Глупости

Не Хуайсан швырнул ключи, попав точно на крючок вешалки, прошел в комнату и почти рухнул на диван. Закрыл глаза, запрокинув голову на мягкие подушки, крепко сжал в руке неизменный веер. - Лань Хуань, - прошептал он, - ну почему?

***

Много веков назад, - или это было недавно? - когда Хуайсан приехал учиться в Облачные Глубины, он впервые увидел Лань Сичэня. Нет, конечно, он видел его и раньше - Лань Сичэнь был, наверное, единственным, кто с лёгкостью выносил вспыльчивость и излишнюю прямоту Главы Цинхе Не. Единственным из всех представителей великих кланов, кому в Нечистой Юдоли были рады в любое время суток. Конечно, Хуайсан видел его. Любовался им, как правило, издали - так можно любоваться закатом или чудесной картиной. Но когда ему исполнилось 16, всё изменилось. Изменилось, потому что он впервые увидел Лань Сичэня по-настоящему, не глазами восторженного мальчишки. Увидел - и застыл на месте каменной статуей. Увидел - и навеки пропал. Пусть себе Усянь восхищается этим Вторым Нефритом! Хуайсан твердо знал только одно - на свете есть единственный Нефрит, который достоин так называться. Единственный Нефрит, который никогда не будет его. Не Хуайсан был каким угодно - робким, невнимательным, слишком слабым. Но дураком он не был никогда. Между ними - пропасть. Возраст, статус, бесчисленное множество правил и неписаных обычаев. Но всё это не меняло того, что у Хуайсана слабели колени при одном лишь появлении этого человека. Нет, не человека - божества! Разве живой человек может быть настолько идеален? А в Лань Сичэне идеальным было всё. От прически и одежд до манеры двигаться, говорить, до неизменной, едва обозначенной улыбки на красиво очерченных губах. Всё время обучения Хуайсана кидало от глупого блаженства - просто потому, что Сичэнь ходит рядом, что он изредка его видит, - до самых глубин черного отчаяния и ужаса. То, что грядет война меж кланами, что она неумолимо приближается, он знал абсолютно точно. В конце концов, он был братом Минцзюэ. В конце концов, у него были уши, чтобы ловить все многочисленные сплетни в Нечистой Юдоли. И, в конце концов, у него был Мэн Яо. Тот никогда был не прочь доверительно сболтнуть что-то важное, когда приносил Хуайсану очередную красивую безделушку. Грядет война - и ни один из великих кланов не останется в стороне. Он не мог нормально спать, потому что ему неизменно снилось одно и то же. Горящие Облачные Глубины и окровавленное тело в голубом ханьфу на их пороге. Он потерял аппетит - любая еда казалась пресной, как в Облачных Глубинах; почти перестал заниматься уроками боя на саблях, чем то и дело выводил из себя брата. К тихо сжирающему изнутри ужасу прибавилось ещё одно - состояние дагэ. Не Минцзюэ становился всё вспыльчивее, мрачнее лицом, и Хуайсан старался лишний раз не попадаться ему на глаза. А затем …Затем сбылись все его кошмары. Затем они ожили наяву - и все оказалось ещё страшнее. Словно мир вокруг Хуайсана окончательно сошел с орбиты, и теперь события мешаются друг с другом в чудовищном калейдоскопе. Миг - и брат изгоняет из клана Мэн Яо. Миг - и вскипает дикая бойня, и уже не понять, как же они раньше могли жить так беззаботно и мирно? Миг - и Вэй Усянь, тот самый, весёлый и талантливый, становится темным заклинателем. Хуайсан не хочет этого видеть. Но ему приходится. Миг - и Мэн Яо уже носит фамилию Цзинь. Уже стоит рядом с Минцзюэ и Сичэнем, принося братские клятвы. Мир крутило и переворачивало, но Хуайсану было плевать на мир. Пусть великие кланы решают свои великие вопросы - ему нет до этого дела, пока с братом и Лань Сичэнем всё хорошо. Да и что он может изменить? Он не Вэй Усянь с его темным путем; не Лань Ванцзи с его непоколебимыми