Перекрёстные ветра

      Тонкая кобальтовая дымка мягко окутывает руки. Она полупрозрачной невесомостью касается бледных ладоней, окунает кончики пальцев будто бы в прохладную воду, а затем расступается, стоит лишь наконец пошевелиться. Отмереть. Тело, ставшее эфемерным, тоже ощущается невозможно лёгким — как кружащийся воздух на поляне дальше, как парящие в пространстве бабочки; как белоснежное перо, чья пышная вереница виднеется на кончиках мощных крыльев. Дилюк чуть расправляет их, двигает; по жемчужным сочлениям растекается золотая сила.       Он неспеша проходит дальше. Под ногами расстилается сочный зелёный ковёр, трогающий острыми кончиками обнажённые лодыжки. На их вытянутых телах красуются капли росы, Дилюк заглядывается на крохотные кружки, жадно ловящие свет от взошедшего на небосвод солнца, но своего отражения так и не видит, словно бестелесный призрак, блуждающий по чужому пространству.       Сны — удивительные миры; каждый соткан из сотни крупиц воспоминаний, трепетно засевших в человеческом сердце. Они сливаются воедино, оживают, стоит только расслабиться и закрыть глаза; даруют удивительную возможность вновь окунуться в уже давно ушедшее время или прожить новые сценарии, поражающие своей хаотичностью. Впереди Дилюк видит раскидистый дуб — большой и явно очень старый. Его мощный ствол, увитый глубокими трещинами на коре, словно старческие морщины, крепко вонзается в землю, а корни венами проступают над гладким ландшафтом, извиваются дорогами-лабиринтами.       Удивительное спокойствие.       Чего только Дилюк не видел за тягучие века своего существования — и сказочные миры, точно сошедшие со страниц диковинных книг, и огромные мегаполисы, наполненные машинными газами и гомоном людской жизни; бескрайние космические просторы и звёзды, которые наконец можно схватить, срывая с черноты хаоса. Уникальность каждого сна поражает привыкшее к чудесам бытие, дарит толику новых эмоций, наполняющих каждую кроху хрупкой иллюзорности.       Что-то всё же кажется ему немного странным. Необычным. Оно оседает едва ощутимым волнением, несётся тонким ветерком от шеи до копчика, будто скатывается по горке. Дилюк передёргивает плечами, отвешивая себе мысленную оплеуху: не на прогулку вышел, работы — непочатый край. Быстрее сделает — быстрее отдохнёт. Ладони окутывает всё та же кобальтовая дымка, становясь плотной-плотной, как туман, в котором блуждают потерянные души, оторванные от адских глубин и райских садов. Прохлада размашисто лижет кожу, словно пространство чувствует его, вписывает в происходящее неотъемлемой частью; колкий морозец, неожиданно сменивший родное тепло пламени, покусывает пальцы, но затем наконец ощущается родная тяжесть лука.       Тряхнув головой, чтобы вытеснить из неё посторонние и мешающие мысли, Дилюк натягивает тетиву. Мышцы сладким напряжением бугрятся под кожей, проступают рельефом, удерживая силу, так и рвущуюся вперёд. По длинному древку стрелы зажигается золотая вязь рун — сплетается новая магия, которая после выстрела обязательно уснёт на уготованный судьбой промежуток времени. Дилюк наводит наконечник на маленькую фигуру, сидящую под сенью богатой ветвистости; ребёнок бездумно ковыряет сухой палкой землю, тянет рыхлые линии и сплетает их в ком. Отчего-то кажется он совсем одиноким — покинутым. На бронзовой скуле виднеется почти зажившая ссадина.       Стрела со свистом рассекает сжавшееся пространство. Горят древние руны — отражаются золотом в радужке, купаются в закатном кармине, подсвечивая изнутри золотым отсветом. Выточенные действия, заученные в миллионном исполнении своего долга и Его воли. Стрела ловко врезается в цель, входит в детскую грудь, но не исчезает в ней, как следует. Не впитывается.       