Перекрёстные ветра

      Лампа, померцав пару мгновений, снова заливает спальню тусклым светом. Трогает полупрозрачной желтизной тёмную плотность штор, пританцовывает на дверцах массивного шкафа, могуче стоящего в самом углу.       Красный.       Цвет багрянца.       Кровавая едкость тошнотой забирается в рот. Вертится и переворачивается, слизняком скатываясь внутрь. Кэйа, не сдержавшись, морщится, когда кусок бинта, щедро смоченный в чистом спирте, касается воспалённой ссадины у виска. Холодная капля ядрёного пойла катится вниз, огибая острую скулу. К утру наверняка нальётся синяк, украшающий бронзу кожи, ласково тронутую солнцем. Будет привлекать ненужное и раздражающее внимание — благо, всегда можно спрятаться за вежливой улыбкой. «Боевые ранения украшают офицеров», сказать кокетливо и подмигнуть обязательно, словно стреляя в самое сердце. Пробивая.       Дилюк шумно дышит над головой, а Кэйа кожей чувствует, как он глотает рвущиеся наружу вопросы, добро приправленные ненастоящим безразличием.       А за окном уже глубоко за полночь, замечает наконец Кэйа, скосив внимательный взгляд на окно. Темно там — за прозрачностью видны только кристальные бабочки, мерно рассекающие воздух. Крохотные существа, налитые элементалем.       — Помнишь, как ты бабочку поймал? Впервые? — голос хриплый от долгого молчания. И язык неповоротливый, но Кэйа делает над собой усилие, чтобы не поддаться появляющейся сонливости.       — Когда именно? — хмыкает Дилюк.       — Когда с холма у статуи Архонта за ней сиганул.       — Помню только, — усмехается он следом, — как тебе порывом ветра ядро по носу ударило.       Кэйа же цыкает. Дилюк перед ним — возмужавший, взрослый. Хмурый, как небо, готовое горько заплакать — о былом, о ярком, о солнечно-жгучем. Этот Дилюк почти не ведётся на хитрые уловки и не верит натянутым улыбкам — фальшивым, конечно же, в большинстве своём.       Мысли — вялый поток. Ленивый и тянущийся, как слаймова слизь. Ушибленная голова неприятно ноет, взрывается колоколами Собора и чудовищным гулом в ушах. Мозг отказывается нормально думать, только ловит отдельные цветовые вспышки.       Киноварь.       Цвет неуютного, но согревающего огня; кармин упрямости, направленный точно на содранную кожу. Кэйа, если честно, совсем не специально — и поранился, и приполз к винокурне побитым псом. Он считал, что помнётся неловко на пороге и развернётся, уйдёт по тонкой тропинке прочь, чтобы доползти до городских ворот через пару часов пешего хода. Это всё Дилюк, заметивший чудом его тёмный силуэт, змеёй скользнувший мимо окошка.       Касания — память, ностальгически поднимающаяся со дна. Как потонувшие корабли, которые с усилием тянут вверх крюками. Железными, сильными. В горле у Кэйи застревает смешок, прорвавшийся только уголком губ, дёрнувшимся наверх. Спирт, чтоб его, мерзко щиплет. А Дилюк молчит — насупился и прищурился, как нахохлившаяся сова. Может, за его спиной есть что-то большое и невидимое — крылья охотника, украшенные крепкими перьями.       Алый.       Цвет рассветов и закатов, озаряющих землю. И блеск стекляшки с клеймом пламени на выпуклой поверхности, испещрённой мелкими царапинами. Кэйа, вероятно, знает каждую. Щупал их долгую тягу четырёх лет, проведённых в разлуке; вглядывался в красное мерцание, в глубине себя молясь всем архонтам, чтобы глупая вещица не погасла. Не оборвала чужую жизнь.       — Зачем ты полез на каменного лавачурла, — не справляется с собой Дилюк и кивает на лёгкость одноручного меча, отставленного в сторону, — со своей зубочисткой?       — Работа у меня такая, — отмахивается Кэйа, — угрозы устранять. Народ защищать. Кошек с дерева, — посмеивается, — снимать.       Дилюк неодобрительно цокает.       — Рыцари.       — А ты неужто хотел прибрать снова все лавры себе? — притворно удивляется Кэйа. — А я-то думал, что у Полуночного героя полно дел в крепких стенах нашего любимого города.       Дилюк дарит ему ещё один неодобрительный выдох. Громкий, уставший. Вязкий. Смола — или тоже кровь, но подсохшая и мерзко тянущаяся. Кэйа думает: хорошо, что сейчас здесь нет Аделинды. Не нужно ей видеть его такого — жмурящегося от ушибов и перепачканного разводами протёкшего заката.       