А что если?..

Ничего же, блять, не предвещало. Всё уныло и блёкло, когда его нет рядом. Всё монотонно и болезненно. Пресно и дебильно. Мысли забиты им насквозь, прошиты алыми нитями, что кровоточат и изводят. Нихуя нового. Всё та же тоска злоебучая глодает до самых костей… Всё та же сука-любовь воет внутри избитой волчицей. Но у судьбы иные планы, судьба любит пошутить… Особенно надо мной. И шутки у неё пиздец какие дебильные. Чувствую вибрацию телефона в кармане, и раз в наушнике тихо, значит, это смс, а не вызов. Удивиться бы, ведь переписок вне заказов я не веду: предложения идут на определённый ресурс, а здесь какая-то поебень непонятная, ещё и видеофайлом, и — что вообще из ряда вон — в мессенджер, который скачал когда-то, просто чтобы был и не более. Но когда следом туда же приходит ещё и адрес с фото, которое лучше бы не видел, я понимаю, что происходит что-то пиздец… нетипичное. А помимо нетипичности — странное и максимально дерьмовое, ведь замешана куколка. А когда ему что-то грозит, забрало у меня падает сразу же и без разбора. И смотреть, что там на видео, нет особого желания — куда больше хочется понять, в какую такую пизду он влез, и почему меня должен волновать и адрес этот, и его передвижения. Что там такого, что требует моего — именно моего — внимания или вообще вмешательства? И смотреть же не хочу. Не хотел. Не собирался. Но капля любопытства заставляет нажать на загрузку, а после воспроизвести скаченный материал. Любительская съёмка среднего качества — не тапок, конечно, но камера далека от профессиональной. Ракурс странный: обычно камеры официальной слежки развешены по углам и значительно выше. А здесь хуйня какая-то. И картинка на экране периодически зернится, фокус то настраивается идеально, то смазывается. Цвета блёклые, лишь фигура в центре слепит яркой кляксой. Освещение откровенно хуёвое, но, вопреки всем обстоятельствам, из всех возможных в нашем долбанном мире, при этой грёбаной съёмке не понять, кто же именно в главной роли хоум порно на ёбаном экране моего телефона, который сжимаю пальцами до боли — сложно. Невозможно. Потому что я узнаю его из тысячи: по сексуальным, плавным и идеальным изгибам; по уникальной пластике; по длинному шраму на бледной коже лопатки; по длине шелковистых волос, намотанных на чужой сучий кулак — я точно так же, буквально несколько дней назад, наматывал их, натягивая его на собственный член до самых чёртовых яиц. Челюсть сжимается с силой, зубы сводит до боли, и кажется, ещё немного, и те начнут крошиться. Меня оглушает абсолютно отчаянным, совершенно полубредовым приходом. В крови вспыхивает ненавистная, отравляющая, концентрированная, как густая смола, чёрная и неконтролируемая ревность. Она захватывает мгновенно и до самого блядского дна, заставляя захлёбываться волной яростной боли, накрывающей безжалостно и отчасти злорадно. И меня в секунды выворачивает наизнанку, потому что прогибается он красиво, прогибается знакомо… прогибается под каким-то уёбком. Отдаётся с желанием. С огоньком, сука, отдаётся. И всё бы ничего, если отключить эмоции. Есть чем восхититься — его гибкость и раскрепощённость ахуенно красивы и потрясающи. Но всё внутри скулит на одной сучьей ноте, скулит убийственно сильно, потому что уёбок, натягивающий на свой член куколку — не я. Не со мной он вот такой красивый, вот такой горячий, вот такой… не мой. Телефон летит на приборную панель, виски простреливает болью, словно ржавая спираль прокручивает мои начинающие прожариваться мозги, как на всратом шампуре нанизанные. Это сводит с ума. Руки подрагивают, онемевшие от холода пальцы едва удерживают