Перекрёстные ветра

      Кровь.       Алое зарево, стекающее по губам.       Багрянец.       Солоноватый аромат — сладость, чуть горчащая на языке.       Дилюк большим пальцем утирает подсыхающую вязкость, стёкшую каплей к подбородку. Наверняка там остаётся чуть смазанный след, словно он только-только после томительных поцелуев с дамой, а это — не больше, чем её помада. Он проводит кончиком языка по острым клыкам, всё ещё заметно проступающими и царапающими дёсны.       Энергия, растекающаяся по его давно мёртвым жилам, пьянит — до мелкой дрожи, пробежавшей меж лопаток, будто прикосновение чьих-то тёплых пальцев. До тихого, сиплого выдоха — на улице студёная осенняя ночь, но облако пара так и не вырывается, не растворяется в опустившейся с неба мгле.       За спиной остаётся очередное тело. Белое, как чистый холст художника; как первый снег, только выпавший холодным одеялом. Дилюк не оборачивается, не смотрит в очередное лицо, скорченное в гримасе не то ужаса, не то прошивающего наслаждения. Все они — безликие, все они — не имеют значения. Сломанные куклы, брошенные в густом лесу на пир голодному зверью. Человека наверняка хватятся — завтра, может, послезавтра или даже через неделю. Пойдут искать, но найдут лишь обглоданные кости с обрывками подгнившей плоти — вооружатся ружьями, револьверами, и помчатся на охоту, силясь истребить каждого хищника.       Он отряхивает бледный мрамор рук. Вдалеке слышен треск ветки; Дилюк склоняет голову к плечу, едва не ощерившись диким псом, но затем прислушивается вновь — плывучая поступь. Мягкая, как облако, острая, как кинжал. Усмешка сама растягивается на губах, всё ещё смягчённых человеческой кровью, что так ярко ощущается во рту. Знакомый шаг врезается в чуткий слух, идёт, будто бы специально предупреждает о себе — о своём присутствии здесь.       Глупый охотник.       Глупый охотник, в одиночестве пришедший в логово монстра.       Дилюк передёргивает плечами. Он знает, кто это. Только одному людскому отпрыску может прийти такая дурацкая идея. И только один людской отпрыск, идущий на охоту, заранее предупреждает добычу от своём визите — как звенят новомодные колокольчики в городских лавках.       Хвойная густота перемешивается с алой пряностью и ложится первым морозцем, слегка покусывающим щёки, но среди всего этого пробивается след пороха, повисший в воздухе невидимой дымкой. Выследить легко, подкрасться, воспользовавшись способностями, тоже. Но Дилюк делает первый шаг — медленный и человеческий, ухмыляется голодно-голодно, будто это не он славно оттрапезничал десятью минутами ранее.       Равная игра, где неясно совсем, кто же в итоге охотник, а кто — добыча. Иначе скучно. Иначе нет интереса. Нет азарта, заставляющего холодную кровь вскипать, нет искры, способной обжечь сильнее солнечных лучей.       Лес петляет; деревья мощными стволами тянутся вверх, к небу, желают коснуться точек-светил кончиками веток. Насадить. Утянуть к себе. Повесить на себя, как ёлочные игрушки в Рождество, стоять нарядными-нарядными.       — Раз, два, пять, — раздаётся смеющийся голос прямо за спиной, — я иду искать. Дилюк оборачивается, лицом встречаясь с бездной дула, смотрящего прямо в его грудь. Заряженный серебряными пулями револьвер в любое мгновение готов громко взреветь, выпустить из своего нутра огненный залп, от которого вряд ли выйдет идеально уклониться — слишком близкое расстояние.       Дилюк не торопится. Стоит на месте, будто это не его грудную клетку вот-вот продырявят. Лениво поднимает взгляд, скользит по чёрным перчаткам, по камзолу цвета насыщенной ночи, на поясе которого висят разные охотничьи приблуды; по меховой накидке, переброшенной только через одно плечо, по кожаным вставкам у закрытого горла. По серебряному крестику, так показушно висящему прямо на груди. По длинной смоли волос, в которых затёсывается безжизненная прядь. По чужому лицу, а там — ухмылка, бросающая вызов, там — бесы в кобальтовой глубине глаза.       Вампир, которого обещают сожрать. Выпить. Опустошить.       — Разгуливаешь, как девица на вечернем променаде, — насмешливо фыркает Кэйа.       — А кого мне бояться? — хмыкает Дилюк. — Тебя, быть может?       Луна, выкатившаяся на свою вечную ось механизма, поливает тусклым светом. Дилюк без сожаления замечает и пышные рукава своей белой блузы, запачканные сохнущей кровью, и аскот, практически полностью залитый терпкой железистостью. Он медленно подцепляет платок пальцем, подносит к лицу — принюхивается к аппетитному аромату, облизывается. Демонстрирует открыто содеянное, а затем, будто бы совсем невзначай, бросает:       — Не за этим ли ищешь меня?       — Слишком много тел, — хмыкает Кэйа. — Выкладываешь себе дорогу из трупов? Куда спешишь? К Новому Свету?       — Выкладываю тебе послание.       Кэйа бархатным разливом посмеивается:       — Какой ты, оказывается, романтик.       