А что если?..

Я болен. Я смертельно, сука, болен. Им. Насквозь. Сошёл с ума. Окончательно. И всё окрашено в цвет жидкой янтарной карамели: жжёного сахара, густого, горячего, почти застывшего. Виски плещется внутри вместо крови. Ненависть вместо любви. Вместо похоти — потребность. Сиюминутная. Но если минуту назад ещё оставались скудные крохи рассудка, то и они уплывают, когда я, едва зайдя в зал, чувствую его запах, а после вижу в нескольких метрах, опирающегося на стол обеими руками, как обычно, в одних лишь штанах, которые едва держатся на заднице. Растрёпанный, босой. И линия спины, и сведённые лопатки, и расслабленная поза убивают, будто свинцовая пуля меж моих помутневших от желания глаз. Я шёл сюда, чтобы выбить его ударами из своей головы. Чтобы утопить в неразбавленном односолодовом. А в итоге наткнулся на причину всех своих проблем. Въебался на скорости, размозжив и без того поплывшие мозги. — Как же ты… заебал, — хриплю с рычанием, смотрю, как он медленно поворачивается ко мне, опирается на стол задницей, открывая вид на грёбаный торс, на котором уже давно изучена каждая родинка, каждый шрам, а чёртова татуировка, посвящённая Максу, как знак принадлежности. На веки, ебать, вечные. Смотрю и сожрать эту суку хочется. Подойти и начать откусывать крупными кусками, глотать не пережёвывая, до несварения жрать, жрать, пока не станет так хуёво, что захочется сдохнуть. Dias… — Даже не начинал, — ехидно в ответ. Были ли сомнения, что с его отравленных губ прозвучит что-то с иной интонацией? Сука же чистокровная, сука провоцирующая, глазами своими без слов подъёбывающая — намёки словно водоворот вокруг провала зрачка закручиваются. Воронка убийственной силы, втягивающая в себя без шансов. И я понимаю, что всё. Конечная. Приехали. Разверзнулся мой персональный ад на земле, терять больше нечего. А тормоза заклинило — виски растворил их похлеще кислоты, как и остатки выдержки. — Зато я начну, — выплёвываю, оказавшись в сантиметре от его выдоха. Прижимаю к столу собой, заставляя прогнуться, когда напираю. И хочется агрессивно — опасным в его глазах быть хочется, чтобы увидеть, как прогибается покорно перед тем, кто сильнее, чтобы мощь мою ощутил и поддался. Но в нём — протест, в нём порода в каждой черте… Искусной и шлюшьей. — Ну и что ты мне сделаешь? — спрашивает в своей неизменной манере. Ухмыляется самодовольно, уверенный, что, как и всегда, буду просто смотреть, а трогать лишь в крайнем, исключительном случае. У меня больше нет сил себя сдерживать. Не хочу терпеть. Не намерен себе ни в чём отказывать. Потому зло кусаю за розовую губу, что соблазнительно изгибается в ухмылке перед глазами. Кусаю до крови, до тихого шипения. И мне так вкусно, Madre de dias… Так ненормально заводит происходящее, словно сам дьявол щёлкнул пальцами и всё вокруг вспыхнуло. Сгорают предохранители внутри, срывает ручники. Выламывает. — Какой голодный. Сорвался, не выдержал, на поводу инстинктов идёшь как животное. Хочется испробовать, Гонсалес? А смелости хватит? — Похуй, что он говорит, реально похуй на вопросы его, нанизывающие словно на леску. Колет ими, только привычным это стало. Отчего-то привычным. И да, я — животное, и мне не стыдно, я думать не способен: хмель утопил в себе и разум, и совесть. Всё становится тупо неважным, пока я мечу его кожу зубами. Вгрызаюсь в плечо, ловя дрожь тела в моих руках. И он вибрирует в ответ возбуждением. Хочу до боли. До смерти хочу. Так сильно, что пелена застилает рассудок, и я перестаю слышать что-либо вообще: уши не просто закладывает — их словно залили бетоном. Фил что-то говорит, вроде бы протестуя или подыгрывая — перестаю понимать. Всё