Кэйа ребячливо тыкает Дилюка под рёбра. Проверить, что ему в очередной раз не снится это, наверное. Самого себя бы ущипнуть для верности, но Дилюк точно начнёт ворчать про халатное отношение к себе. Не ему, конечно, говорить об этом — не ему, украшенному шрамами. А Кэйа видел их — трогал каждую полосу, разрывающую молочную кожу, исследовал внимательно, будто запоминал карту. Или чертил дороги-тропинки самостоятельно.       Бинт — всё же просто чистая тряпка, найденная под рукой — летит наконец в сторону. Приземляется с тихим шорохом на просторную кровать — двуспальную, чтоб её, мягкую невероятно. Дилюк закусывает нижнюю губу, приподнимает чужое лицо за подбородок — смотрит. Пытливо.       Красный.       Сияющий кармин и огонь, запертый внутри. Жаркий — языки-фантомы трогают тело, навсегда окутанное снежной прохладой. Этот Дилюк другой. Он кажется другим — далёким, но и это — нацепленный панцирь. Черепаха, прячущая в свою безопасную уютность голову. Внутри — всё прежнее.       У Дилюка подушечки пальцев грубые. Мозоли от двуручного меча, который он чудом научился швырять, как тростинку. Кэйа морозно выдыхает — волнение и предвкушение. Он знает: Дилюк не отпустит. Сова, вцепившаяся когтями, и унёсшая в своё гнездо. Тёплое. Приятное. Пытающийся выглядеть грозно, когда в действительности внутри трепещет мягкое нутро. Нежное.       Дилюк заглядывает Кэйе в лицо. Поглощает каждую эмоцию, льдиной всплывающую на дне кобальта. Выпивает, сгрызает, впитывает. Наклоняется ближе, дыханием опаляя чужие губы, но Кэйа — это Кэйа, он сдаваться так просто не намерен. Но они ведь оба — проигравшие. Давно и без шансов, наивные, будто малые дети, однажды ввязывающиеся туда, где победителей быть не может.       Красный.       Как выжженные земли, как человеческая изнанка.       Как искры, сыплющиеся от клинка, что куют умелые руки. Маленькие крапинки, трескучие, как самая сильная концентрация электро. Жалящие — желанием, скручивающимся в груди, в животе, везде. Кусающие — нежностью, сочащейся из тела вместе с кровавой пряностью.       — Ты сильный, — пожевав внутреннюю сторону щеки, наконец говорит Дилюк. Голос его — низкий и тоже чуточку хриплый; шаловливый полушёпот, словно нужно хранить тайну. — Но чурлы бы тебя побрали, Кэйа. Перестань рисковать — бери своих треклятых рыцарей.       — Чисто в теории, — не может удержаться Кэйа от игривой подколки, — чурл меня и побрал.       — Кэйа, — осуждающе. Заботливо до улыбки, почти-почти расползшейся по лицу. — Всё паясничаешь?       — Паясничаю, — кивает. Произносит почти в самые-самые губы Дилюка, бархатно прикасается на считанные мгновения, чтобы снова отпрянуть на сгорающие сантиметры. — Что ты хочешь? Чтобы я пообещал не брать на себя так много? Но это случайность, — жмёт плечами. — Я не нежная барышня, не рассыплюсь.       — Ну да, — хмыкает Дилюк. — Скажешь ещё, может, что будешь монстров колоть, как орехи? Нет, — хмурится, — молчи. Молчи, архонтов ради. Просто пообещай.       Зубы сводит, как чудовищная приторность. Искренность — жгут, кольцо, тисками сжимающееся вокруг. Давит на шею. Неприятно — Кэйа прикрывает глаз, чтобы поймать момент и перевести дыхание, пока он просто не задохнулся. Не забил свои лёгкие дымом. Гарью. Красный — это огонь, но огонь — Дилюк, человеческое воплощение. Пугает до сердца, рвано выстукивающего за щитом из рёбер; манит до поджимающихся пальцев.       Одно слово, чтобы успокоить. Кэйа кладёт свою ладонь поверх его, охлаждает — почти до пара, до шипения от перепада температур, до таяния. Коротко сжимает, помогая Дилюку переместить наконец руку с подбородка на линию челюсти. Выжидает притаившейся в темноте опасностью, пока Дилюк большим пальцем невесомо проведёт по ушибленной скуле.       Кэйа поворачивает голову вбок. Чувственно и медленно прижимается губами к чужой ладони — к тем самым мозолям, оставленным упорными тренировками и жестокими сражениями.       — Обещаю.