Перекрёстные ветра

      Кэйа забирается в ванну. Поднимает прозрачные волны, жарко лижущие кожу, привыкшую к прохладе, царящую снаружи. Дилюк молчит — лишь хмурит брови, двигаясь вперёд и освобождая место, словно это само собой разумеющееся. Нагретая вода призрачно обжигает бронзовую кожу, напитывает её влажным сиянием в слабой полутьме, мягко ложащейся на плечи. Кэйа неспешно усаживается позади, вытягивает свои ноги вперёд, ловя Дилюка в хитрую ловушку, из которой не так уж просто выбраться.       Руки сами тянутся вперёд — пальцы касаются молочной кожи, покрытой слабой испариной, а после бездумно ведут кончиками по россыпи родинок, словно желая прочертить между ними тонкие ниточки и соединить в яркие созвездия. Он нежно опускается по линии позвоночника вниз, к пояснице — игриво трогает родинку у ягодицы, — а затем медленно поднимается обратно вверх.       Сиплый выдох спереди режет пространство. Дилюк едва заметно вздрагивает, привычно отзываясь на каждое прикосновение — или просто обстановка кружит голову так же сильно, как и Кэйе самому. Он не замечает усталости, сковывающей тело после долгого рабочего дня, заворожённый статной фигурой точно перед собой. Чуть выступающие позвонки манят, чтобы к ним чувственно прижались губами, вкладывая в каждый жест столько разных слов, сколько невозможно сказать даже за всю жизнь.       Выше — Кэйа ловит край ленты, тянет с лёгкостью на себя, развязывая её и позволяя меди волос рассыпаться по сильным плечам огненным морем; оно скрывает мелкие шрамы рядом с шеей, бережно прячет от глаз. Рыжие пряди — уже тоже влажные и начинающие виться на самых кончиках — становятся в ладони тяжелее и насыщеннее, как вытекающая из тела кровь, а сравнение, пришедшее в голову мимолётной мыслью, вызывает только усмешку.       Дилюк что-то беззлобно ворчит, как старик, а Кэйа не удерживается от крошечной шпильки:       — Архонты святые, тебе что, семьдесят? Даже старина Таннер так не бубнит.       — А ты с каких пор в Архонтов уверовал? — хмыкает Дилюк, положив ладони на острые коленки, торчащие из воды по обе от него стороны. Дрожь ползёт по бёдрам, разбегается, запульсировав тёплым комом в животе.       — Мастер сегодня остёр на язык. Что-то произошло?       Дилюк набирает в лёгкие побольше воздуха, но тон его — уставший-уставший, будто ещё немного — и плюхнется лицом прямо в нагретую воду, заснув.       — Кэйа.       На какое-то время Дилюк замолкает. И, совсем разнежившись, припадает спиной к чужой груди. Где-то там, внутри под колкой бронзой, бьётся невыносимо горячее сердце.       Кэйа прижимается щекой к его макушке и трётся ластящимся котом, жадно вбирая носом аромат гари и светяшек. Густой запах забивает нос и почти мешает дышать — или это от того, что грудную клетку стягивает стальными тисками от переполняющих чувств? В последний раз они сидели так в далёком детстве — тогда, когда всё казалось куда легче и проще, а мысли не отягощались совсем иными вещами. Дилюк в то время болел желанием вступить в ряды рыцарей и часто носился среди виноградников с деревянным мечом, а сам Кэйа лелеял надежду, что постыдную тайну, скрытую глазной повязкой, никто не узнает. Точно не эта семья, принявшая его, будто родного, и подпустившая к себе слишком близко.       Дилюк тянется к деревянному табурету, чтобы снова подцепить отложенную на ворох одежды ленту. Чёрный шёлк ловит яркий свет зажжённых свечей, идёт тонкой полосой-переливом от упавшей тени. Кэйа успевает поймать его руку; перехватывает, мазнув по белёсым шрамам на костяшках, и опускает обратно на своё колено. Ванную рассекает вопросительный хмык, но Кэйа не спешит отвечать, не спешит нарушать приятную тишину и убаюкивающий плеск воды. Он отодвигает густую копну в сторону, всё же не выдерживая и целуя выпирающий позвонок. Дилюк коротко вздрагивает всем телом, не контролируя шаловливо разбегающихся по плечам мурашек. Второй поцелуй — короткий чмок в основание шеи, третий — слабый укус, дрожью скатывающийся к низу живота. Дилюк, вопреки своему воинскому стержню, мягчеет на глазах — влажная глина, готовая, чтобы из неё ваяли произведение искусства.       И Дилюк рассказывает. Размыкает губы, переходя на вкрадчивый полушёпот, словно делится сокровенными тайнами. Говорит про сорванные поставки, про не очень удачный урожай винограда в этот год; про старину Таннера, чьё здоровье неминуемо продолжает ухудшаться с возрастом, а морщины — становиться глубже, кажется, с каждым прожитым днём.       Кэйа внимательно слушает. Не вставляет своё слово, принимаясь медленно перебирать огненные волосы. Густые пряди, спутавшиеся за день от ветра и потяжелевшие от воды, неохотно поддаются нежным пальцам, покрытым старыми и новыми шрамами от тяжёлого меча.       Дилюк неожиданно шипит, стоит нечаянно дёрнуть за маленький колтун:       — Если ты похожим способом вычёсываешь гривы лошадей, то неудивительно, что магистр Варка всех забрал от греха подальше, — фыркает он, подавая гребень.       — Интересные у тебя, конечно, сравнения, — хохочет. — Искра, между прочим, души во мне не чает.       — Искра? — переспрашивает любопытно.       Кэйа, закатив глаза, сдаётся.       — Кличку дала Кли. Они с Альбедо однажды зашли в конюшни, где я знакомился со своей новой кобылой.       Дилюк — алое зарево заката; с гребнем выходит ловчее, зубчики проскальзывают между волос, оставляя после себя тонкие полосы-следы. Он продолжает рассказывать: про Фатуи, мешающихся под ногами, про лагеря хиличурлов, растущих как на дрожжах. Кэйа — ночная мгла и холод Бездны; жадно ловит каждое слово и каждый усталый выдох, срывающийся с чужих губ этим вечером.       День выдаётся на редкость утомительным, а сердце сладко щемит от забытой искренности и от безграничного доверия, когда рамки стираются, обнажая лишь две покорёженные души. Потрескавшиеся, но тянущиеся друг к другу, как к родному дому.       Он играется с медью, приглаживает особо непослушные прядки влажной ладонью, не без усмешки наблюдая, как они начинают виться всё сильнее и сильнее. Закручиваются небольшими волнами с кончиков, чуть пружинят, а после сливаются с жаром огненного моря — текущая лава, бурлящая на дне проснувшегося вулкана.       — Кэйа, — зовёт Дилюк. Хрипло — и совсем немного волнуясь. — До города идти далеко.       — Это ты так приглашаешь меня остаться? — поддевает и просачивается внутрь — ещё глубже, силясь схватить саму суть и тоже боясь ошибиться.       — Это я так приглашаю тебя остаться, — Дилюк прокашливается. — Так что?       Кэйа бархатно посмеивается. Выжидает пару мгновений — нарочито томит с ответом, чтобы после твёрдо выдохнуть:       — Останусь. Разумеется, останусь.