что волнует, это губы, почему-то припухшие. И вкус, отдающий кровью на языке, что со слюной забивается в глотку. Запах, вакуумно высасывающий кислород из лёгких. Я падаю в ад, сотворённый похотью, и, взлетая обратно — на землю — восторженно поднимаюсь к самим небесам. В моих руках не то демон, не то ангел. С прохладной, гладкой кожей, перечно-мятным запахом, отдающим чем-то морским, ледяным, как холодное ночное небо. Мне мало. Плевать, что он не отвечает на поцелуй. Плевать, что не касается вообще, а я блокирую захватом, практически не оставляя шансов сказать нет. Меня не ебёт, взаимно ли вспыхнувшее желание. Всё, чего мне действительно хочется, что в мыслях ярчайше рисуется едва ли не потребностью — развернуть его в своих руках, вжать в гладкую деревянную столешницу и, сука, присвоить. Нагнуть строптивую шлюху. Заставить дерзкую суку скулить, а не провоцировать. Хватит. У всего есть предел. У моего самообладания тоже. Только не стоило забывать, что Морозов у нас не рядовой салага, не хрупкая баба и не манерный педик с идеальным педикюром и глянцевым блеском на губах — он наёмник, в котором рефлексы и инстинкты живут слишком давно, потому заломить ему руку и тем более прогнуть — не выходит. К сожалению. Зато его цепкие стальные пальцы сжимают мне челюсть. Я даже не успел уловить этот змеиный бросок, как ощутил крепкую, причиняющую боль сковывающую хватку. Недооценил. Зря. Только это не в силах затушить острейшее желание, успевшее разгореться внутри инфернальным пламенем. И оно полосует мои внутренности, нашинковывает, чтобы после сжечь дотла. Его глаза — потемневшие, глубокие и промораживающие, как выстывший ад, в котором давно погасло пламя и пепел покрылся мерцающим льдом. От него так и веет угрозой, и всего на секунду мне кажется, что за плечом его стоит сама Леди, источающая ауру замогильной тоски. Леди меня сейчас осуждает. Я в глазах Фила вижу слишком много: в провалах зрачков пляшут продолговатые тени, что давно уничтожили веселящихся чертей и сковали его внутренних демонов, потушили огонь, который вёл вперёд. И в этот момент я вижу его. Вижу настоящего, а не налипшую давным-давно маску, и что-то глубоко внутри — так глубоко, куда не забирались ещё ничьи руки, не прорывались отравленные чувства в углы, что были сокрыты во тьме — вдруг тянется ему навстречу. Момент сюрреалистичный. Контакт совершенно ненормальной силы. И хмель из крови испаряется в мгновение ока. Уже неважно, что я бесился, вспоминая отравленный яд его слов, сучий взгляд самодовольных глаз и лёд интонаций. Глубоко похуй, как часто и несомненно перебарщивая Фил подъёбывал. Насрать, что на него половина сраной базы дрочит. Поебать на всё, когда он так близко и ровно так же замер, словно скоро должно решиться если не всё, то многое. И не на ближайшие часы или минуты. На чёртову жизнь — мою или нашу, что цветными кадрами проносится в его глазах, где я, как идиот, добровольно в эту самую секунду утопился. И я не знаю, что он видит. Не понимаю, сколько бы ни рассматривал. Не удаётся вычерпать до оттенка, что представляет из себя подобная личность, что на первый взгляд кажется посредственной шлюхой с отменными внешними данными, но стоит лишь… Madre de dias… — Чего ты хочешь, Гонсалес? Показать своё превосходство? То, что способен нагнуть? — Серьёзность его интонации не позволяет обмануться и продолжать смотреть на него, как на красивую суку, безусловно красивую картинку, хотелось бы, чтобы ещё и тупую. Только вот он не просто смотрит — сканирует. Уже не провоцирует. Я, даже неслабо накаченный виски, понимаю, что шутки закончились. Всё, блять, закончилось. И от моего ответа зависит, что дальше