Мальчик вздрагивает. Ойкает, выронив из ладошек палку с налипшей почвой; в недоумении прижимает ладонь к грудной клетке, любопытно ощупывает, и моргает часто-часто. Густые ресницы падают шаловливыми тенями на нежные щёки; вырвав стрелу, он с горящим на лице непониманием крутит её в руках. А Дилюк удивлённо вскидывает брови, взглядом метнувшись к кованному луку — письмена привычно тухнут, как пламя, щедро политое водой. Заклятие точно достигает цели — и, следуя нерушимым законам мироздания, будет сладко спать до тех пор, пока эта душа не повстречает свою вторую часть. Они сольются, пробуждённые сердечным трепетом, и соединятся любовностью в телах.       Но люди, как правило, не ощущают попадающих в них стрел. И уж тем более не могут взять их в руки. Сон — материя, принадлежащая только хозяину; в жилах купидонов течёт часть сонной магии, наполняет жилы вместо алой терпкости. Они — никогда не помеха, и могут свободно перемещаться от одного иллюзорного мира до другого, входить туда совершенно незамеченными. Дилюк невольно хмурится, как насупившаяся туча, вскидывает голову к чистой небесной лазури; ощущение, что этот сон не видит его, как своего хозяина, но всё равно чувствует вмешательство извне.       — Эй, дядь, — раздаётся недовольный голос совсем рядом, — ты это чего удумал?       Дилюк вздрагивает, оторопело находя взглядом источник звука. Мальчишка успевает подбежать совсем близко — переминается с ноги на ногу и возмущённо заглядывает в чужое лицо.       — Ты меня видишь? — зачем-то спрашивает очевидное Дилюк.       — Конечно, — хмурится пацан. — Стоишь тут, бугай, в маленьких всякой гадостью пуляешь.       Дилюк снова косится на лук. Гладкую поверхность не испещряют божественные письмена, золото ровное — всё так, как и должно быть. Ангельская мощь по-прежнему бурными потоками ощущается в крыльях — окутывает каждое-каждое перо, трепещущее на летнем ветерке. Над раскрытой ладонью появляется золотое свечение, обретающее контуры свитка. Дилюк бегает по витиеватым строчкам, по енохианской певучести, коротко дающей чёткое задание. Переплетения букв чуть размываются, складываются в короткое досье, безошибочно описывающее ребёнка, определённо недовольного таким вмешательством в его сонную размеренность.       Начальство что, стрелы бракованные подсунуло? А говорил Дилюк — проверяйте тщательно, за ошибки по десять шкур сдирают не с рядовых ангелов-оружейников, а с них, купидонов! Боже милостивый, только в прошлом столетии на Небесах скандал целый был, когда один сонный пройдоха руной ошибся — нанёс на стрелу неверный знак, а тот, подпитанный силой купидона, сложился в неправильное заклинание! Человек на всю жизнь остался без пары, хотя та с самого детства была рядом; приходили его мольбы, почему же одиночество по пятам преследует, почему никто не мил глазу? Нагоняй тому купидону дали знатный — едва в ранге не понизили.       — Я же с тобой разговариваю, — топает ногой мальчишка. — Такой большой, а манерам не обучен.       — Ты Кэйа? — глухо спрашивает Дилюк, наконец опуская лук. Его окутывает огненный обруч, быстро тухнущий под холодом кобальтовой дымки, шальным блеском отразившейся в глазах мальчишки; верное оружие становится пылью, испаряющейся на глазах.       — Я-то Кэйа, — кивает. — А вот ты кто?       В голове всплывают сотни страниц правил, ангельского кодекса и треклятого руководства по снам. Книжонка та настолько ветхая, что едва не рассыпается в прах, если её взять в руки. В молодые годы — когда только-только вознёсся после тяжёлой мирской жизни — Дилюк зачитал этот фолиант, наверное, до дыр. Среди людей очень редко, но встречаются разные исключения. Но даже они не запоминают сны — поверхностно, и уж точно не ангелов, бесцеремонно тревожащих сонный покой.       Чужой взгляд — сквозящее любопытство. Пронзающее насквозь, нанизывающее и совсем чуть-чуть давящее.       — Не могу тебе этого рассказать.       Кэйа корчит рожицу.       — То есть, — щурится он, сдувая отросшую смоляную чёлку с лица, — ты сначала приходишь, кидаешься в меня вот этим, — машет погасшей стрелой, — а потом сдаёшь назад? А кажешься смелым.       Он и есть смелый — мальцу даже не снились войны, в которых Дилюку довелось побывать. И ни с одной битвы он не сбегал — даже тогда, когда сама смерть дышала затхлым морозом в лицо.       Кэйа пытается спровоцировать — так по-детски наивно, что вызывает только беззлобную улыбку. Люди неспособны запомнить сны в точности, а уж ангелов тем более — вероятно, ничего страшного не произойдёт, если Дилюк чуть-чуть приподнимет завесу напущенной тайны.       Когда проснётся, будь Кэйа даже трижды исключением из талмуда ангельских правил, всё равно забудет этот разговор.       — Я купидон, — Дилюк чуть горбится, чтобы стать ниже. Сдаётся, как поверженный, и касается острого наконечника стрелы, пару раз стукнув по нему указательным пальцем. — Тот, в чьё сердце я пущу вторую стрелу, станет твоим предназначением. Твоей истинной судьбой.       Кэйа забавно складывает губы в немой «о». Пару раз нелепо моргнув, ручкой зачёсывает мешающие волосы назад. Дилюк невольно прикипает внимательным взором к янтарю, вязкостью сверкнувшему в правом глазу.       — Важная шишка, да?       Дилюк неловко трёт шею.       — Можно и так сказать, — соглашается, чтобы не рушить детские мечты. — Где только твоя половинка затерялась? — бросает он в воздух интересующий вопрос, распрямляя спину. Вокруг — только огромный дуб, убаюкивающе журчащий ручей и покачивающаяся трава. Обычно их посылают уже в те сны, где рядом с хозяином иллюзорного мира есть и вторая душа, чтобы можно было их навсегда связать прочными узами. Но Кэйа с самого начала был один — ковырял землю, задумчиво уткнувшись носом в сбитые коленки.       — А давай, — Кэйа склоняет голову вбок, — я помогу тебе искать? Быстрее будет и веселее. Ты вон, — улыбается, — угрюмый, будто дёгтя в рот набрал.       — Ты ошибаешься, — поправляет с нерушимым спокойствием. — Это моё обычное выражение лица.       — Снулой рыбы? — вскидывает бровь Кэйа. — А ты попробуй всё же улыбнуться. Я видел, ты умеешь. И выглядишь намного красивее.       — А ты горазд сыпать комплименты, да?       Ну точно — растёт будущий обольститель. Второй половинке хочется сразу пожелать стойкости и недюжинного терпения.       — Всего лишь говорю правду, — пожимает Кэйа плечами. — Обычно за комплименты говорят «спасибо». Ну так что, с чего начнём?       Дилюк тяжело выдыхает. Он отворачивается, смотря в какую сторону можно пойти, чтобы наконец наткнуться хотя бы на первые следы.       В ягодицу врезается что-то острое. Дилюк невольно подскакивает от неожиданного укола, моргает непонятливо и резковато косится на Кэйю, в чьих глазах — ну точно пляшут бесы, он крылья на отсечение дать готов. В чужой ладошке крепко зажата стрела, по древку которой волной зажигаются золотые руны.       — Ты... — удивлённо хрипит он, косясь на Кэйю, любопытно разглядывающего вязь заструившейся магии, — ты зачем это сделал?       — Как это зачем? — с бараньей упёртостью складывает руки на груди и, вскинув голову, смело глядит прямо Дилюку в глаза. Будто совсем не боится обжечься. — Ты меня тыкнул, — принимается объяснять своим детским голосом так, словно озвучивает прописные истины и рассказывает понятные законы мироздания, — и я тебя тоже захотел. Мы теперь квиты.       