Перекрёстные ветра

      Дилюку до сих пор снятся кошмары, в которых каждый раз, стоит только закрыть глаза, оживают призраки. Они крадутся шипящими тенями, тянут костляво-сгнившие руки к груди, отчаянно пытаясь сцапать; они говорят знакомыми голосами — зовут-зовут-зовут к себе, за собой, и истошно кричат, а затем Дилюк глядит на свои руки — с пальцев стекает густая кровь. Минувшие четыре года назад Голодные игры что-то в нём перерубают — всё то светлое, что ещё может теплиться у выходца из двенадцатого дистрикта. Остаётся только оболочка — тусклая и невзрачная, а на бледных щеках неизменно красуются угольные разводы вместо алого румянца.        В этот год тоже должны были отобрать невинные души, которые, скорее всего, больше никогда не вернутся — и к которым в очередной раз приставят его, как ментора. Дети всегда трясутся — оно и очевидно, когда понимаешь, что тебя просто растерзают соперники; а если сохраняют внешнее спокойствие — те, кто старше, — то в их глазах плещется столько отчаяния, что у Дилюка под ложечкой сосёт желание выпрыгнуть с быстро мчащегося в Капитолий поезда.        Голодные игры — всегда безысходность. И объявленная Квартальная бойня это отлично напоминает — напоминает, что такое смотреть на всё так, как в последний раз. Дикий лес — густая чаща, где он любит охотиться, — в редкие мгновения кажется преступно красивым. Двенадцатый дистрикт целиком и полностью дышит копотью и грязью, но лес — нетронутый клочок. Воздух там головокружительно чистый и свежий, манящий собрать в охапку все свои скромные пожитки и убежать. Далеко-далеко, чтоб никто не смог отыскать, и жить в крохотной лачужке. Жить с теми самыми фантомами, что продолжают усердно грызть.        Голодные игры — всегда один и тот же сценарий. Вот Дилюк сходит с треклятого поезда, вот через пелену тумана узнаёт, кто будет соперниками — чемпионы, убийцы, которые и сами не рады снова быть кинутыми в мясорубку. Они скалят зубы на интервью, тренируются, надеясь вернуться домой. Отчасти Дилюк рад, что у него давно никого нет — мать погибла при родах, отца раздавило в шахтах, а Аделинда, близкая подруга семьи, лет десять назад сгорела от болезни лёгких.       Но трибуты — эта куча собранных головорезов — храбрятся друг перед другом в попытке запугать и показать своё главенство; Дилюк старается снова пройти мимо глупого ребячества — толку от бахвальств, если на арене решает только случай.        — Какой серьёзный, — долетает в спину издёвка. Дилюк дёргается, оборачивается через плечо, с кровожадностью впиваясь в довольное собой лицо Кэйи.        — Твой трёп годен только в очаровании спонсоров, — парирует он. — Лучше я буду серьёзным, чем сдохну первым.        Кэйа широко ухмыляется — опасный, гибкий; на Параде на него не зря нацепили кучу золотых цацек, звенящих при каждом плавном жесте, и обвесили павлиньими перьями. Правильнее было бы вообще не реагировать, делать вид, словно здесь больше никого не существует, но выставить себя слабым звеном — то же самое, что и налепить на спину красную мишень. И Кэйа — этот чёртов показушник — точно не сдохнет ни первым, ни вторым; поговаривают, что он стал чемпионом два года назад — и на своих играх устроил настоящую кровавую баню.        Они цапаются — раз за разом, стоит только оказаться на одной территории. Кэйа нарочно провоцирует, выводит на жаркие эмоции, подогреваемые поползшими слухами. И только один раз, не выдержав, Дилюк хватает его за грудки, но напротив — колкие льды. Ухмылка Кэйи становится шире:        — Остынь, огонёк, — смеётся. — Скоро Бойня. Вот и, — накрывает ладонями руки Дилюка, — начистишь мне зад.       Бравада. Пустая.       — Не называй меня так, — хмурится. — И что мне мешаешь разукрасить твоё лицо прямо сейчас?       — А почему нет? — склоняет голову к плечу, забавно поморгав. — Это твой костюм на Параде полыхал огнём. Можешь, конечно, и сейчас разукрасить, но я любимец публики, — подмечает. — Или тебе жизнь настолько не мила? Обычно хватаются за любую тростинку.       Арена — и чужая кровь снова льётся реками, крики сотрясают округу и доносятся эхом. Под куполом то и дело зажигаются проекции павших — спешащий во временное укрытие Дилюк на мгновение отвлекается; смотрит на лица, смотрит в пустые глаза. Имена тонут в воздухе и пропадают в зыбком небытие истории, строящейся на человеческих костях. Трибутов остаётся всё меньше, но радости это не доставляет: остаются самые хитрые. Самые свирепые.        Промедление — в стороне что-то громко взрывается, ударяя в грудь волной воздуха и отбрасывая. Дилюк отлетает спиной в ближайшее нагромождение камней — шипит сквозь крепко сжатые зубы от вспышки боли, падает. И ударяется головой о камни.  Он не знает, сколько проводит в туманной темноте. По ощущениям — целую вечность, столько, сколько существует сам мир. Память возвращается кусками, хлещет по щекам холодными волнами, велит вставать — прятаться, пока сердце ещё бьётся; бороться, пока это ещё можно сделать. Дилюк силится подняться — оторвать невыносимо тяжёлую голову, но над ухом тут же раздаётся шиканье:        — А ну не дёргайся, — тихо цедит Кэйа. Он с нечитаемым выражением оборачивается назад, будто проверяет, настороженный, а затем снова наклоняется к ничего непонимающему Дилюку. — Ты славно головой приложился. Шишка хорошая.        — Трупов шишки не волнуют, — отмахивается заплетающимся языком Дилюк. Подушечки пальцев наконец нащупывают землю, зарываются в короткую траву.        — Разочарую тебя, огонёк, — Кэйа плюхается на задницу, — ты всё ещё жив. Спасибо, конечно, мне, который увидел твоё бренное тело и оттащил в... — морщится, — в относительную безопасность.       Сесть удаётся только с его помощью; руки у Кэйи холодные, трогающие приятной изморозью.        — Зачем, — голос у Дилюка сиплый, а губы пересохшие и потрескавшиеся. Кэйа понимает вопросы, роящиеся в его душе, и без словесной оболочки, но всё равно не спешит перебивать. Дилюк даже делает попытку усмехнуться — впервые на его памяти Кэйа настолько... настолько смирный. — Зачем ты меня спас?        — Я альтруист, — улыбается с надломом. — Поверишь?        Дилюк окатывает его многозначительным взглядом.        — Нет.        — А жаль. Слушай, — он снова настороженно смотрит в сторону, — поодиночке легко сдохнуть. За время, пока ты сладко дрых, остались самые-самые. Они тоже объединились. И сейчас во всю выслеживают меня и тебя.       Не приказ. Не команда. Не предложение, но своеобразная просьба, под которой плещется то же отчаяние, что и сидит у самого Дилюка под рёбрами.        — Ты совсем не похож на того заносчивого придурка из тренировочного центра, — метко замечает он, а Кэйа разводит руками.        — Это ты серьёзная бука, а я предпочёл обзавестись связями и привлечь к себе как можно больше внимания. Больше глаз — больше спонсоров, больше спонсоров — выше шансы выжить. В любом случае, — Кэйа зачёсывает уже грязную чёлку назад, — если согласен сотрудничать, то нужно убираться отсюда.        Дилюк протягивает ему руку.

