Перекрёстные ветра

      Прохлада серой пещеры ласково ощупывает его нагое тело, лежащее на продолговатом выступе. Ни клочка одежды — всё сброшено ещё на улице, отринуто за ненужностью, оставаясь лежать смятой кучей. До слуха эхом доносятся чужие шаги, мягко, будто совсем невесомо, ступающие по неприветливому камню. Нутро трепещет часто вздымающейся грудной клеткой и жадным ртом, хватающим холодящий воздух. Он потоками воды сползает вниз к животу, остужает изнутри; Кэйа сглатывает вязкость скопившейся слюны.       Рокот — отовсюду и одновременно из ниоткуда. Тонкое место, последний оплот, священное ложе. Вплоть до потолка по стене расползается чуть выцветшие рисунки, сделанные руками мастеров — чествуют духов, стоящих на страже людского покоя.       Шаги. Тяжёлые, но всё равно лёгкие. Кэйа поворачивает голову в другую сторону, а морские линии распущенных волос ручьями рассекают смуглое лицо, капают вниз несуществующей лужицей. А взгляд — восторженный, опьянённый — наконец цепляется за высокую фигуру, стремительно продолжающую к нему приближаться. Набедренная повязка из шкуры полосатого хищника не скрывает сильные мышцы ног, будто бы перекатывающиеся при каждом движении. Завораживает, отвлекает, толкает на совершенно посторонние мысли.       Дилюк — шаман их мерно растущего племени — едва заметно кивает в знак приветствия и своего почтения. В его руках деревянная чаша, наполненная краской — он медленными, тягучими движениями зачерпывает вязкую жижу на красивые пальцы, чуть стряхивает обратно. Красная — почти как его волосы, огненным жаром спускающиеся к мощным плечам, которые так и тянет огладить руками. Алые потоки бросаются обратно, капают ягодными гроздями, марают брошенные к алтарю цветы, оставаясь разбившимися кляксами на нежных лепестках. Дилюк одними только подушечками проводит по своему рельефному животу, рисуя заученные — выжженные Солнцем перед глазами — символы духов плодородия; а капли продолжают течь — языками лижут белую кожу, шаловливо и маняще спускаются к набедренной повязке и ловко проникают под неё.       Кэйа крупно вздрагивает, когда чужая рука наконец касается его разгорячённого тела. Прохлада — отражается в таких же закорючках, в символах-схемах, расцветает живой картиной прямо на груди. Полоски ровных линий тянутся к сердцу; Дилюк не переступает грани дозволенного, молчит угрюмо, дразнит тишиной. Ничего нельзя делать, только неподвижно лежать, давясь густой слюной и дурманящими благовониями, тлеющими где-то на возвышении у головы. Кэйа позволяет себе смотреть, впитывать каждый уголок блестящей мраморной кожи; наблюдать, как эти мощные руки, принадлежащие вовсе не шаману, а истинному воину, рисуют на его животе. Излишки краски стекают с бока, щекочут, набегая в маленькие капли-лужицы. Красные — как кровь, совсем скоро тут прольющаяся.       Но только Кэйа расслабляется, как Дилюк отходит немного назад, убирает прохладное тепло своих прикосновений; изо рта вылетает короткий звук, полный недовольства.       Обнажённого плеча что-то касается.       — Не смотри, — указывает Дилюк, — приподнимись. Закрой глаза.       Кэйю опасно ведёт в сторону, пещера расплывается перед глазами, обретая плывущие и нечёткие контуры, подёрнутые разноцветной каёмкой, словно та загадочна штука, которую ткут духи в солнечный день после дождя. Они здесь — они смотрят, они ждут. Тело пробивает мощная дрожь.       Тело, отданное шаману.       Тело, отданное им.       