принципами и непревзойденным мастерством заклинателя; даже не Мэн Яо, который неизменно оказывался в нужном месте в нужное время. Его золотое ядро сформировалось довольно поздно, его совершенно не интересовали сабли или политика, и больше всего Не Хуайсан хотел, чтобы его просто оставили в покое. Дали наслаждаться красотой и изяществом - вееров, картин, статуй, музыки. И Лань Сичэня. Потому что потребуй он - и Хуайсан, пожалуй, с радостью бросил бы в огонь все свои драгоценные коллекции. Прикажи он - и Не Хуайсан до изнеможения учился бы бою на мечах, саблях, чем угодно. Да только вот не потребует и не прикажет. Кто для него Хуайсан? Младший брат Минцзюэ, не более того. Бывший ученик Гусу. Юнец, ничего не смыслящий в делах кланов, ничего не достигший, ничем не выдающийся. Пустое место. И ему осталось лишь смотреть, как Мэн Яо - ах, нет, Цзинь Гуаньяо! - вползает в сердце Лань Сичэня золотистой змеёй; как в Нечистой Юдоли раздаются звуки двух циней - Лань Сичэнь и Цзинь Гуаньяо обмениваются при этом нежными улыбками; как теплеет взгляд Лань Сичэня при виде этих ямочек на щеках. Смотреть - и лелеять в себе ростки ненависти. Вот только он смотрел не туда. Тот день, когда брата настигло искажение ци, Хуайсан помнил плохо. Вокруг мелькали чьи-то встревоженные лица, кто-то совал в руки плошки с лекарственными отварами, а он хотел лишь одного - умереть. - Прочь! Пошли все прочь!!! - такого страшного голоса у него не было никогда. Как никогда не было такого страшного дня. Хуайсана буквально рвало от отвращения к самому себе. Выгнав всех, он в порыве бешенства содрал и уничтожил всё, что дарил в его коллекцию Мэн Яо. Он знал, абсолютно точно чуял, что именно Яо каким-то образом был причастен к смерти брата. Нужно было выяснить, каким именно. Нужно было перехитрить эту змею, вырвать ядовитые зубы и растоптать сапогом. А для этого нужно стать змеёй покрупнее. И он стал. И он отдал все свои веера надёжному мастеру их клана - теперь от определенного угла поворота каждый изгиб становился лезвием, смертельно опасным в ближнем бою. И маска глупого простачка Не Хуайсана, которому неинтересно участвовать в новой дележке сфер влияния, который не знает ничего, кроме как просить советов, оказалась весьма и весьма полезной. Во-первых, тем, что клан удалось спасти - ведь, не останься Цинхе Не в стороне от передела территорий, неизбежно обратил бы на себя внимание Цзинь Гуаньшаня, которому явно не терпелось подмять под себя всех бывших союзников. Но вот этот слабый никудышный Незнайка - разве он мог быть опасным? И его оставили в покое. Во-вторых, Мэн Яо, при всей своей дальновидности и нечеловеческой хитрости, не заподозрил ровным счётом ничего - потому что Не Хуайсан действительно когда-то был именно таким. Вот только это было до того, как Яо убрал со своего пути Не Минцзюэ. Теперь у него не было права ошибаться. Ему надо было отомстить за гибель брата. Теперь при виде Лань Сичэня Хуайсану хотелось сжать его тонкие пальцы своими, крикнуть прямо в лицо: - Неужели ты не замечаешь, кто рядом с тобой?! Не видишь, что и почему он делает? Но вместо этого он опускал глаза, прикрывая веером губы - чтобы никто не видел того, что они искусаны в кровь. Любовь Хуайсана стала горькой, как полынный отвар. Восхищение обернулось недоумением, нежность - горечью, преклонение - отчаянием. Но она не отпускала. Проросла прямо в сердце диким вьюнком, пустила корни так глубоко, что вырвать - умереть на месте. И когда потом, спустя уже много лет, он сжимал в пальцах покрытый пятнами крови головной убор Цзинь Гуаньяо - горечь размыла сладкий вкус мести. “Почему, после всего, что ты узнал - ты защищаешь его? Почему ты скорбишь о нем?! Лань