Поражённый смешок застревает в горле. Что за дивный сон и дивная душа! Дилюк далеко не первое столетие на купидонском поприще, многое успел повидать, но такое — впервые! От ягодицы растекается едва заметная волна тепла; она струится по телу, впитывается в жилы-кости, ловко добираясь до груди непонятным, неизвестным чувством. Щемящим. Дилюк передёргивает плечами, позволив мощным белым крыльям чуть дрогнуть и раскрыться, словно сейчас он поднимется в высокое небо и исчезнет в летней лазури солнечной вспышкой. Возможно, ангельская сила, попав в тело с наконечника, резонирует с его собственной — и нет в этом ничего удивительного. Затраченная на заклинание часть возвращается к своему истоку, бросается в него каплей от целого моря.       Дилюк, в конце концов, ни разу не человек. У него за головой в невесомости парит золотой ореол нимба, мягким свечением трогающий кровавую рыжину густых волос; в его жилах — золотая кровь. Нет никакой нужды беспокоиться, что шалость обернётся сердечной тягой. Дети, приходится тяжко выдохнуть через рот, что с них взять? Кэйа подрастёт — и утратит эту ребячливую ноту, став очередным серьёзным взрослым. И, возможно, его реальность — постоянная строгость и унылая серость. Пусть забавляется хотя бы во сне. В безопасном пространстве, в котором способны ожить любые фантазии.       Качнув головой, Дилюк присаживается перед ним на корточки, чтобы сравняться по росту. Тёплая ладонь касается прохладной смуглости, забирая из ладошки стрелу, которую точно стоит сдать на тщательную проверку, а потом — устроить нагоняй ангелу, который делает свою работу спустя рукава. Кэйа по-птичьи склоняет голову к плечу, а в его глазах льдинами всплывают невысказанные вопросы, но он продолжает молчать, с дотошностью бегая взглядом от крыльев за спиной Дилюка до нимба, объятого приятным светом божественности.       — А ты можешь теперь остаться со мной? — роняет он. И есть в этом вопросе что-то невозможно одинокое. Печальное и тоскливое.       Дилюк усмехается. Совсем беззлобно — мягко, а затем треплет по смоляной макушке. Кэйа сжимается, ершится, недовольный — дует щёки, сразу же начав приглаживать растрёпанные короткие прядки.       — Это так не работает, — объясняет Дилюк. — Я же не человек. Но смело можешь верить, что я всегда буду за тобой приглядывать.       — Как ангел-хранитель, что ли? Тебя держат на две ставки?       Невозможный! Дилюк не сдерживается от тихого, чуть хрипловатого смеха.       — Нет. Тебе достаточно верить. И я подберу для тебя самую идеальную пару.       Кэйа неопределённо мычит, переступая с ноги на ногу.       — Обещаешь?       Дилюк кивает.       — Обещаю.

***

      Сны — рутина и сотни самых разных миров. Часть из них постепенно стирается из памяти, а часть — застревает и пестрит красками даже спустя следующую вереницу ночей.       Дилюк взмахивает крыльями, направляя ветряные потоки — меняя их и заставляя слушаться, закручиваясь в невесомости огненной рамкой. Образовавшийся портал переливается радужным калейдоскопом; растекаются оттенки, вливаясь друг в друга и изгибаясь плавными волнами-дугами.       Он смело шагает вперёд, ощущая, как обнажённые участки молочной кожи обволакивает прохлада. Магия вертится вокруг, пыльцой осыпается к носу, оставаясь будто бы золотистыми веснушками на щеках. Дальше — и портал выпускает, изрыгивает из своего нутра, выбрасывая в новом незнакомом сне. Дымка позади рассеивается, лопается пузырём, позволяя чистому небу раскинуться над головой.       В руках материализуется длинный лук, заряженный стрелой — новой, уже совсем не такой, как было много-много лун назад. Деревянное древко сменяется на ангельский свет — на божественную прозрачность, на призрачную лёгкость, ловко впитывающуюся в человеческие сердца, как вода в ткани.       