Удар на добивание

      Чонгук сидел на полу душевой кабинки, устроившись так, чтобы бьющая по спине вода не попадала на свежий ожог. Боль все еще была сильной, но не она волновала его, нет. Изнутри каждый раз поднималась волна гнева, стоило глазам только зацепиться за уродливую метку на бедре. Знак принадлежности Ким Тэхёну. Клеймо. Как у животного. Не зря тот раз за разом называл его зверенышем — относиться так же будет? Как к карманной собачке или, скорее, как к бойцовому псу, что грызет глотки по щелчку пальцев, а потом преданно заглядывает в глаза и лижет руки?       Мерзко.       Он думал, что падать ниже ему уже некуда, но пришел Ким Тэхён и указал на его место. А может, Чонгук действительно только этого и заслуживает? Ну кто он по своей сути? Когда отец погиб, розовые очки разбились стеклами внутрь, и Чонгук готов был хвататься за любую работу, просто чтобы выжить. А школьников не сказать, что охотно берут куда-то, тем более на неполный рабочий день. Приходилось просить. Кланяться. Умолять просто о возможности заработать. Кусать губы в кровь, чтобы смолчать, когда относились несправедливо, недоплачивали, шпыняли. Это потом, когда он подписался на участие в боях и стал зарабатывать за один вечер столько, сколько порой не мог и за пару недель на нескольких подработках, стало немного легче. А Хан хоть и мудак, но…       Ёкнуло.       В голове всплыли воспоминания о том, что Ким сделал с Ханом, и Чонгука перетряхнуло. С ним самим тот так же поступит, если станет неугоден?       Несмотря на горячую воду, что продолжала падать сверху, пальцы рук заледенели от ужаса. Ему было страшно даже думать о том, что мог сделать такой человек, как Ким Тэхён, с ним самим и, что куда хуже, с его семьей. Тянуло остаться здесь, в этой душевой кабинке, спрятаться от безжалостного внешнего мира и никогда туда не выходить, но у Чонгука на плечах слишком много обязательств, чтобы он мог позволить себе подобные слабости.       Неохотно, чувствуя себя не девятнадцатилетним парнем, а больным стариком, он поднялся на ноги, не обращая внимания на боль. Убавил температуру и подставил лицо под холодные струи воды. Вот бы сердце могло заледенеть от этого, чтобы перестать злиться и ненавидеть: себя, Ким Тэхёна, проклятую жизнь.       Смена одежды обнаружилась на кровати: белье, тонкие серые штаны и белая футболка без принта — ничего особенного, но даже такая одежда по качеству ткани превосходила то, что сейчас носил Чонгук. Было очевидно, что эти простые на первый взгляд вещи стоили чертовски дорого. Он едва успел натянуть боксеры, как в дверь раздался стук.       — Чонгук? Я доктор Ли. Можно войти?       — Да, — ответил он. Будто в этом доме он мог сказать что-то другое, будто кто-то вообще позволит ему решать самому.       Дверь открылась, и в комнату шагнул пожилой уже мужчина, седой, в забавных круглых очках, съехавших на кончик носа. Такой весь из себя добренький аджосси на первый взгляд, однако Чонгук уже давно не обманывался и легко улавливал и прищур хитрых глаз, и хмурую морщинку, что пролегла вдоль лба.       — Господин Ким попросил меня осмотреть тебя, — прикрыв за собой дверь и устраивая небольшой чемоданчик на кровати. — А потому ложись и рассказывай, что болит.

