Перекрёстные ветра

      Впервые Дилюк встречает его в свой восемнадцатый день рождения.       Чувствует, как кто-то наблюдает — цепко и пристально, вгрызаясь вниманием в спину, а затем видит, как чуть в стороне густая темнота дрожит, переливается на месте и перетекает заклубившимся дымом. Дилюк смело отходит в сторону, приближается немного опасливо, оставляя яркость кострища позади себя. Ведомый жгущимся интересом в глазах цвета налившейся киновари, он впервые останавливается так близко от червоточины, ведущей в никуда. Портал — дыра в пространстве, от которой веет нечеловеческим холодом; разрыв, ведущий туда, где нет ничего и одновременно есть абсолютно всё. Загадочное, опасное. Тёмное.       Дилюк вглядывается, — чтобы увидеть, как Пустота, рокочуще заурчав, смотрит в ответ.       Вальпургиева ночь — таинственное время. Одно из редких мгновений, когда вуаль между мирами истончается-истончается, пуская на землю ледяную скверну Бездны — и существа, что таятся в глухой тьме, сочатся из открывающихся разломов. Это Пустота, заглатывающая всё, чего сможет коснуться, но сейчас она словно боится протянуть костлявые руки-веточки, чтобы утащить на свою сторону и там пожрать, обглодав до самых костей. Выпить магию, текущую в теле с рождения — с самого первого вздоха, подарившего оглушительный детский плач.       Гиблая она, эта Бездна. Для любой живой твари, будь то простой человек или ведьма, пляшущая вокруг огненного жара.       Однако то, что прячется под трепетом тёмной материи, не спешит голодно набрасываться — изучает в ответ, тихо-тихо урча, а звук этот прокатывается по телу мощными вибрациями. Дилюк отвлекается всего на мгновение — кажется, его зовёт кто-то звоном девичьего смеха, окликает громко. А стоит повернуться обратно — и тонкая нить разлома испаряется прямо в воздухе, словно её там никогда не было. Схлопывается, срастается, пропадает.       Но существо не уходит — продолжает приходить ночами. Держится в стороне, присматривается, будто бы пугливо дёргаясь в разные стороны — страшится ведьминого гнева и пламени, бушующего в венах.       Время — время буйной молодости, расцветающей в груди вместе с приходящей весной. Отчасти страшно это — оказаться рядом с Пустотой и раз за разом гадать, чего же хочет существо: охотится или просто играется? Только изредка можно заметить яркие глаза, горящие разноцветными камнями — пронзающие насквозь, въедливые-въедливые.       Пустота показывает себя лишь в девятнадцатый день рождения. Уже привычно клубится дымом недалеко от суетливого шабаша и шустро скользит в сторону, словно манит за собой молодую душу ведьмы, искусившуюся запретным. Ступив на кромку начинающегося леса, Дилюк оглядывает мощные деревья, позволяя крохотным огонькам сорваться со своих пальцев и тускло осветить землю. Толстые корни увивают собой всё, ветвятся петлями-лабиринтами, словно вот-вот поползут змеями в разные стороны. Существо любопытно выглядывает из-за массивного ствола с глубокими трещинами в коре — нервно царапает её, высекая острыми когтями неприятный скрежет. Смотрит прямо в глаза и тонет в кармине, но не приближается ближе; лишь не по-человечески резко склоняет голову то к одному плечу, то к другому.       Ветер приносит вместе с прохладной сладкий аромат весны, забивая нос хвойной мощью. Оседает призрачными лепестками цветов в зное рыжих волос и ложится венком из лазурных светяшек — подарком на праздник, плотно переплетённым со священным ведьминым временем. Но стоит Дилюку неосторожно ступить вперёд и задеть сухую ветку, оглушительно громко хрустнувшую, как существо из Пустоты пугливо сжимается до пульсирующего комка и стремительно ныряет обратно туда, откуда приходит. В горле встаёт ком саднящей досады.       