На глаза ложится грубоватая на ощупь ткань. Дилюк наклоняется ближе, будто бы невзначай опаляя ухо горячим дыханием, и вытаскивает морские пряди волос, чтобы в случайности не причинить боль. Кэйа приоткрывает рот, облизывается, смачивая пухлые и искусанные губы блестящей в полутьме слюной. Остаются только ощущения — острые, наточенные, как копья. Чужой голос, растекаясь, множится, становясь десятком других — вкрадчивый шёпот и молитва, слова успокоения и хриплые просьбы опустошить голову. Отдаться сильнее — не только телом, так остро реагирующим на всё, но и туманным разумом. Руки у Дилюка нежные: давит с лёгкостью на плечи, веля лечь обратно, а на подушечках всё равно ощущаются загрубевшие, полопавшиеся мозоли.       Не видеть, но чувствовать — томительная пытка. На поджавшийся живот льётся вязкое, блестящее масло.       Дилюк наконец приоткрывает глаза. Немое обращение к духам обрывается, стоит только протянуть руку снова, чтобы коснуться — запачкаться в скользкой жиже, пахнущей размолотой травой. У Кэйи красивая кожа — драгоценная бронза, в нескольких местах поцарапанная полосками шрамов, но это не портит, наоборот, придаёт особый шарм. Загадочность, делающая его скалой, ждущей, пока её распишет охота и битвы. У Кэйи красивые волосы, горным водопадом ниспадающие с каменного ложа; пряди слабо трепыхаются от лёгкого сквозняка, залезающего в пещеру. Обычно он всегда собирает их в густую косу, переброшенную через плечо.       Яркий.       Ослепляющий.       Приковывающий внимание.       Кэйа завораживает, и Дилюк, не отрывая цепкого, почти греховного взгляда, начинает вести свободной рукой. Оглаживает крепкую грудь, подушечками пальцев проезжаясь по твёрдым, чувствительным соскам. Ответом служит сиплый выдох. Тяжёлый. Несдержанный.       Дилюк гладит — не давит и не сжимает, просто водит широкой ладонью, словно играет, размазывает масло, чей запах заполняет собой всю пещеру. Забивается в нос хмелем; Кэйа чуть ёрзает. Темнота делает всё невозможно острым, цветной мир заменяется распускающимися фантазиями: о том, как шаман стоит сейчас, склонившись над ним с ещё одной деревянной чашей; как бугрятся мышцы на его плечах, как жаркий кармин оседает на бронзе высеченными искрами.       Бедренные косточки — не особо выпирающие, но Дилюк всё равно кружит вокруг них плотоядной рыбой. Чертит полукруги словно совсем бездумно, намеренно задевает напрягающийся низ живота и дразняще отдёргивает пальцы. Возбуждение сильнее опускается лучистым комом от груди к паху, вдавливается в кожу, проникает в кровь — закручивается неимоверным желанием получить больше.       Дилюк не спешит, впитывает в себя чужую реакцию, сглатывает ком, вставший поперёк горла. Ещё не до конца подсохшая краска смазывается, немного растекается всё новыми и новыми узорами, рисует сама, как по велению духов. Дилюк прикусывает нижнюю губу, повторяя сам себе заученно: он — проводник, он — Их желание. Ладонь сама опускается ниже, играючи ползёт по бедру, которое до одури хочется сжать, но Дилюк вновь одёргивает себя, коротким ногтем проводя по внутренней части. Чужой член снова дёргается, прижатый к животу — и тоже красивый, прямой, а Кэйа в нетерпении стискивает гранённое ребро алтаря. Шкура под ним сбивается, комкается.       Масло блестит в полутьме, создавая из Кэйи драгоценность — найденное на морском дне сокровище. Священные стены впитывают каждый вожделенный вздох, вырывающийся наружу вместе со сбившимся дыханием.       Дилюк не удерживается от хмыка. Они никогда не контактировали слишком близко, но по той славе, гуляющей из уст в уста по племени, можно сделать уверенный вывод: Кэйа — свирепый воин. Совсем бесстрашный, ловкий и хитрый, на чьём счету несколько разъярённых нападением мамонтов и пара саблезубых кошек, решивших в ночной мгле выйти на охоту. Наверное, если бы не праздник плодородия, Кэйа и не лежал бы тут, весь настолько покорный — не склонил бы голову, не получал, а брал сам.       