произойдёт. И произойдёт ли вовсе. Напускное веселье исчезло словно дым. Испарилось. Голос Фила тихий, даже вкрадчивый, но настолько твёрдый и опасный, словно остро заточенный клинок. Метафора. Но я чувствую как наяву, что он вжимает его мне в глотку. Прямо под подбородком. И стоит лишь дёрнуться, как хлынет кровь. Его пальцы — металл. А глаза — цветной лёд. Он — оружие. Против адекватности, против мыслей, против всего. И я мог бы ответить ему так, как стало привычным говорить всё то время, что он маячит перед глазами. Мог бы попытаться показать превосходство и качественно выебнуться перед ним, только от близости придушило, а от запаха чёртовой перечной мяты адекватность скончалась. Без малейшего сопротивления. Мне бы нарычать — видит Леди, я хочу отбить его чёртову руку, переломить его пополам, словно тонкую ветвь. Прогнуть такую суку, как он — что-то из разряда первоклассной мести после всех наших постоянных столкновений, и поебать, что чаще всего именно с моей же подачи. Я мог бы ему заковыристо ответить, что в таком, как он, привлечь может лишь дырка, и даже похуй в данном случае, что пользованная — на базе выбор невелик, а он тупо подвернулся. Соврать бы, что ничего больше нет, кроме похоти и — конечно же — не пробудился ненормальный интерес и ровно такая же сумасшедшая тяга. А главное, самым правильным, разумным и логичным было бы скрыть, что он превратился в огромный магнит, и находиться вдали, не смотреть и не трогать — мучительно. Только какой в этом смысл, если внутри всё дрожит от неуместного предвкушения? Словно в той душевой я не губы его попробовал, а умудрился надкусить сотворённый гением, шедевральный, искусный, потрясающий десерт, и после… после все мои мысли были лишь о том, как бы суметь снова прикоснуться к прекрасному, сука, вкусному… и смаковать. С таким удовольствием, словно это лучшее, что я в своей проёбанной жизни ел. — Тебя, — какая вообще разница, что я скажу, если у меня стоит так крепко, что без проблем можно забивать хуем гвозди. Я бы хуем, сука, убил, если бы ёбнул им кому-то по затылку. Во мне плещется виски. Во мне плещется он. А на губах привкус терпкой крови. Терпко же в моих лёгких Морозов свербит. Я сражён. Меня к херам уничтожило и швырнуло об него, как об стену. Ледяную, прекрасную, сучью стену. И даже не ёкает, не обдаёт ледяными мурашками, не просыпаются сожаления, что это озвучил, когда после признания вижу, как его розовые губы с каплей собравшейся крови растягиваются в ухмылку, как загораются кажущиеся выстывшими глаза. Он может больно уебать по моему самолюбию. Бывало уже. Неоднократно. Но пальцы… Длинные, сильные, тонкие пальцы, что сжимали мне челюсть, становятся мягче и соскальзывают на шею, а следом на грудь. Кожа к коже. — Привык, что всё по первому щелчку идёт в руки? — Склоняет голову набок, облизывается, а я как под гипнозом за скользящим по розовой мякоти языком слежу. Красуется и дразнит. Всосать бы этот острый кончик, это жало, что источает яд… Только парализовало. Не шевельнуться. — Хочешь? — Ему ответы не нужны. Ему ничего вообще, судя по сучьей улыбке, не нужно. А у меня нет сил даже на злость. Всё что могу — смотреть и впитывать его до микрочастицы, понимая, что это полный пиздец. Полнейший. — Ну, так возьми, — одними лишь губами, так тихо, словно мне послышалось и это был просто поток воздуха из оконной створки. Так тихо, что я не сразу понимаю, что конкретно он произнёс. Так тихо, что когда подаётся навстречу и влипает в мои губы своими, как долбоёб несколько неебически долгих секунд туплю, а после с хриплым выдохом, полузадушенным, сам атакую сладкий сучий рот, отбирая инициативу. Поцелуй в душевых