Ненужные прелюдии; Дилюк срывается с места, одним движением ныряя вниз. Револьвер громко урчит, изрыгивая своё серебряное нутро, с треском врезавшееся в ближайшее дерево. Кэйа оборачивается вправо, отпрыгивает назад; рука Дилюка мажет по напряжённому воздуху. Рыжее пламя мешающимися прядками лезет в лицо, стекает по его плечам расплавленными внутренностями проснувшегося вулкана.       Этот бой — глупая показуха.       Всегда была.       И сегодня, видимо, не исключение.       Дилюк знает: если бы они сразились в полную силу, то друг друга бы растерзали.       Кэйа спиной врезается в очередной ствол дерева — слегка морщится от боли, кольнувшей натянутый струной позвоночник, а Дилюк не позволяет ему опомниться и уйти. Прижимает, вжимает в грубую кору, смотрит с вызовом. Напротив — первозданная дикость; волны, поднимающиеся шипящими гадюками над линией суши. Кэйа гулко сглатывает, а Дилюк слышит — слышит — биение его сердца и как сладкий багрянец бежит по человеческим венам. Трепещет венка на приоткрывшейся шее, она зовёт — так и просит к ней припасть губами, прикусить несильно, всосав кожу до сиплого вздоха сверху; размашисто лизнуть, а затем впиться, погружая острые клыки всё глубже и глубже в такую горячую плоть.       Что-то тычется Дилюку в грудь.       Он не удерживается от очередного хмыка.       — Ты так рад встрече со мной.       Кэйа корчит рожицу:       — Даже не сомневайся.       Деревянный кол, по гладкой поверхности которого вручную вырезаны древние руны, смотрит остриём прямиком в его грудь. Мёртвую. Безжизненную. Неспособную больше вздыматься. Одно движение — и глупая деревяшка войдёт прямо в сердце, пронзит, насадит, заставив на мгновение задохнуться, а затем, посерев, навсегда упасть вниз.       — Давай же, — шепчет Дилюк, приблизившись ещё сильнее; он холодным дыханием опаляет чужие приоткрытые губы. — Чего ждёшь? Особого приглашения? Так вот он, я, — голос садится до звучного шёпота. — Бери, пока можешь.       У Дилюка мёртвое сердце. Оно уже несколько столетий кряду не может оглушительно биться, заставляя всю грудную клетку дрожать от натиска сильных ударов, но рёбра всё равно трещат. Фантомно расходятся в стороны, обнажают, отдаваясь полностью. Кобальтовая синева темнеет, уходит туда, где глубина неимоверно огромная; так, чтобы упасть — пойти камнем вниз, а затем увязнуть в водорослях-верёвках. Кэйа соблазнительно — низко, с хрипотцой — смеётся.       Охотник, ставший добычей.       Добыча, ставшая охотником.       Кэйа целует его, прижимается тёплыми губами, но не ждёт — напирает. Дилюк не противится — Дилюк всё-таки тонет, впервые за много-много одинаковых лет вновь ощущая себя живым. Он с пылкостью отвечает, жадными руками притягивая Кэйю за талию к себе ближе; беспорядочно шарит, ощупывая рельеф чужого тела. Под этими слоями — сверкающая бронза; фигуры старинных мастеров, вытёсывающих из камней произведения искусства.       Вампир и охотник — что за вздор. Потеха.       Кровь.       Её сладкая и дурманящая терпкость. Кэйа режет кончик языка о клык, хочет отпрянуть, ужаленный, но Дилюк не позволяет. Мягко посасывает, словно пытается излечить, но солоноватость багрянца яркой вспышкой разливается во рту. Кэйа тоже это чувствует — позволяет, закидывая Дилюку руки на шею, но так и не выпуская из ладони деревянный кол.       Они — хождение по тонкой, тонкой грани.       Дилюк пьёт с его мягких губ сумасшествие, безумие, опьяняющее намного сильнее крови. Слушает, как толчком тёплого воздуха вырывается едва слышный полустон; музыка, ласкающая нечеловеческую остроту слуха. Касания становятся дольше, желая больше — забраться под кучу одежды, сорвать её, отбросить. Пальцы цепляются за переплетение ремешков, несильно дёргают, но что-то всё равно трескается — лопаются швы, не выдерживающие голодной силы.       Кэйа поднимает голову, врезаясь затылком в дерево; он обнажает шею, даёт к ней вожделенный доступ — сам приглашает. Дилюк тихо рычит. Терпение сгорает, как подожжённый фитиль, оставляет только обугленную дорожку и сизое тление. Он сыплет влажными поцелуями, ощущая, как Кэйа от каждого вздрагивает, плавится, будто масло. Дилюк царапает смуглую кожу клыками, с ума сходит от ощущений, раскалённо пульсирующих в солнечном сплетении. Хочется всего и сразу — хочется оставить свои поцелуи везде, куда только сможет дотянуться; нежить Кэйю, пока он сам не начнёт молить, наступая своей гордости на глотку. И хочется — нестерпимо — его испить. Дилюк ведёт по исцелованной шее вверх носом, жадно вбирает аромат цветочных масел и треклятого пороха, а затем вкрадчиво шепчет прямо на ухо:       — Ты сам мне отдался.       И это не вопрос, не предупреждение. Факт.       Добыча, возомнившая себя охотником.       Кэйа сжимает деревянный кол в пальцах сильнее.       Или всё же охотник, оказавшийся добычей.