другие? Деканат? На каком основании? — я встала на носочки, чтобы хоть как-то убрать преграду между нами в виде роста. — Я, как вы сказали, отличница. И тут нелепая двойка? Буду сдавать с комиссией. Но я сдам, а вы лишь останетесь в дамках, — плюнула я эти слова ему в лицо. — И кто там говорил об профессионализме? Я не давала свое разрешение переходить на «ты». И отпустите меня, в конце концов! И свой дряхлый листок заберите!       — О нет, дорогая. Ты напишешь эту научную работу, разложишь по полочкам каждое составляющее, — вопреки всему, но он отпустил меня. Я посмотрела за запястье и обнаружила кольцевидную красную отметину. — Свободна, Измайлова.       Я молча развернулась на пятках и вылетела из аудитории. Он просто не может себе такого позволять! Хорошо, я напишу то, чего он хочет. С первого раза, без единой ошибки или примечания. Только пусть попробует что-то мне сказать в ответ.       Оказалось, что у Максима Витальевича ужасающая сила. Рука все еще болела, даже когда я помыла ее под холодной водой в туалете. Синяк останется, черт.       Я злилась невероятно сильно, до кончиков пальцев, до ярких румян.       Только в автобусе поняла истинную причину такого поведения. Отчасти, я гневалась из-за его двуличия. Но теперь, основательно, без всяких «но» и «если», проанализировала ситуацию и поняла одну важную вещь: первого сентября, за углом университета он мне понравился, как и Саше. И образ того симпатичного, горячего парня развеялся в это же день.       Блять. Что делать?       Книжный червь: Слушай, вопрос к тебе, — написала я другу по переписке. — Допустим, тебе понравилась студентка, но ваши отношения пошли по наклонной. Что будешь делать? А вообще, будешь ли?       Горький: Что за вопросы ты мне задаешь? — ответ пришел незамедлительно. — Ничего? Я все-таки преподаватель с большой буквы, на минуточку.       Книжный червь: Блять, Максим, допустим. Убери все свои принципы, сожги в адском котле. Допустим этого произошло, а чувства ну нихуя не тухнут.       Горький: Как минимум, ничего. Что я могу сделать, объясни? Ну, может быть, подожду ее выпуска. Стоп, к тебе катит преподаватель?       Книжный червь: Нет. Я к нему. Или нет. Блять, не знаю, — возмущенно ответила я. — Так вышло, что я разосралась с преподом максимально. Знаешь, не на жизнь, а на смерть. А он тот еще тиран, представляешь! Сначала показался таким миленьким, аж сердечко удар пропустило, а потом гарпией стал ужасной. И вот я не понимаю, либо я реально влюбилась в препода, которого ненавижу, либо… Либо вообще ничего не понимаю.       Горький: Ты влюблялась когда-нибудь?       Книжный червь: Если только в детском саду.       С чего такие вопросы? Когда ты зубришь темы дома постоянно, никуда не выходишь, то про любовь вообще можно молчать. Как-то раз я поцеловала мальчика в саду, но это по глупости и дурости вышло, маленькой еще была. А потом, в более взрослом периоде, особо перестала обращать на противоположный пол внимание. Было обидно иногда, что они такого же мнения, но чтоб влюбляться — никогда. Влад сегодня предположил, что я втюрилась в друга по переписке, но это тоже абсурд. Я не маленькая девочка, чтобы полюбить человека, не видя его, пусть и приятные чувства к нему и испытываю. А тут преподаватель на шею сел, весь такой напыщенный индюк. Горький: Мы сейчас ведем речь о твоей влюбленности в препода, так? Зачем ты задаешь мне вопросы о любви к студенткам? Книжный червь: Может он доебывается ко мне, потому что тоже понравилась? Горький: Откуда ты это взяла? Книжный червь: На парах своими глазенками на меня палил, словно сожрать хочет. Горький: И все? Книжный червь: Ну да, а что еще? Горький: Боже, солнце, это факт, который ты сама же притянула за уши. Как ребенок, ей богу. Тебе точно больше восемнадцати? У меня вообще тоже какая-то дребедень. Помнишь студентку, которая ебет мозг? Так эта дура вообще берега попутала. Нахуй меня послала. Я опешила, выкинув навязчивые мысли из головы. Так вот, что подумал Максим Витальевич, когда я толкала свою браваду. Книжный червь: Ладно, со мной разобрались. Я просто тупая. А зачем она тебя нахуй послала? Горький: Я чо ебу? — я прыснула, почти засмеялась на весь автобус. — Вот что в голове у таких? Не понравился я ей. Мне что, вскрыться после этих слов? Пока полный автобус подпрыгивал на кочках наших дорог, я весело провела время с Максимом. Мы сделали попытки унять наши ситуации, чтобы еще хуже не стало, но решили, что пусть пока пойдет все на самотек. Может, моя влюбленность в Белоусова вовсе не является таковой. Я, как и сказал Максим, притянула все за уши. Просто невзлюбили, в этом нет ничего страшного. Разберусь с его предметом и зачетом уже во время сессии, а пока надо унять свой пыл.