***

      Дни становятся неразличимой кашей. Усталость и постоянное напряжение даёт о себе знать — всплывает на поверхность покрасневшими белками глаз, теряется в увеличивающейся невнимательности и заторможенных реакциях. Спать приходится урывками — не спать даже, а лишь поверхностно дремать, соскакивая и хватаясь за оружие при каждом шорохе. Но кошмары-призраки по-прежнему остаются с ним, прогрызают узкие тоннели и просачиваются прямо в голову. Дилюк видит их — всех, чьи жизни забрал лишь бы спасти свою собственную; чтобы выйти с арены победителем, чемпионом, купающимся в лучах всеобщей славы. До отвратительного эгоистично.  Дилюк резко подскакивает на месте. По виску катится капля холодного пота, щекочет кожу и солёностью щиплет небольшой порез на щеке. Сбитого дыхания не хватает, чтобы напитать весь организм; лёгкие печёт от нехватки, поднимаясь тошнотворным головокружением.       Кэйа застывает, перестаёт затачивать палку в острый кол; несколько секунд неподвижно сидит, а затем откладывает самодельное оружие в сторону и подползает ближе. Дилюк втягивает носом запах свежести, крови и пота — несовместимое до хриплого смеха, который не выходит сдержать внутри. Тело мелко потрясывает от остатка дурного сна — от очередного вброса душащего адреналина в кровь.        Кэйа с аккуратностью берёт его лицо в свои руки, заставляет наконец оторвать взгляд от серого камня пещеры в углу и посмотреть на себя. Наверное, весь Капитолий, следящий за происходящим через уйму камер, напичканных то тут, то там, сейчас охает и ахает, надеясь, что Кэйа просто свернёт Дилюку шею.        Мягкие круговые поглаживания успокаивают. Отделяют от окружающего мира, создают мирную гавань, где можно наконец перевести дух.        Без пустой бравады и излишней трепливости Кэйа действительно кажется совсем другим человеком. Таким же треснувшим, таким же, как и Дилюк, сломанным, и в глазах его цвета морской глубины и сладкого мёда плещется огромная тоска. Встретившиеся покалеченные судьбы, скручивающиеся в единый жгут. Последние часы, когда нет смысла даже держать на лицах привычные маски — они отрываются с мясом и падают к ногам, разлетаясь.        — Хотел бы я, — вылетает изо рта Дилюка совсем тихо, — встретиться с тобой при других обстоятельствах.        При тех, где не нужно убивать ради чьей-то потехи. При тех, где не существует дистриктов.        — Было бы занимательно, — соглашается Кэйа.        Тени прячутся обратно; ныряют туда, откуда приходят. Кэйа не отстраняется, хотя пора бы — пора бы увеличить дистанцию и вернуться к прежнему занятию, но он продолжает сидеть на месте. Колеблется — ждёт чего-то, думает, перекатывая один булыжник мыслей за другим. Бесконечная вереница неизвестного и глубокий, глубокий омут.        Терять им нечего.        Дилюк сокращает жалкие остатки расстояния, прижимаясь к чужим губам; трепетность оттесняет адреналинову жгучесть, льётся густой теплотой и накапывает золотистой лужицей под грудью. Кэйа улыбается, углубляет поцелуй, превращая его трогательную невинность в тягучую томность.        Безысходность — в каждом жесте, в каждом треклятом вздохе. Она чёрной и смердящей трупами жижей сочится из всех щелей, покрывает собой и заливается в нос.        Кэйа — тепло, позволяющее возвести на считанные доли мгновений стены из иллюзий. А Дилюк до зуда под кожей хочет верить, что у него — у них — есть будущее. Есть «завтра».       