Хуань, ответь - почему?!?!” Однако оставалось ещё одно дело. Пусть змея и мертва, однако в её логове всё ещё могли быть неприятные сюрпризы. Не Хуайсан не чувствовал в себе достаточных сил, чтобы в этот же день наведаться в башню Золотого Карпа - туда, где ещё недавно хранилась голова его брата. Однако это нужно было сделать как можно скорее. И на следующий же день он лично прибыл на место, вошёл в знакомый кабинет и прошел через бронзовое зеркало. И оказался прав - вот только лучше бы ошибался. Тем же вечером он, не медля, отправился туда, где, по слухам, видели Старейшину Илина - на этот раз без неизменного Ханьгуан-цзюня рядом. Вэй Усянь и правда нашелся почти у границ Юньмэна, в небольшом городке. - Какая неожиданная встреча! - насмешливо протянул он, лениво крутя меж пальцами неизменную Чэньцин. - Чем обязан визиту главы клана Не? - Вэй-сюн, - хлопнул глазами Хуайсан, отыгрывая привычный образ. - Зачем же так официально? Вы с господином Ланем так быстро ускользнули, я даже не успел выпить с тобой вина! По губам Усяня скользнула острая усмешка, однако возражать он не стал - качнул головой, приглашая следовать за собой. - И всё-таки… - спустя час и три сосуда “Блаженства Юньмэна” разговор уже начинал походить на те, что они вели когда-то в Облачных Глубинах, - Не-сюн, почему ты здесь? - О, я действительно без всякого повода! Слышал, вы с Ханьгуан-цзюнем…. - Не надо об этом, - тихо сказал Усянь, поднимая на него глаза. - Говори, что тебе нужно, и я пойду. Я устал, Не-сюн. Правда. Очень устал. Не Хуайсан опустил веер, прямо посмотрел в серые глаза - и выложил на стол свиток. Вэй Ин подцепил его пальцами, развернул, прищурился. - Ого, - присвистнул он спустя минуту. - А символ-то внизу знаком! Библиотека Облачных Глубин. Откуда у тебя это? - Из башни Золотого Карпа, - тихо ответил Не Хуайсан. - Выходит, этот сукин сын… Ай да Ляньфан-цзюнь! Сколько же путей отступления у него было? - Усянь недоверчиво качал головой, вглядываясь в свиток. - Если он применил это заклятие…. - выдохнул Хуайсан. Вэй Усянь кивнул, перебивая: - Да, штука весьма интересная! Даже не слышал о таком. Родовая память, надо же! Хм, и установлен возраст активации - 20 лет. Выходит, в возрасте совершеннолетия следующее воплощение получает все воспоминания предыдущих жизней… - Мне нужно, - прямо сказал Хуайсан, - чтобы этого ограничения не было, когда я использую заклятие на себе. Если Яо успел его применить - он будет мстить. Мстить всем, кто причастен к его смерти. Я больше не могу потерять брата. Пожалуйста, Вэй-сюн. Скажи, что сможешь это сделать. - Я могу попробовать. Но это займет время, - Усянь всё ещё не отрывался от свитка, а в глазах уже горел знакомый огонек - с таким он мастерил новые талисманы и придумывал новые шалости. - В этой жизни, - горько усмехнулся Не Хуайсан, - у меня его более чем достаточно. Что ж, решение обратиться к старому другу и впрямь оказалось верным. Спустя месяц от Усяня пришла весточка, и Не Хуайсан вновь отправился в путь - на этот раз целью был городок Цайи. Тот самый, где много лет назад была развернута охота на водяных гулей - впрочем, тогда Хуайсан лишь наблюдал со стороны, поскольку не имел достаточных для сражения духовных сил. “Ничего не изменилось” - невольно подумалось Хуайсану, когда он шел людными улочками к ресторану хунаньской кухни, так любимой Вэй Усянем. Сабля по-прежнему не была ему подвластна. Однако сражаться можно не только оружием - и теперь глава клана Не знал это как никто другой. Побеждает тот, кто уничтожает саму необходимость грубой схватки. Вэй Ин казался осунувшимся, слишком бледным, и, что самое удивительное - не заказал ни единого из таких любимых им острых