Не зря говорят: Бездна не отпускает, ведь существо возвращается позже — снова таится в углу родного дома и с интересом касается мотков с травами. Сушёные листья шуршат в тишине.       — Не бойся, — вкрадчиво говорит Дилюк, выставив перед собой руки: показывает безоружность. Но существо, недовольно заурчав, недобро щурится. Знает, что на кончиках ведьминых пальцев в любое мгновение могут заиграть крошечные искры, готовые сорваться испепеляющей птицей.       Прогнать бы, но весь огонь, собирающийся узлом в солнечном сплетении, будто бы тянется к холоду необъятной черноты. Пытается встретиться, сплестись, соединиться.       Существо скалится, но не нападает. Ныряет в разлом, а затем приходит снова — и так день за днём, становясь верным спутником. Вскоре Дилюк, поглядывая на беспокойный туман, позволяет себе неторопливые разговоры — монологи, рассекающие воздух только его голосом. Пустота слушает и дребезжит, будто немо отвечает, — и тоже продолжает тянуться ближе, всё больше и больше отбрасывая прочь тонкую вуаль, под которой скрывается.       Кажется, лишь в Самайн существо наконец осмеливается вылезти из разлома целиком. Подходит на расстояние вытянутой руки, нахохлившись, и вновь заглядывает прямо в глаза. Дилюк рождён ведьмой — тоже нечистью, которой пугают непоседливых детишек в деревнях, но это что-то совершенно... совершенно новое, чужое. Иномирное — манящее до поджавшихся пальцев на ногах.       Он протягивает существу руку, и оно, по-птичьи склонив голову к плечу, с жгучим интересом касается человеческой ладони своей. Тьма на ощупь — холодный туман: едва ощутимый, но всё равно оседающий мелкой дрожью, несущейся вниз по спине. Обсидиановая дымка вьётся вокруг, трогает-трогает-трогает в приливе любопытства, а затем сгущается — собирается по крупинкам — в такую же форму. Ладонь у существа уже, чем у Дилюка, а пальцы с небольшими когтями — острыми и распарывающими.       Дилюк, затаив дыхание, ждёт. Понимает: Пустота его тоже изучает. Неторопливо касается прохладой, а разноцветные глаза-огоньки, светящиеся под клубящейся дымкой, мерцают яркостью звёздных светил. Не стрекочут насекомые, попрятавшиеся в высокой траве, — оставляют драгоценность утекающих секунд тишине. Такой приятной, что слышно и своё учащённое дыхание, и урчание Бездны, исходящее от зияющего разлома.       Во рту становится невыносимо сухо, словно там — жаркие пески пустыни, и Дилюк шумно сглатывает. Существо, дрогнув, — готовое снова сбежать — всё же остаётся на месте. Сквозь пущенную туманность проступает едва различимый силуэт высокой фигуры, что продолжает прятаться от ведьминой зоркости.       Оно что-то говорит — шепчет падающими звёздами и рассекает зашипевшую тишь хвостами комет. Рокот Бездны становится громче, сливаясь в неизвестную певучую речь, проникающую совсем глубоко под рёбра, будто всё нутро Дилюка тоже начинает вибрировать в такт. Существо резко замолкает и прижимает руку к себе — туда, где должна быть грудь, словно указывает и подсказывает. Просит ли в ответ не бояться?       Но оно вскоре исчезает так же, как и появляется. Прыгает обратно в Бездну, сливаясь с ничем и всем сразу, оставляет чужой и непонятный мир. Дилюк вздрагивает, зябко дёрнув плечом, и смаргивает бушующие волны чувств, перемешанные с вопросами, на которые нет ответов. А на коже остаются приятные мурашки, резво разбегающиеся по телу пульсирующими волнами.       Существо пропадает — на дни, превращающиеся в месяцы. Это тянется чем-то невообразимо долгим и томительным — таким, что Пустота, однажды заглянувшая на пламя шабаша, постепенно начинает казаться сном; выдумкой и игрой бурлящей магии в молодом теле. Но оно возвращается — приходит в двадцатый день рождения статным юношей с ослепительной улыбкой и бархатным смехом.       