был явно разминкой. Не более. Он дал попробовать, каким может быть, но не раскрыл все чёртовы козыри, и в этот самый момент, когда так страстно, пылко и горячо отвечает, когда не просто позволяет, но и сам с лёгкостью давит, отбирая у меня руль, создаётся впечатление, что метит собой. И не просто поцеловал — ужалил, отравил, пристрелил. А глаза его — небесная гладь, тёмная, ночная, манящая — широко раскрыты. Фил отслеживает мою реакцию очень внимательно, он её впитывает. — Возьми, Гонсалес, возьми, если осмелишься… — Имя ему — змей искуситель. Порочное существо, сброшенное с небес за то, что соблазнило там каждого. Он перевернул с ног на голову весь рай, совратил даже самого святого и преисполненного благодатью и теперь дотянулся до моей сути. — Не здесь. А где — не имеет значения, когда его пальцы крепко сжимают мою ладонь. Я как блядский питомец на привязи: он ведёт меня — я бездумно за ним следую. Акт неуместного доверия, когда гормоны отключили инстинкт самосохранения, и если сейчас он затащит меня в тёмный угол, где мне скрутят как щенку голову, я хуй что пойму и осознать успею. Член упирается в ширинку, и это причиняет боль. Дискомфорт такой силы, что стояк хочется пальцами сжать и в очередной раз поправить, особенно когда оборачивается и не на лицо мне смотрит. Совсем не на него, а ниже пояса, и по блеску синих глаз понимаю — возбуждением приложило и его. Что вроде как странно, но… Об этом я подумаю потом. Путь до его блока — полёт космической пыли в безразмерном пространстве. Я не помню почти ничего: ни как мы вышли из зала, ни как оказались в его комнате, где нет практически ничего, кроме небольшой кровати и минимума мебели. Всё, что отпечатывается внутри раскадровкой — его взгляд и ощущение сжимающих пальцев. Время теряет власть. Мне жутко от того, что я решился на подобное, и похуй, что импровизация, допускаю ведь… позволяю. Мне же хорошо, потому что испарилась злость и осталось лишь любопытство исследователя. Шок, что так легко поддаюсь соблазну и абсолютно неконтролируемой животной жажде как можно скорее дорваться до него. И я знаю, что пожалею. Но отказаться?.. Шанс может быть один на миллион, шанса после может и не быть. И в данном случае лучше сделать, чем нет. С него одежда слетает как фантики с дорогих конфет ручной работы в пафосной бархатной упаковке. Он то ли белый шоколад со вкусом сладкой мяты, то ли чёртов горький перечный, что припекает рецепторы, но после накрывает настолько отборный кайф, что не отказаться. Отказываться не хочется. Хочется ещё и ещё. Я ведь собирался вжимать Фила в стол и метить, собирался как суку выебать. Только стоит ему оказаться передо мной нагим, голодно рассматриваю, ровно так же голодно трогаю гладкость кожи — руки живут своей жизнью. Тактильный голод нарастает, а остановиться — преступление. Меня не смущает бугристость шрамов, следы от ножевых, пулевых и небольшие ожоги. Меня восхищают линии проработанных мышц, что под касаниями проступают сильнее напрягаясь. А ещё меня покоряют крошечные мурашки, что ползут вслед за моими пальцами. Касаюсь приоткрывшихся розовых губ, касаюсь маленькой ранки, что сам же зубами оставил, касаюсь и хриплю с тихим рыком, когда он мои пальцы в рот всасывает. Скользит по подушечкам языком, тёплым, гладким, влажным. Вбирает глубже и смотрит мне в глаза. Неотрывно смотрит. Абсолютно точно осознавая, насколько соблазнительно, сочно и блядски выглядит. Особенно когда с громким чмоком выпускает их и расплывается в ухмылке, которую я сжираю, влипая в ухмыляющийся рот и врываясь внутрь словно захватчик. Он голый. Я полностью одет. Недолго. Рубашка улетает под ноги. Кажется, он вырывает