По спине скользят мурашки.       Мнимая власть ударяет в голову — воин, сейчас сгорающий в огненном желании из-за его, Дилюка, рук! Такой чувствительный — весь.       Духам нужно больше.       Дилюку нужно больше.       Ладонью обхватывает крепкий член, выдирая из нутра Кэйи мягкий стон. Низкий голос превращается в звон, паразитом заползает в уши. Горячий, какой же он горячий — ствол приятной тяжестью лежит в руке; масло скользит, смешивается со смазкой, стоит только подхватить прозрачную каплю, выступившую на розовой головке. Вверх-вниз, вверх-низ — тягуче-медленно, чтобы воздух загустел окончательно, стал плотным-плотным, где нечем дышать. Кэйа несдержанно толкается бёдрами, стараясь усилить движение, но Дилюк слегка надавливает на бедро, беспрекословно веля оставаться неподвижным.       — Сила рождается в пылающем теле — так звучит в нас Огонь, — молитва хрипотцой бьётся о согревающийся пещерный камень. Дилюк разжимает пальцы, не без наслаждения видя, как член Кэйи, щедро перемазанный в масле, шлёпается на подтянутый живот; как от него к коже тянутся липкие паутинки, рвущиеся, если слегка дёрнуться.       И снова — прикосновение к соскам, медленный спуск ниже, ниже, ниже, сопровождаемое жадными вздохами. Возбуждение болезненным комом сидит в Кэйе, просится на выход, просится получить долгожданную разрядку, которую Дилюк дарить совсем не собирается. Он преподносит чужое удовольствие, чужую страсть, кипящую на ложе, духам — во имя их милости и богатых урожаев.       Покружив вокруг, рука вновь сжимает член, ведёт то вверх, то вниз.       — Сила рождается в страстном стоне — так звучит в нас Воздух, — вылетевший изо рта Кэйи звук оглушает. Он превращается в горящий ком из всего-всего-всего; теряется в пространстве, тонет в темноте, выгибается в пояснице, только чтоб усилить касание — жадный. Пьянящие благовония будто бы испаряются, оставляя только пряность сильного возбуждения. Голос Дилюка — тоже хриплый, тоже желающий, но не смеющий прикоснуться к себе, не имеющий права слиться с тем, кто преподнесён духам. Кэйе кажется, что он задыхается; что всё сужается до размеров небольшого алтаря, дальше — горные обрывы.       — Сила рождается в горячей влаге, — Кэйа гулко вскрикивает, содрогнувшись всем собой и выплёскиваясь в чужую руку и на свой живот, — так звучит в нас Вода.       Падение.       Пропасть.       Чернота.       До одури приятная слабость — сладкая, приторная — раскатывается по телу, волной катится от головы до поджавшихся кончиков пальцев на ногах. Его слабо потряхивает, когда Дилюк, будто бы нарочно, снова большим пальцем задевает совсем чувствительную головку. Размазывает белёсые капли, будто кричит духам: смотрите, смотрите, смотрите!       Кэйа чувствует себя пьяным. Настолько, что не в силах пошевелиться — только, размякнув, продолжать слушать спокойный голос.       — Сила рождается в напряженных мышцах — так звучит в нас Земля, — последнее касание приходится на солнечное сплетение. Сквозняк остужающей прохладой дует на влагу, поднимая дыбом волосы на руках. Дрожь скатывается по позвоночнику; Кэйа — размазанное пятно.       Дилюк отходит, возвращается к изголовью алтаря. Остатки сил обращаются в чуткий слух охотника, улавливают шорох набедренной повязки и звяканье деревянных чаш о священный камень. Капает вода, тихо лязгает заточенный нож шамана, неизменно висящий на поясе Дилюка. Страха нет — чудовищная разнеженность, готовность слиться с духами и предками рода. Они рядом — стоят в стороне, ждут, чтобы встретить, отводя в своё вечное пристанище.       Кэйа сглатывает вязкую слюну, снова облизывает пересохшие от частого дыхания губы, а Дилюк возвращается, занося над его сердцем руки с крепко зажатым клинком.