Возвращается к Дилюку, будто мотыль, спешащий погреться у света. Ловко обманывает людей, проводит их хитрыми уловками, но магию, спрятанную в жилах, не обманешь, — её мощь рвётся навстречу к чужой молчаливости.       Они остаются наедине поздней, поздней ночью, — когда ведьмин шабаш уже исчезает из поля зрения, а разная нечисть прячется в свои берлоги. Глаза-огоньки начинают мерцать там, куда не дотягиваются огненные языки; где живёт родная для него темнота.       — Ди-люк, — с хрипотцой выскальзывает изо рта существа Пустоты. Звуки чуть искажаются, а гласные растягиваются, как свежая смола.       Сидя на мягкой траве — ещё совсем неокрепшей, — существо подползает ближе, едва не сталкиваясь своим носом с чужим. Дилюк глядит заворожённо-заворожённо, словно это его околдовывают дьявольские путы. Рука Пустоты, дрогнув, осторожно касается горячей груди, где внутри заполошно колотится сердце запертой птицей. А магия перестаёт слушаться, внимая тихому зову Бездны: вырывается хаотичными толчками и соскальзывает с пальцев огоньками, повисающими в воздухе. Существо так же неторопливо указывает на себя; касается теперь своей груди — а есть ли там такое же сердце? — и путается пальцами в длинном шёлке волос. — Кэ-йа, — нараспев произносит он, выталкивая из себя незнакомое сплетение букв.       Кэйа врывается вихрем в размеренность жизни и сметает всё, что мешает — отбрасывает за ненужностью. Вытесняет, прорастает толстыми корнями и закрепляется в плодородной почве. Селится в доме Дилюка, в первые недели с изумлением изучая всё, до чего может дотянуться. Не спит ночами, ведь творениям Бездны это не нужно; смахивает с себя человеческий облик, позволяя белкам глаз налиться чернотой скверны, а когтям — заостриться и удлиниться. Он быстро учится — людским премудростям и чужому языку; привыкает, сбегая в Пустоту всё реже и реже.       Говорят, иногда Бездна может кого-то пометить. Это ли от того, что Дилюк, ведьма с пламенем в венах, рождён во время истончившейся завесы?       — Твой огонь привлёк меня, — однажды говорит Кэйа, удобно устроившись на заднем дворике.       — Врёшь, — вздыхает Дилюк, приземляясь рядом.       — Недоговариваю, — отсмеивается, согласившись. — В те сутки я сбился с временной вехи, — делится он, моргнув. — Потерялся. Решил ступить в этот мир, чтобы сократить дорогу. Вы собираетесь вместе шабашем и становитесь ярким сгустком энергии, — Кэйа склоняется к чужой шее, жадно вбирая аромат гари и светяшек носом, а у Дилюка к животу устремляются искры, готовые вот-вот разгореться пожаром. — Маяк. Привлёк. А там ты — созданный чистым пламенем. Я не устоял.       — Ты ведь приходил и потом.       — Заинтересовался, — ещё с трудом выговаривает длинное слово Кэйа, разбавляя человеческую речь светом звёзд. — Тобой, — аккуратно подцепляет когтем зарево рыжей пряди. — Багрянец. Красиво.       Дилюк поворачивает к нему голову, клюнув сухими губами прохладу смуглой щеки. Так ребячливо и щемяще-нежно, но Кэйа улыбается одними уголками, дрогнувшими вверх. Он льнёт ближе обласканным котом, прижимается невесомостью поцелуя к бьющейся вене, проскользив ниже — к ярёмной впадине, а у Дилюка вырывается несдержанность сиплого выдоха. Тянет — утянуть к себе, коснуться, слиться. Утонуть в Бездне.       Ведьмы, собравшиеся на следующий шабаш в честь Имболка, перешёптываются друг с другом. Тоже чувствуют невидимые нити Пустоты, прочно оплётшие молодую душу, искусившуюся красивыми словами — и глазами-огоньками, что в темноте пылают ярче самих светил. Помеченный — так зовут каждого, кого касается Бездна. Каждого, кого она невидимо клеймит.       