две оставшиеся пуговицы, когда резко дёргает её из-под пояса брюк. Пряжка бряцает где-то на периферии сознания, пока я сжимаю в руке его волосы на затылке, ворую каждый вдох, не в силах прекратить целовать, а звон упавшего ремня как тихий шелест. Я так на Филе сосредоточен, что становятся не важны мелочи. Всё неважно. Лишь он и прохлада кожи, которую хочется пометить губами, что я и делаю, склоняясь к прогнувшейся шее, дурея от его хриплого стона, когда прохожусь языком по ярёмной вене, пробуя… и понимая, что у меня самого от кайфа опускаются веки. Неважно кто он. Плевать, что без вагины. Подобные существа покоряют иным. Я привык к женской мягкости и податливости пластилина под руками, к тому, как прогибаются и принимают во влажный жар. Но сила, что звенит в его теле, подкупает и концентратом бьёт в солнечное сплетение. Так сильно, что забываю лишний раз сделать вдох. — Голодное животное, — провоцирует, скребёт мне по шее и затылку, от себя чуть отталкивая, небрежно лицо моё отворачивает, а я словно пружина возвращаю его на место. Блестит возбуждённым взглядом. Вижу, что его накрыло не меньше меня, взаимно накрыло. Чувствую, как мажет мне по бедру влажной головкой. — Голодное, голодное, такое голодное животное. Как часто ты кончал, думая обо мне, Гонсалес? — выдыхает напротив моего рта, снова в сучьей ухмылке с ёбаным превосходством губы растягивает. — В этих влажных, грязных, запретных мечтах я был под тобой? Или сверху? Ты драл меня как последнюю блядь сзади? Сколько раз ты назвал меня шлюхой? Дыркой? Давалкой? — Сотни, — срывается рычанием, а он довольно усмехается и коротко облизывает припухший рот. Толкает в грудь, заставляет сесть на постель, оказывается сверху. Толкает снова, силу специально не рассчитывает, а я, блять, затылком о холодную стену бьюсь: в голове шумит и от удара, и от выпивки. Лопатки в покрашенный бетон упираются. Отрезвить же должно вроде, но нет… Dias… Руки оказываются на его бёдрах, чтобы притянуть ближе, чтобы прижать к себе сильнее, и ведь позволяет. — Хочу тебя, — речь не поддаётся контролю. Казалось, я в разы более вменяем. И у меня практически прозрачное, кристально чистое стекло, а не разум. Казалось. Хмель ударяет с новой силой или это желание поскорее оказаться в нём — одной лишь Леди или Деве известно. — Ты меня порвёшь, если я позволю тебе продолжить, — спокойно и явно со знанием вопроса отвечает, колдует с гелем в руке, и когда только успел смазку взять — хуй его знает. У меня фокус чересчур сужен, я происходящее не успеваю отслеживать. А ревность во мне сотнями юрких муравьёв разбегается. Не хочу представлять, как много ёбырей побывало в его постели, скольких он вот так седлал, скольким позволял себя трахать. Не хочу смотреть на тюбик со смазкой, не хочу прикидывать на глаз, сколько раз тот был использован, но, блять… — Терпел не одну неделю — не затруднит подождать несколько минут, — выдыхает, а ресницы его светлые дрожат, когда руку назад заводит и пальцы в себя проталкивает. Зрелище божественное. И можно было бы впитывать эту прекрасную картинку. Запоминать, каким он может быть соблазнительным, грешным и красивым до ахуя. Но мне чертовски хочется участвовать, мне нужно касаться его движущейся ладони в этот момент. Мне нужно. Просто нужно. Я не хочу думать. Я хочу пробовать его и брать всё. Просто всё, что позволит. И когда выдавливает мне на пальцы гель, заменяю его руку своей, чувствуя, как он сразу же сам насаживается. Чувствую его изнутри, вставляя до костяшек. Чувствую и рычу во влажные губы, когда хрипло стонет и облизывает мой рот. Целовать Фила блядски вкусно. Целовать его — невозможный кайф. Madre de dias… Какой