***

      Тэхён цокнул языком и сжал стакан с алкоголем, пережидая вспышку головной боли, бьющей точечными ударами по вискам. Юнги продолжал докладывать, но сквозь гул в ушах трудно было ухватить суть, потому он коротко махнул рукой, прося замолчать. И лишь когда перед глазами перестали плясать цветные пятна, Тэхён посмотрел на своего помощника.       — В третий раз это не может быть совпадением. То, что наш груз перехватили дважды, еще можно списать на удачу, но теперь подозрения подтверждаются, и это означает… — и вопросительно посмотрел на Юнги, желая узнать — те же выводы тот сделал или нет.       — Означает, что у нас завелась крыса.       — Верно. — Еще одна вспышка головной боли, от которой Тэхён скрипнул зубами и, чтобы подавить тошноту, сделал щедрый глоток из стакана, что по-прежнему сжимал в руке. — Разбей следующую поставку на несколько частей, ребятам давай информацию дозированно, нужно понять, на каком этапе нас сливают.       — Сделаю, — ответил Юнги. И, поднявшись на ноги, добавил: — Доктор Ли написал, что осмотрел мальчишку. Тренироваться ему пока запрещено, еще неделю точно. Ожог, кхм, обработан. Рекомендуется покой, правильное питание, прогулки на свежем воздухе и отсутствие стресса.       — С последним будут проблемы, что касается всего остального… Отправь ко мне ребят, выберу, кого приставить к Чонгуку.       — Понял. И… Тэхён, ты не перегибаешь? — Он вскинул глаза, скептически изгибая бровь, и вперился в друга тяжелым взглядом. — Он ведь еще школьник.       — С каких пор ты переживаешь за мальчиков, что я тащу в свою постель?       — Меня можешь не обманывать, этот ребенок тебя зацепил и грозит в последующем стать твоим слабым местом. Не лучше ли избавиться от него сейчас, чем потом потерпеть крах только из-за того, что не сумел удержать член в штанах?       — Ты зарываешься, Юнги, — отрезал, звеня сталью в голосе.       Но тот, как и всегда, не испугался. Это буквально единственный человек на свете, который мог сказать, что думает, в открытую, упрекнуть Тэхёна и остаться при этом в живых.       — Я не лезу в твою постель и уж тем более тебе в душу, но ты буквально его клеймил. Что это? Ревность? Собственничество? Я знаю, что ты жесток, но на эту самую жестокость всегда была причина. Однако сейчас я ее не наблюдаю.       Самым дерьмовым было то, что Юнги прав. Тэхён хотел этого мальчишку себе, настолько желал владеть им, что действовал необдуманно, слишком резко, однако поступить иначе, кроме как намертво привязать Чонгука к себе, не мог. И все его угрозы отнюдь не были обманом, он действительно готов был сделать то, что пообещал в случае непослушания. А что касается злости мальчишки… Что ж, она пройдет со временем.       — Займись делами, мне не нужен сеанс у психолога, — ровно попросил Тэхён, привычно взяв себя в руки. Не было смысла злиться на Юнги за правдивые слова, пусть и сформулированные не слишком-то уважительно — ему можно, иногда. — И отправь Чонгука ко мне, если доктор Ли с ним закончил.       — Слушаюсь, — тот коротко поклонился и вышел из кабинета, оставляя Тэхёна наедине с вяжущим виски, горьким табачным дымом и пронизывающей затылок головной болью.

***

      Передвигаться приходилось осторожно — несмотря на то, что ожог был обработан и закрыт повязкой, а кроме того, доктор Ли выдал ему блистер с сильным обезболивающим, повреждения давали о себе знать с каждым шагом. Идя по запутанным коридорам вслед за своим провожатым, Чонгук все больше осознавал, что сам бы отыскал нужный кабинет очень не скоро. С другой стороны, торопиться не хотелось, он бы вообще предпочел больше не встречаться с хозяином особняка. Желательно — никогда. Но его чаяниям не суждено было сбыться: спустя пару минут Чонгук уже стоял перед знакомой дверью в кабинет, — тот самый, где несколькими часами ранее самостоятельно уродовал свое тело.       — Входи, — донеслось отрывистое, стоило только поскрестись в дверь. А едва он перешагнул через порог и замер, не зная, куда себя приткнуть, как Тэхён продолжил: — Подойди ко мне.       