сигарету, сухие и омертвелые губы слиплись. Я смотрю вокруг и ничего не вижу, словно замер за одну-единственную секунду до срыва, за секунду до взрыва, за секунду до того, как сосущую в груди пустоту, заместившую сердце, разорвёт на крупицы — там даже ошмётков уже не осталось. Я в неё, как в чёрную дыру глубоко внутри, кричу, кричу так надрывно и громко, что глохну. Кричу куда-то в себя, заполняясь ультразвуком непереносимых мук и взрывая, как хрусталь, ставшие стеклом вены. Мне не просто плохо, не тупо хуёво — мне предельно и полностью. Под веками блядские картинки на зацикленном видеоряде, на которых звучит голос, что до дрожи страшно перестать слышать однажды и навсегда. Его перестать слышать… А он под скальпом моим хрипло выстанывает чёртово «Мар», отвечает ему ёбаное «твой». И кайфует так неприкрыто, отдаётся так откровенно, что потрошит меня тупой киркой, нахуй, наживую. Потрошит выверенными ударами грудину, потрошит намеренно, умело и беспощадно. И я же, мать его, понимаю и знаю — всегда это, блять, знал — что монахом блядская куколка ходить точно не будет. Что он любит секс, что это банальная физиология. И рано или поздно, как бы ни было мне ревниво, но трахаться Свят начнёт. И ебать меня не должно совершенно, с кем и почему. Я ведь осознанно отпустил его… Отпустил, но — трижды блять! — он совсем недавно шептал своими зацелованными губами о любви… мне. Шептал, как сильно и невыносимо тоскует, как пиздецки хочет вернуть всё. Умолял не уходить, голодно и жадно целовал, цеплялся искренне и отчаянно. Только тем же зализанным ртом он, ровно с той же степенью искренности, сказал какому-то уёбищу проклятое, не принадлежащее никому, кроме меня, слишком личное, слишком ценное — «твой», которое дороже громких признаний. Дороже, блять, всего. Это принятие принадлежности друг другу. Принятие уникальности нашей связи. Принятие… Которое он проебал, играючи, с каким-то уёбком. Я часто и много ебал совершенно разных шлюх, я сплю с Мэдс, я не святой. Но я ничей. И об этом говорю всегда прямо и открыто. Не даю надежд, предупреждая, что сердце занято, сердца у меня больше нет. Я ничей… И если кто-то и услышит от меня слова принадлежности, подтверждение абсолютной власти надо мной, то только он. И никто больше. Он забрал и сердце и душу в бессрочное пользование. Забрал, шлюха моя святая. Забрал, чтобы вот так раскромсать, изрубить в фарш… безжалостно и с наслаждением. Треснувшая губа кровоточит. Никотин не спасает. Я не схожу сейчас с ума — я, блять, сбегаю. И понимаю, что меня не спасти. Больше нет. Мне не надо было его искать, мне не надо было давать надежду, мне не надо было трогать его вообще, просто съебаться тогда, и гори оно, нахуй, всё синим пламенем. Мне не надо было любить, несмотря ни на что так же сильно, а может, ещё сильнее, чем раньше. Мне не надо было беречь что-то настолько глубоко внутри саднящее, что никому, ни при каких условиях не могло достаться, кроме него. Выдыхая чёртов дым, ощущаю, как в глазах мутнеет пелена. Телефон снова в руке, я сижу в салоне, не помня, в какой момент оказался здесь. Не помня дороги, по которой ехал через город на сброшенный в сообщении адрес. Понимая, что сейчас куколка внутри злосчастного дома, рядом с которым я, как ревнивый муж, подыхаю от ревности на полупустой парковке. Выдыхая чёртов дым в тёмное небо, промерзая до костей и глядя чётко перед собой на вход в подъезд, позволяю таймеру запуститься и тикать, приближая момент, когда взорвусь к хуям, не сумев больше просто стоять и ждать, когда, натрахавшись, Свят свалит домой… Или куда он там идёт первым делом после того как насосётся, налижется и