блюд. Неизменный кувшин вина, судя по всему, был уже пуст. Хуайсан позвал было слугу - заказать хотя бы чай, но Усянь отмахнулся устало: мол, без меня. Не Хуайсан хорошо разглядел его пыльную, затрепанную на рукавах одежду, давно не мытые волосы, отметил про себя отчётливые синяки под глазами - и промолчал. В конце концов, Старейшина Илина всегда делал лишь то, что хотел. - Всё получилось, Не-сюн, - Вэй Ин достал свиток из рукава, протянул ему. - Только подумай как следует. Ты на самом деле хочешь… всё это помнить? Знаешь, - улыбка была тусклой тенью той, прежней его улыбки, - забвение иногда не самая плохая штука. Ты ведь не знаешь точно, использовал Мэн Яо этот свиток или нет. - Я должен исключить даже малейшую вероятность, - твердо ответил Хуайсан. - Что ж, делай как знаешь, - слегка пожал плечами Вэй Усянь, потянулся к пустому кувшину. - Айя, не могло же оно так быстро кончиться! - Спасибо, Вэй-сюн,- поднялся Не Хуайсан. - Пожалуйста, прими от меня эти несколько кувшинов в знак благодарности. Он хлопнул в ладони, подзывая слугу, поклонился Вэй Ину и поспешил уйти. Вэй Усянь проводил его долгим взглядом. Затем достал копию свитка и долго смотрел на неё, задумчиво катая бумагу пальцами по столу. Наконец он поднялся, сунув свиток в рукав, и пошел к выходу. - Господин, ваше вино!.. - Оставь себе, - отмахнулся Усянь на ходу. Уже за пределами Цайи он остановил Яблочко на одном из холмов. Долго вглядывался на запад - туда, где облака скрывали три тысячи правил на Стене Послушания. А затем достал свиток и щёлкнул пальцами. Бумага занялась ярким пламенем, сгорая без остатка. - Я не хочу помнить, - почти беззвучно выдохнул Вэй Ин, ссыпая с ладони серые хлопья пепла. - Прости, Лань Чжань. Сколько жизней прошло с тех пор? Не Хуайсан перестал считать где-то после двадцатой. Тогда же он окончательно убедился в том, что Мэн Яо и впрямь не успел использовать свиток. Видимо, путь совершенствования приводил к тому, что в каждой из жизней нити судьбы вновь и вновь сплетались воедино. В каждой из жизней Хуайсан был братом Минцзюэ, в каждой из жизней где-то рядом мелькали знакомые лица. Однако ни одно из воплощений Яо не интересовалось Не Минцзюэ; не было также ни единого признака того, что Мэн Яо что-то помнит. И всё же ни одно из его воплощений не прошло мимо Лань Сичэня. Каждая их встреча в каждой из жизней оставляла на сердце Хуайсана очередной рубец - потому что было кое-что неизменное. Его изувеченная, больная, безнадёжная любовь к Сичэню. Не Хуайсан не питал никаких надежд по этому поводу. Он давно понял то, что свиток, должно быть, использовался в клане Гусу для сохранения тех основ, той бесценной памяти клана, которая не должна быть утеряна. Лань Сичэнь всё помнил - и по-прежнему выбирал Мэн Яо. Ни разу с той, первой жизни, Хуайсан не смел показаться Сичэню на глаза. Ему оставалось только смотреть со стороны - смотреть, как Мэн Яо небрежно отбрасывает в сторону того, за кого Не Хуайсан отдал бы жизнь безо всяких раздумий. Смотреть - и умирать вместе с Сичэнем. Вот только это вечное притворство, это одиночество, эта приросшая к лицу маска - душили. Он всё чаще вспоминал те слова Вэй Усяня. “Ты на самом деле хочешь всё это помнить?” Нет. Нет. Нет! Хватит!! Пожалуйста!!! Я больше…не хочу оставаться один… И он совершил ошибку. Поддался глупому порыву, сел рядом с Сичэнем, отчаянно втянул ноздрями едва уловимый знакомый запах - и лёгким движением, отточенным веками, прикрыл искусанные губы веером. Он знал - не стоит ждать ничего хорошего. Однако он не был готов к той боли и ужасу, которые полыхнули в глазах Лань Сичэня. Не был готов, что от его руки тот отшатнется как от ядовитой змеи. - Лань Хуань…. Ну почему?