Ему было неуютно — тяжелая аура Ким Тэхёна давила на плечи неподъемным грузом. Казалось, одно неверное движение — и его просто прижмет к полу. И как ему справиться с этим мужчиной и не потерять себя? Как не подчиниться, когда один только взгляд стальных глаз прошивал насквозь, до вспышек страха, ненависти и подрагивающих пальцев? Все существо Чонгука твердило, что он должен бежать от Ким Тэхёна, как можно быстрее и как можно дальше, но он был лишен этой возможности — первое, что отнял у него этот человек.       — Не заставляй меня повторять дважды, Чонгук.       Только сейчас, в теплом свете одинокой настольной лампы, он заметил, что Тэхён выглядел уставшим. Не было в том привычного высокомерия и лоска: галстук снят, рубашка расстегнута на несколько пуговиц, а рукава закатаны до локтей. На поблескивающем от пота лбу — прочертившая его морщинка; поджатые будто от боли губы и чуть прищуренные глаза.       Медленно переставляя ноги, он двинулся вперед, чувствуя себя так, словно приближался к дикому зверю — опасному, голодному, но обессиленному. Однако и ослабший хищник продолжал быть хищником.       — Сюда, — тот чуть отодвинулся от стола вместе со стулом и призывно хлопнул себя по бедру.       Сюда?.. Сесть к нему на колени, в смысле?!       — Я… не… — он замер в жалком полуметре от Тэхёна и судорожно подбирал слова, чтобы отказаться.       — Ты не будешь спорить со мной и просто сделаешь, как велено, Чонгук, — уронил тот, звуча так, что становилось очевидно — он подчинится. Так или иначе. И, возможно, это «иначе» ему не понравится.       Злясь на самого себя за то, что даже не может подобрать ни единого аргумента, кроме как «не хочу», он преодолел остатки разделявшего их расстояния и, широко раздвинув ноги, оседлал чужие бедра. Ожог тут же напомнил о себе резкой болью, но Чонгук не позволил стону сорваться с губ — он не станет показывать свою слабость этому человеку.       Чужие руки тут же накрыли его талию, вынуждая придвинуться ближе, тогда как его собственные висели вдоль тела — Чонгук просто не знал, куда их деть. Тянуло устроить ладони на шее Ким Тэхёна и сдавить, но он не мог себе этого позволить.       — Ненавидишь меня, да? — не вопрос, констатация. — Знаю, что ненавидишь, звереныш. Но за что? За то, что сделал больно? Или за то, что захотел тебя себе? Что именно тебя так сильно злит?       В груди снова забурлило ненавистью. Как смеет Ким Тэхён говорить об этом так… повседневно? Будто случившееся не имеет никакого значения, будто все это мелочи, недостойные его внимания? Да для Чонгука буквально вся жизнь с ног на голову перевернулась!       — Ты… — он шумно выдохнул, усмиряя свой гнев. — Ты пометил меня, как свою собственность. Пригрозил, что убьешь дорогих мне людей. Лишил воли, свободы… да всего! И даже теперь, распоряжаясь мной, как игрушкой, сидишь и спрашиваешь, почему я злюсь?!       Его крупно потряхивало, что конечно же не укрылось от Тэхёна: трудно не заметить подобное, когда держишь трясущееся тело в своих руках.       — Воли? — удивленно приподнимая темные брови. — Я дал тебе выбор, Чонгук. И даже подчеркнул это. Свободы? А что там в ней, в твоей мнимой свободе? Вернулся бы домой, перебивался на подработках, стараясь прокормить свою семью. Вероятно, участвовал бы в низкобюджетных боях, да?       Он задрал подбородок, намереваясь ответить что-то едкое, возможно, даже пафосное, но ему не позволили — на губы лег указательный палец, призывая молчать, и Тэхён продолжил:       — Я могу дать тебе куда больше, Чонгук. Могу позаботиться о тебе, о твоей маме, которая получит лучшую реабилитацию из всех возможных, о твоей сестре, что на следующий год пойдет в хорошую школу, с качественным образованием. А дальше подготовка к экзаменам, университет. Тебе не придется бежать с одной подработки на другую, силясь наскрести на самое необходимое — еду и одежду. Твоя свобода — иллюзорна. Ты такой же раб современного мира, как и большая часть населения этой страны. Но я могу дать тебе другую жизнь, от тебя требуется лишь подчиниться. Склонить голову, отдать мне всего себя без остатка…       Нет.       