наебётся? Выдыхая чёртов дым, облизывая обветренные губы, выхожу из машины. Закидываю в рот мятную жвачку и, выбросив остатки сигареты на землю, придавив шипастой подошвой, с силой провожу по ней, глядя, как подхватывает ветер затухающий уголёк. Сплёвываю под ноги. Жду… Жду как ебучая псина, отсчитывая каждую минуту в своей болящей до невменяемости голове. И каждые шесть десятков секунд — преступление против жизни, утекающей из меня по капле. Что осталось у меня? Завывающий, выстужающий душу ветер, дискомфорт и боль. А у него — контакт кожи, губ, контакт тел… Пока я замерзаю во всех смыслах этого слова, сидя на капоте машины, куколка кайфует, нашёптывая кому-то своё сучье «твой», просит своим блядским ртом «ещё» и выстанывает созвучное с моим именем тошнотворное «Мар». Пока я замерзаю, он продолжает жить, хоть и говорил, что без меня это невозможно. И пусть это сраный эгоизм, но я от него, от чистой души его, светящейся, такого не ожидал. Не надеялся, что будет ходить нетронутым, но чтобы с такой самоотдачей? Блять… Блять. Как же выворачивает и ломает каждую кость. Как же вопит всё внутри, как же разносит в стороны, как же много различной хуйни, как в блендере, перемалывает мозг, и воображение буквально сводит с ума. Сбегает. И я стремительно подхожу к долбаной грани, когда или насру на всё и ворвусь в их любовное гнёздышко, или начну хуярить башкой об бетонную стену, чтобы выбить из неё ровно каждую мысль о нём. Блять, как же хочется выжечь себе глаза. Запечатать оставшееся несчастное ухо. Ослепнуть. Оглохнуть. Перестать существовать, только бы прекратило во мне его голосом повторяться заевшей пластинкой проклятое «люблю», после которого следует предательское «твой». Потому что не складывается одно с другим. Не наслаивается. Так не бывает. Так неправильно. Если «люблю», если до гроба, если навечно, если срослись души, если дышать больно вдали… не бывает для кого-то другого — «твой». Не бывает. Не бывает… Сука, я в аду рукотворном. В ебучем чистилище, прилипнув глазами к одной-единственной точке. Молюсь, чтобы вышел, молюсь, чтобы не выходил. Понимаю, что ему не причиню даже минимального вреда, не смогу — не поднимется рука. Но посмотреть на уёбище, которое заслужило такую честь — иметь власть над куколкой, ебать как хочется. А ещё, ебать как хочется стереть его в сраный порошок, выпотрошить, прикончить, нахуй, или на глазах Свята, или без его безучастного присутствия. Но как бы там ни было, итог для Мара сегодня один. Один, мать его, единственный из возможного. Я не могу наказать блядодемона с ангельским лицом, но я могу уебать того, кому он нашёптывает свои предательски запретные — в моём понимании — слова. И так будет до тех пор, пока он не окажется рядом, умоляя принять, или же не скажет, что его «люблю» прекратило существовать. Изжило себя, растворилось в кислотных буднях нашего разъёбаного мира. И можно сколько угодно готовить себя к злоебучей реальности, но неуместно пытаться убедить себя в монтаже или подтасовке. Да, технологии идут вперёд, сфабриковать при желании подобное несложно: подобрать похожий типаж, выбрать ракурс, загримировать. И спровоцировать меня, ублюдка, на действия в отношении этого мужика — если, конечно, не он сам это сбросил, а подобное кажется максимально нелогичным. Мне бы пиздец как сильно хотелось обмануться этим идиотизмом, пиздец насколько, если бы не отпечаталось каждое его движение в мозгу, каждая реакция, интонация. Можно сыграть почти идеально, но чтобы настолько натурально и без единого проёба? Нет. Нет, потому что именно он выходит из подъезда в той самой одежде, что был на фото. Словно