***

Вэй Усянь попрощался с ним ещё час назад, уехав домой в пальто Лань Ванцзи. - У тебя губы синие, - припечатал Лань Чжань, накидывая его на плечи Вэй Ина - и тот сдался. Они дождались такси, доехали до дома Лань Ванцзи, и Лань Чжань вышел, так и оставив собственное пальто на чужих плечах. Теперь же его буквально колотило - и это было вовсе не от холода. Растревоженное воображение услужливо подсовывало одну и ту же картинку - профиль Вэй Усяня на фоне черного неба с россыпью огней, а ладони, кажется, до сих пор хранили чужое тепло. Этот ужин обернулся настоящим бедствием - потому что Лань Ванцзи с ужасом осознал, что его тело реагирует на Вэй Ина вполне определенным образом. Тогда, на колесе обозрения, прижимая к себе дрожащего от холода Усяня, Лань Ванцзи и не думал… Не подозревал о том, что каждый выдох Вэй Ина, который без всякого смущения почти уткнулся лицом в его шею, будет оседать внизу живота электрическим импульсом. Будет вызывать всё новые и новые волны вязкого тянущего напряжения, напрочь сбивая дыхание, выкручивая на максимум чувствительность - так, что Лань Чжань в итоге резко отстранился, боясь самого себя. Он смотрел в панорамное окно кухни, на столе остывал кофе, а мыслей становилось всё больше и больше. Лань Чжань всегда полагал, что неспособен испытывать подобное, и это его даже радовало. Он никогда не мог представить себе, как позволил бы кому-то касаться себя, и уж тем более не представлял, что сам захотел бы этого. Однако … Он определенно хотел. Он определенно был бы не против коснуться Вэй Ина. Узнать, что чувствуешь, накрывая чужие губы своими. Узнать, как ощущаются чужие пальцы на собственной обнаженной коже. Нет. Не так. Не чужие. Пальцы Вэй Ина. От всех этих мыслей его бросило в жар. О чем он только думает?! С каких пор он вообще стал способен думать о таком? “Я ведь даже не знаю, кто нравится Вэй Ину!” И он не имел ни малейшего понятия, как это выяснить. Не станешь же спрашивать в лоб подобные вещи! Да Лань Чжань, скорее, сгорел бы от стыда, чем позволил себе такие вопросы. “О чем я вообще думаю?!” Бардак в голове приобрел поистине угрожающие масштабы. Что, если Вэй Ин заметит, как он, Лань Чжань, реагирует на…. Лань Ванцзи коротко простонал, хватаясь за голову. Он точно не хочет увидеть в глазах Вэй Ина отвращение или испуг. Не хочет терять эту странную дружбу, в которую его фактически втянули - и она оказалась вдруг такой нужной, такой необходимой, будто он и не жил до нее. Будто он только сейчас дышит полной грудью. Вэй Усянь не должен увидеть ничего…лишнего. Вот только Лань Чжань уже не был уверен в собственной выдержке. Вэй Усянь слишком легко сносил все барьеры. Лань Ванцзи выдохнул, отставил остывший кофе и пошел в душ. Ледяная вода помогла прийти в себя, а недолгая игра на цине перед сном почти смогла восстановить утраченное было душевное равновесие. Он лег в постель и закрыл глаза. - Лань Чжань! Ты .. не идёшь? Он стоит на какой-то тропе, боясь обернуться. Потому что точно знает - стоит это сделать, и он не сможет уйти. Не сможет больше скрыть того, что болью бьётся в груди, что дрожит на губах. “Люблю” - как мантру, мысленно повторяет он, не оборачиваясь. Люблю. Люблю. Люблю! “Пожалуйста, уходи” - думает он. - Пожалуйста, не уходи, - сломленно шепчет спустя минуту, когда шаги идущего прочь стихают, теряются в шуме листьев. И когда он слышит мелодию, которая затихает вдали тоскливыми переливами флейты, то больше не может стоять - падает на колени, вцепляясь пальцами в землю. Лань Чжань, задыхаясь, сел в кровати. Сердце колотилось как безумное, щеки были мокрыми - он провел пальцами по щеке, сжал одеяло в кулаках, отчаянно вглядываясь в темноту собственной спальни. Всего лишь сон. Слишком яркий, слишком живой - но сон. Он усилием воли успокоил сбитое дыхание, снова лег - но образы всё не шли из головы. Его до сих пор потряхивало от чудовищного шквала эмоций, испытанных во сне. И почему-то казалось очень важным понять - почему же тот голос во сне и та мелодия были такими знакомыми. Уснуть ему удалось только ближе к утру, когда в голове окончательно спутались образы и мысли - только неизменная мелодия тихо звенела в памяти, словно грустная колыбельная.