***

      Мокрые волосы, испачканные в жидкой грязи, лезут в лицо. Мешаются, свисают сосульками. Под ногами ветвятся вены-корни крепких деревьев, макушками уходящих прямо к куполу арены. Нет мыслей — только истошно вопящие инстинкты; трибут-чемпион из четвёртого дистрикта валит Кэйю на землю, выбивая из его лёгких весь воздух. Он рычит сквозь сжатые зубы, пытается вёрткой змеёй выбраться из ловушки, но ничего не выходит — только, поймав почти самый последний момент, упереться руками в чужие, не позволяя острию ножа войти в свою сжавшуюся глотку. Охотничий — и Кэйю зарежут, как найденную в лесу дичь; только звериное мясо служит спасением от голода, а он так и останется валяться меж пушистых деревьев гниющим телом.        Крепко сжав зубы, Кэйа уводит лезвие немного в сторону — кончик царапает ключицу, соскальзывает ниже к мягкой плоти алым росчерком реки. Вода, падающая с купола ливнем, застилает глаза пеленой и лезет в рот, вынуждая отплёвываться — и давиться крупными каплями, сумевшими всё же просочиться.        Томагавк приятным весом подпрыгивает в руке, мокрая рукоять скользит в ладони; времени на чёткий прицел нет. Кэйа ерзает, только мешая и мешая; во рту пересыхает.       Страх вдавливает костлявые пальцы в шею.       Пару раз со свистом прокрутившись в воздухе бумерангом, изогнутое лезвие врезается аккурат в чужую голову. Жадно вонзается в череп треском кости — Кэйа замирает, широко распахнутыми глазами наблюдает за тем, как яростные искры исчезают из зрачков, превращаясь в мёртвый штиль. Трибут застывает, глядя в никуда — сквозь.       Кровь теплом брызжет на щёки, но их тут же смывает дождь.       Дилюк резво соскакивает с небольшого уступа, чуть не поскользнувшись на грязи. Кэйа отпихивает от себя грузное и неповоротливое тело, вскочив на ноги. Арену пронзает громкий, будто пушечный, выстрел, заунывной песней сообщающий о новой смерти. Её холод  дышит в загривок, пробирается под порванную в некоторых местах одежду.       Из Кэйи рвётся смех — болезненный, отчаянный. Эйфоричный.        — В порядке? — обеспокоенно спрашивает Дилюк. На голове мёртвого, но ещё совсем тёплого трибута остаётся уродливый след от ботинка. Крошечная деталь, но от неё в очередной раз становится дурно; живущие в кошмарах призраки хохочут, пополняются ещё одним, чьи глаза — остекленевшая лазурь. Окровавленный томагавк неохотно вылезает из чужой головы, а на самом кончике показывается крохотный кусочек чего-то омерзительно розового. Дилюк вытирает локтем дождевую воду с лица.        — Живой, — кивает Кэйа. — Он вылетел на меня прямо из кустов. Чёрт! — ругается сквозь сжатые зубы. — Они нас нашли.        — Они нас нашли, — соглашается. Он в пару шагов настигает грязного и мокрого Кэйю, прижимается своим лбом к его, немо говоря всё, что вихрами закручивается внутри. — Я на секунду подумал, что тебя уже прикончили.       — Не дождёшься, — отмахивается.       — Не будь так самоуверен. Остался один человек, — горячо шепчет Дилюк, — девчонка из седьмого.        Кэйа посмеивается, в трепетности потеревшись носом об его.       Один человек, отдаёт мощным эхом в голове. Всего один чемпион из всего вороха убийц, брошенного сюда.        Не один, бьёт молнией в темечко.        Два.         Дилюка мелко потрясывает, но он не может сказать, от пронизывающего это холода или от лопающихся нервов.        В Голодных играх может быть только один победитель.