Кэйа существует вне всего. Для него нет часов, только мерно текущая вечность. Вехи времени, из которых состоит родное измерение, служат путеводителями по другому берегу. Он сидит недалеко от громкого танца, кружащего вокруг огненного столпа, взмывшего вверх по мановению ладони Дилюка, а сладкое вино стекает с губ.       Вылезшие черти хохочут и тянут за ночную мглу длинных волос, путая и распуская длинную косу, которую плёл Дилюк Кэйе утром. Возбуждённо топают копытцами по ещё заснеженной земле, тонут в белых хлопьях, успевающих сразу же растаять и смочить жёсткую шерсть влажным блеском. Играются — кто кружит с ведьмами, а кто вертится вокруг того, что — кто — способно раскрыть беззубую пасть небытия и заглотить одним махом.       А Дилюк, готовящийся запустить к небесам огненный шар, чтобы тот рассыпался тысячью сверкающих искр, застывает. Замирает, точно примороженный, и не в силах оторвать взгляд от творения Пустоты, что сидит на крупном стволе давно засохшего дерева с умиротворением на лице. Птицы тоже глупые, как и сердце; птицы тоже стремятся высоко-высоко, часто сжигая свои крылья горячим и запретным.       Кэйа позволяет нечисти виться вокруг, но он — их часть, только самая страшная, обитающая во всём и одновременно нигде.       Перед двадцать первым днём рождения Кэйа снова прыгает назад — туда, где за спиной раскрывает пасть разлом. Исчезает, набираясь сил и черпая энергию из холода Пустоты, чтобы вернуться снова.       Он выпрыгивает из ниоткуда буквально перед самым носом, заставляя Дилюка невольно отпрянуть назад. Улыбается довольно — скалит острые клыки — и, схватив за руку, увлекает за собой. Ведьмы счастливо хохочут вокруг, радуясь Белтейну и новой Вальпургиевой ночи, началу весны; встречают оживающую природу, радушно приветствуют её, сбрасывая с плеч лёгкие льняные одеяния. Рыжина волос распадается по плечам и жалит огненной теплотой — такой же горячей и буйствующей, как магия, жаждущая найти выход.       Голодные языки бросают бронзовые отсветы на прохладу кожи, под которой едва заметно пульсируют вены, налившиеся кобальтом. Бездна рокочуще дышит и обхватывает всей собой; у Кэйи в босых ногах растекается тёмная дымка, щекочущая обнажённое тело.        ( — Алое пламя, — однажды говорит Кэйа, сидя напротив Дилюка, на чьей ладони шаловливо танцует крошечный огонёк, — красиво. Успокаивает.)       Красный кругом — он проливается жаром на молодость травы, ласкает её своим светом; он трогает тела, в которых теплится негаснущий огонь жизни. Влекущая и пленяющая киноварь, — разве она не должна наводить ужас? Насыщенный оттенок разрушения и терпкость крови, но Кэйа находит свой покой в багрянце.       Вязкость минут намертво прилипает к ним и не даёт почувствовать усталость. Дилюк широко улыбается, ощущая, как всё внутри рвётся к ледяному ужасу Пустоты, что сейчас так крепко держит его руку в своей и нечаянно царапает острыми когтями. Схватить бы, сгрести в охапку — и сжать в объятиях, пока рёбра не затрещат и не потрескаются, опадая осколками. Вжаться бы в смуглое тело, почувствовать дыхание небытия на своём лице, а после — прильнуть долгим и тягучим поцелуем, отдаваясь целиком и полностью.       Он смотрит Кэйе в глаза — видит в них необъятное пространство, начало сущего и его конец, неподвластные живому уму. Заманивающие мерцанием звёзды, которые глупо хочется сорвать рукой — достать с далёких небес. Дилюк останавливается на мгновение, но только для того, чтобы, не выдержав, всё же податься вперёд и нетерпеливо потянуться поцелуем к чужому лицу.       Дилюк знает, что рано или поздно Бездна пожрёт его, выпьет жар пламени, как самый сладкий нектар.       Можно шагнуть в Пустоту, но никогда — выбраться.