Но чем дальше он проходит, тем больше хмурится, сводя брови к переносице. По загривку дрожью бьёт дурное предчувствие, вынуждающее всем собой напрячься, скользя заострившимся взглядом по закоулкам чужого сна. Этот мир кажется ужасно, ужасно знакомым — лазурное небо над головой и слепящее солнце, молодая зелень травы и огромное, ветвистое дерево прямо впереди. Но богатая листва не трепещет, как положено, а мимо не проносится летний ветер, гуляющий свободой по салатовым равнинам. Всё кажется... застывшим в одном мгновении. Стеклянным. Хрупким.       Сны — их истинная форма — не замирают. И людей тоже не видно — вокруг пусто. И тихо настолько, что Дилюку кажется, словно он может слышать своё же дыхание. Нужно срочно отсюда выбираться — и чем быстрее, тем лучше.       Но не успевает он снова взмахнуть крыльями, обжигая пространство закручивающимся пламенем, как спину обдаёт мороз. Кусачий — стреляющий ледяными иголочками; колкий — голодный.       Дилюк, крутанувшись на пятках, разворачивается, сразу вскидывая лук и натягивая тетиву с напряжённым потрескиванием переливающейся ангельской мощи. В воздухе появляется тонкий разлом, похожий на кривую червоточину, и из него вырывается всё та же дымка, помогающая беспрепятственно проникать в чужие сны. Кобальтовая, как морские глубины; тёмная, как сама первозданная бездна.       Дрожь колко спускается по позвоночнику.       — Давно не виделись, — поёт незнакомый голос прямо за спиной. Дилюк дёргается в сторону, ловко уходя от ещё неизвестного противника; портал, оказывающийся теперь за спиной, закрывается, срастается и сшивается невидимыми нитями, будто разошедшаяся ткань. Осознание больновато бьёт подзатыльником: дьявольские слуги.       Чтоб их всех!       Чёрт поднимает руки ладонями вверх, будто заявляет о своей добровольной капитуляции. Не нападает, выдерживая ломкую дистанцию, но так и норовя её сократить. За его крепкой спиной подрагивают обсидиановые перепонки на крыльях — чуть изогнутые, обтянутые грубой кожей, обманчиво кажущейся совсем тонкой, а длинные шипы-когти, кажется, могут распороть что угодно — от живой плоти до тончайшей материи зыбкого пространства.       Он забавно склоняет голову к плечу:       — Я, конечно, надеялся на более тёплый приём, — с досадой почёсывает чёрт щёку. Чёрные рога пробиваются из головы и тянутся вверх, омываемые штормовыми волнами тёмных волос, как выглядывающие на поверхности айсберги; длинная коса стекает по плечу синим пламенем преисподней. От вытянутых хищных зрачков не укрывается, как Дилюк сильнее сжимает лук, едва не вдавливая пальцы в крепкий корпус. Купидон купидоном, но недооценивать его — ошибка. — Предупреждаю, — чёрт начинает говорить прежде, чем ангельская стрела войдёт аккурат ему промеж глаз, — если снова ткнёшь в меня своей пукалкой, то я тоже захочу тыкнуть в ответ.       Дилюк хмурится. Сводит брови к переносице так сильно, что напряжение, пронизывающее каждую мышцу тела, начинает явственно ощущаться. Память, слитая с сердцем, оживает быстрее, чем заученные правила: видишь чёрта — бей на поражение. Дьявольский образ тает почти на глазах, а на месте его высокой фигуры появляется необычный ребёнок — наглый, бесстрашный, одинокий.       Возникшая иллюзия рассеивается, стоит лишь крепко зажмуриться и тряхнуть головой. Невинность детского лица опасно заостряется, теряет милую округлость и вытягивается во взрослое. Дилюка прошибает горячая волна, почти сразу же сменяющаяся ледяным порывом. Хочется ущипнуть себя, убедить, что быть такого не может, но всё закипающее нутро упорно твердит обратное.       — Ты!.. — поражённо, но со сквозящим недовольством шипит Дилюк.       — Я, — хитро кивает, довольный собой. — Опусти ты эту штуку, — Кэйа кивает на лук, — или собираешься второй раз пронзить моё сердце? — щёлкнув пальцами, он растворяется в проклятой кобальтовой дымке. Умело перемещается в пространстве, им же и созданном; выскакивает точно сзади ошарашенного Дилюка, с поражающим бесстрашием подходя совсем близко. Впритык — так, что можно почувствовать прохладное дыхание, касающееся шеи. — Оно же и так уже твоё, разве нет?       