же кайф. Или я просто пьян и всё раздуто до размеров необъятной вселенной. Чувствовать шелковистость горячих гладких стенок, слышать влажные звуки, хлюпающие от смазки и двигающихся в нём пальцев. Ловить сорванные выдохи и смотреть в темнеющие всё больше глаза — пьянит похлеще виски. Не знаю, что будет утром. Похуй, будет ли оно вообще. Не осознаю до сих пор, что происходящее — реальность. И, вероятнее всего, после пожалею, потому что ещё не оказался в нём, а уже подсел на блеск влажной кожи, на плавность движений и голод, что в эту секунду взаимен. Мне страшно, что это перекроит меня навсегда. Но ещё страшнее, что если бы попробовал взять его силой и присвоить, это сломало бы мою сердцевину. Я хочу быть собой, даже если оказался отравлен запретной страстью. Долго. Слишком долго. Мне не терпится: возбуждение болезненное, состояние лихорадочное, а он выстанывает, что сейчас просто от пальцев моих кончит. Что-то там шепчет о том, что я — бешеное животное, но настолько горячее, что устоять не получилось. Матерится и просит не останавливаться. Сжимая мне плечо до боли, впивается короткими ногтями и больно кусается, оттягивая мою губу. Двигает бёдрами, двигает как в сумасшедшем танце, в пляске, что толкает его ближе к грани. Целует жадно, просто впивается в мои губы и начинает всем телом дрожать. Сбивается с чёткого ритма. Сбивается, опуская руку, не выдерживая, сжимает в кулаке собственный член и так яростно рывками дрочит, что я в полнейшем ахуе от открывшейся картинки. Мне так хотелось увидеть, как его распластывает от удовольствия. Так хотелось впитать каждый момент того, как изгибается в оргазме, что когда передо мной это происходит, заворожённо смотрю, не моргая, не двигаясь, покрываясь мурашками до самой макушки. И похуй, что жидким жемчугом на мне оседают капли его наслаждения: я ловлю податливое тело в объятия, когда оседает, словно обессилел и на бёдрах моих едва ли не растекается. Опрокидываю на лопатки, вжимаю собой в кровать, дрожу непривычно и слишком беспомощно, когда оплетает всеми конечностями. Запоздало вспоминаю, что вроде как нужен презерватив. Но, блять, я не откажусь от него, если окажется, что контрацептивов нет. Он в руках моих — подтаявшее масло, воск, тягучий и ароматный. Подстраивается, прогибается, позволяет касаться везде. Совершенно другой, я таким никогда его не видел, и всё, что представлял в минуты слабости, не идёт ни в какое сравнение с реальностью, что заполняет меня. И как же он стонет, как же сладко и умоляюще, когда обильно смазав дырку начинаю медленно входить, крепко зажмурившись и уткнувшись вспотевшим лбом в его плечо, пытаясь отвлечься от ощущения, что меня сжимает словно в тисках. До ахуя прекрасно сжимает. До смерти восхитительно. От кайфа хочется просто сдохнуть. И это ни разу не метафора. — Трахай меня. Трахай так, как хотел. Так, как представлял, пока зло дрочил, называя ёбаной шлюхой, — облизывает мне ухо, кусает и тянет мочку зубами, шепчет ядовито, сам подаётся навстречу и до конца насаживается. Так идеально сжимает внутри, что у меня искры из глаз сыплются, и кажется, сейчас всё вокруг вспыхнет. Я вспыхну. Уже вспыхнул, и не просто вспыхнул — горю в личном рукотворном аду его имени. — Ты ведь звал? Своей шлюхой звал, Гонсалес? — Звал. Только отвечать не хочется, но он упрямый, он упорный и требовательный, снова за челюсть цепляет пальцами и к себе поворачивает голову, заставляя тёмный штормовой взгляд встретить. — Скажи… — змеисто звучит, глаза его мерцают чем-то диким, едва ли не бешеным. — Скажи мне. — Самой горячей шлюхой, самой недоступной и дерзкой. — Получает желаемое и жадно облизывается. Другой бы