Нет-нет!       Чонгук прикрыл глаза, глядя вниз, и корил себя за то, что речи Ким Тэхёна звучали так притягательно. Он мог получить все, к чему стремился последние годы, для этого нужно было лишь стать послушным мальчиком, тем самым бойцовым псом, что лижет руки своего хозяина. Подобная роль ему претила, но как же завлекающе звучали чужие слова! Он зажмурился, сильно-сильно, прогоняя наваждение, вызванное низким, с хрипотцой голосом и такими желанными обещаниями.       — Не сражайся со мной. Тебе нужно лишь смириться — и ты сделаешь это, пускай не сегодня, но сделаешь, Чонгук. Мы можем сколь угодно долго воевать: ты будешь демонстрировать свое своенравие, а я — воспитывать тебя, причиняя боль и манипулируя. Но нам ведь вовсе не обязательно, понимаешь? Ты не победишь в битве со мной, вовсе не потому, что слаб волей, нет. Просто в силу возраста, социального статуса, навыков, материального положения, в конце концов, условия для тебя изначально проигрышные.       Чонгук верил. Слушал, что говорил ему Тэхён, и понимал, что тот прав — он прогнется. Уступит, просто потому, что они изначально в разных весовых категориях — если брать термины бокса. Ему не победить. Но это ведь не означает, что и пытаться не стоит?..       — Я не могу тебя не ненавидеть, — отчего-то почти шепотом произнес он. — Смотрю на тебя и давлю желание вцепиться тебе в глотку.       — Так вцепись. — Тэхён криво усмехнулся. А затем, не дожидаясь действий от Чонгука, сам поднял его руки и прижал к собственной шее. — Дави. Ну же, звереныш, я даю тебе возможность выплеснуть свою ненависть. Покажи мне, насколько ты зол.       А его руки дрожали. Он держался (именно что держался, а не держал) за чужую шею, но понимал, что не сможет сжать пальцы. Где-то в глубине души ему хотелось увидеть, как этот человек будет корчиться, задыхаясь, но Чонгук осознавал, что не сможет взять и убить Ким Тэхёна. И не потому, что сам после этого вряд ли проживет хоть сколько-то, а потому, что в принципе не мог отнять чужую жизнь. Даже такую.       — Что же ты ничего не делаешь?       — Я не буду, — он отнял руки, отдернул их, вновь роняя вдоль тела. — Не буду, ясно?!       А на бледном от усталости лице Тэхёна вновь мелькнуло удовлетворение.       — Так и думал, что ты — хороший мальчик, — насмешливо, но не обидно, а скорее как-то… восторженно? — Из тех честных, совестливых, таких, которым совсем не место рядом со мной. — И внезапно, зарывшись пальцами в волосы на затылке Чонгука, удержал его на месте, чтобы прижаться своим лбом к его лбу. — Все еще наивный, несмотря на то дерьмо, которое уже пришлось хлебнуть, — прошептал горячо. — Ты останешься со мной, я никогда тебя не отпущу, понятно? Можешь усложнить мне жизнь, сопротивляясь, но я все равно добьюсь своего, пускай и не сразу. Ты мой, звереныш, с той секунды, как поставил на своем бедре метку, ты принадлежишь мне.       И замолчал, тяжело дыша.       Чонгук сам не понимал, что вокруг трескалось так громко: то ли маска хладнокровия, что прежде была на Тэхёне, то ли его собственная выдержка, вместе с гордостью. Но он ответил:       — Да, — вышло хрипло и неуверенно, но по-другому он сейчас не мог. — Да, хорошо. Ты победил. Доволен?       Тишина в ответ была такой звонкой, что закладывало уши. И длилась она, может, минуту, не больше, однако Чонгуку показалось, что целую вечность.       — Посмотри на меня, — так холодно и требовательно, словно и не было только что этого всплеска эмоций. Пальцами одной руки сжав щеки Чонгука, Тэхён надавил, причиняя боль, и заставил поднять опущенную было голову. — Я даю тебе разрешение кусаться, уж с этим я справлюсь. Единственное, что я не прощу тебе — это предательство, Чонгук. Если посмеешь предать меня, то пристрелю, как собаку — и тебя, и твою семью. Все ясно?       Он верил. Каждому слову верил. Потому что смотрел Тэхён так, что не возникало сомнений — действительно убьет.       — Да. Ясно, — ответил он, твердо глядя в ответ.