В голове всплывают давно минувшие события — лет пятьдесят пролетело, не меньше; вспоминается и ребёнок, и стрела с заклятием, так и не утонувшая в его груди, и каждая странность, которой тогда Дилюк не придал совершенно никакого значения.       Вот же дурак — обычный человеческий сон от дьявольских ловушек не различил! Какой позор на его ангельскую голову! За такое мало в ранге понизить — стоит сразу нимб отнять.       А голос у Кэйи — нежный, нежный бархат; кошачье мурчание. Завораживающий, закручивающий в обманчивую мякоть, лентами-цепями завязывающуюся на шее. Он даже не думает отходить, наоборот, жмётся сильнее, задевая белоснежные перья грудью и улавливая приторную дрожь, порочно пронёсшуюся по телу Дилюка.       — Не большой ли это срок — пятьдесят лет выслеживать одного-единственного ангела? — храбрится, стойко держась, словно на тяжёлом испытании. Ни один чёрт не пошатнёт его сильную, как калёная сталь, волю.       А Кэйа с птичьей лёгкостью посмеивается.       — Я тебя пятьдесят лет назад вообще ждать не ждал, — низкая хрипотца. — И даже не знал, что вы можете проникать ещё и в демонические сны. Так что, — нараспев произносит он, — тебя за яй... — осекается на полуслове, — за лук никто не тянул.       От живота поднимается теплота — зажигаются золотые руны, видные ангельскому взору купидона; они, впаянные в кожу, катятся световой волной до самого сердца, гудящего глубоко внутри. Кэйа протягивает свою руку, показывая последнее цветение магических знаков и на своей бронзовой коже. Руны не идут врозь, а текут единым заклинанием, прочно сросшимся с вихрами их душ.       — Ты ещё тогда мог раскрыть свою сущность.       — Мог, — соглашается Кэйа с горящим лукавством, — но это было бы не так интересно. Смотри, — горным ручьём журчит его голос, — теперь тебе придётся остаться со мной. А обещания нарушать очень нехорошо.       Дилюк оборачивается, нелепо сталкиваясь носом с чужим. Кэйа морщится от пронёсшейся щекотки, но не отступает. Высокий — теперь приходится самому задирать голову, чтобы взглянуть в его глаза; ощущается падением в бездонную пропасть, в кобальтовую бездну, где лишь изредка сверкают янтарные крошки, словно рождающиеся и умирающие светлячки. Кэйа — холод преисподней; самые тёмные, самые грешные круги.       Он, конечно, мог раскрыть себя, но и Дилюк тоже хорош — не сумел отличить маленького чёрта от человека. Вблизи оказывается, что рожки у него не гладкие, а чуть рельефные и наверняка шероховатые на ощупь.       Связь закручивается узлом. Завязываются и переплетаются две нити, срастаются в одну — крепкую, кручёную. Серьёзные мысли роятся в голове, превращаясь в настоящую мешанину из всего-всего; глупая ошибка отрезает пути отступления, а Кэйа откровенно веселится, будто ничуть не смущённый сложившейся нелепостью. Но проглядывается в нём не только ужасная ребячливость, но и что-то таинственное. Опасное и кусачее, острое и глубокое.       Дилюк всё же жмурится до золотых мушек перед глазами.       Кэйа пользуется мгновением — подхватывает его ладонь, проводя большим пальцем по тыльной стороне; нарочито медленно ведёт самыми кончиками по костяшкам, дразнится и играется. У Дилюка невольно перехватывает дыхание — натягиваются невидимые цепи, — а мареновый взгляд прикипает к Кэйе — к тому, как он, хитро-хитро ухмыльнувшись, прижимается губами к ладони, а затем — будто бы случайно соскальзывает к чуть выпирающей косточке на запястье и оставляет на ней ещё одну невесомость поцелуя, вспыхивающего ослепительными искрами.       И когда новая тёплая волна поднимается к груди, закручивается трепещущим узлом и падает к низу живота, Дилюк наконец в полной мере начинает осознавать, как сильно влипает.