оскорбился — его же это заводит… А я в ахуе, потому что к такому не привык. Для меня это дикость. — Трахай, ну же, — впивается ногтями мне в задницу, на себя тянет, требует двигаться. Он подо мной, но словно собой же ебёт. Существо нахуй неугомонное. Сумасшедший, и меня таким делает. Я в таком шоке сейчас от каждой секунды происходящего, что не успеваю анализировать ни ощущения, ни слова, что вокруг нас рассыпаются бисером. — Трахай, потому что, возможно, это первый и последний раз, когда ты во мне, Гонсалес. Первый и последний. Только, попробовав, ты уже не сможешь без дозы жить. Ты без меня уже не сможешь, Эрик. — Не угрозой звучит — приговором, и я верю. Роковое — «ты без меня уже не сможешь, Эрик» — отпечатывается внутри. Мне бы рассмеяться ему в лицо и сказать, что он пиздец самонадеянная дрянь, если считает, что его золотая дырка подсадит одноразовой нихуя незначащей еблей. Мне бы опровергнуть, придушить суку и выебать каждый стон, а после уйти, вздёрнув подбородок, бросив напоследок что-то унизительное. Мне бы показать ему, что не у него сейчас власть надо мной, а я — тот, кто использовал и свалил от доступной шлюхи. Что он — ничто в моих глазах. Никто. Таким и останется. Что ничего не изменилось. А похоть… Да у меня горячая кровь, я перетрахал множество баб и он от них не слишком отличается, разве что другим набором в трусах, что в сущности не столь важно, ебал-то я его. А дырка — дыркой остаётся в любом случае. Мне бы оспорить, огрызнуться, стать злым и безжалостным. Только есть одно «но». Я и вправду не смогу теперь без его запаха, который плотно засел в лёгких, налип изнутри как плёнка. Мне будет хуёво без вкуса розовых припухших губ. А руки станут болеть, словно от ломки, без плавности и гибкости податливого, сильного, но такого соблазнительного тела. Я без влажности чуть прохладной кожи, без её ощущения под пальцами, без россыпи мурашек… не смогу. Не выйдет больше. Не отмахнусь, не переступлю, словно этот эпизод — малозначительное событие. Не смогу. Пиздёж и самообман. Это не только похоть, а он не просто искусная блядь и шлюха, что так манит. Казалось, нужно просто увидеть его пакет с дерьмом — не свезло, операцию сделал. Или стоит получить его краткосрочно, одноразово и отпустит, выключится этот грёбаный инстинкт хищника, что я добьюсь желаемого и потухну — а в итоге в процессе так кроет, как никогда до него. И я уверен, что после уже не будет. Никого после Фила не будет. Я в нём двигаясь, натягивая на собственный член, ловя горячие выдохи с губ, целуя, врываясь языком до глотки, осознаю, что не хочу, чтобы наступало утро. Чтобы это прекращалось. Чтобы он заставлял уйти, а после делал вид, что привиделось, приснилось и нихуя не было. Мне претит мысль, что это и вправду одноразовая акция или и вовсе — он так мне отомстил, подсадив на себя, как на наркоту, а после планирует перекрыть кислород и не дать больше дозы. Я не хочу, чтобы это была лишь филигранная, искусная, сучья месть… Месть в превосходной степени. И так просто сдаваться не согласен. Фила из постели выпускать тоже. И из жизни. Если повезёт. Двигаясь в нём, я даю себе обещание бороться, только не с влечением — с его возможным протестом. Я мысль, что сидит в его голове о том, что больше ничего между нами не будет, как сорняк выкорчую и выброшу, чтобы где-то в стороне высохла. Он не знает, насколько я могу быть упрямым и целеустремлённым. Не знает, подаваясь навстречу и выстанывая, как идеален мой член и как потрясающе ощущается внутри. Не знает, что обрекая меня на себя — на меня же обречён будет после. Я не отпущу. Не после того, что с ним ощутил. И мне глубоко похуй на любые слова против.