издеваясь, в моей, сука, куртке, в моих же штанах с цепью и в моих ботинках. А я сжимаю руки в кулаки и удерживаю себя остатками силы воли, чтобы не броситься навстречу и не начать выдавливать из него каждое — лживое или нет — слово. Чтобы не начать вычерпывать из любимого взгляда эмоции, не начать свои жалкие попытки утвердить власть, увидеть принадлежность, услышать, как умоляет, как клянётся, как рассыпается у моих ног. Ради меня, для меня, из-за меня. Прикусываю щеку до крови, только бы не рвануть раньше времени. Только бы не потащить его обратно в подъезд, обратно в постель ебучего любовника, чтобы в этой же постели выполоскать его кукольное лицо в крови сраного Мара. Не нанеся физически ни единого удара, въебать мстительно по сверкающей, вопреки всему, душе. Раз уж он руки свои замочил, пусть теперь вымочит в чужой крови и душу. Если так сильно желает, чтобы нихуя святого в нём не осталось. И когда он поднимает свои глаза, замирая как пугливый кролик на месте, врезаясь в мою фигуру взглядом, всё что могу — сжать с силой челюсть, да так, что слышу скрип грёбаных зубов, что грозятся превратиться в крошку. Он успел забыть каково меня бояться, он успел привыкнуть к тому, что неприкосновенен и ценен настолько, что я самому дьяволу отдам собственную душу и поклянусь в чём, сука, попросит, только бы спасти куколку, что слепит стекляшками и сводит с ума. Он — самое важное в моей ебаной жизни, и я за каждую его слезу буду убивать, я за его боль буду уродовать и устилать землю трупами. Только в эту самую секунду внутри меня рокочет разбушевавшийся зверь, монстр, который привык в крови умываться, впитывая чужие страдания. Монстр, что пытал и мучил, что выхаркивал жалость со слюной и продолжал ухмыляться, слыша, как ломаются кости. Монстр, что требует наказать, а я его на цепи держу, я сорваться ему не позволю. Только черты убийцы, черты ублюдка, черты того, кого боялись… зная, на что я способен, проявляются всё более явно. И я вижу это в глазах Свята, я вижу как он жадно рассматривает и ровно настолько же ярко мерцает эмоциями. Их миллиарды в сине-серых стекляшках. Их так много, что я выхватываю оттенок за оттенком, злорадно отмечая что он паникует всё больше, потому что вопреки всему в данной ситуации ровно каждый начал бы орать так, словно нахуй ранило. Пробило грудину насквозь, раздушило в крепкой хватке сердце, превратило его в кровоточащий кусок мяса. Любой на моём месте подорвался бы и начал предъявлять. Схватил бы за грудки и орал в лицо, брызгая слюной, что похлеще яда. Любой другой попытался бы причинить как можно больше боли в ответ. Физически. Ментально. Поебать вообще каким из способов. И монстр просит. Монстр умоляет меня подумать о себе. О. Сука. Себе. В первую очередь. Сейчас самое время. Я подталкивал куколку быть эгоистичным. Я сам его таким начал лепить. Но в данный момент… Преподать урок определённо стоит. Такой, чтобы Свят запомнил надолго. Такой, чтобы он понял, что конкретно, сука, сотворил. А ещё вспомнил, что голова дана ему не только для того, чтобы сосать и хлопать красивыми ресницами, ослепляя цветным стеклом глаз. Голова нужна ещё и для того, чтобы думать и не допускать проёбов такой величины. Потому что если опустить лирику, убрать чувства из уравнения — он подставляет меня, провоцирует: страдает откровенной хуйнёй и вместо того, чтобы начать развиваться — деградирует, топчется на месте практически без движения как отбитый, разбалованный малолетний дебил. — Макс… Молчи, сука моя невозможная. Молчи, демон в ангельском обличии. Молчи, любовь моя отравленная, шипами в сердце впивающаяся, мучающая меня. Молчи-молчи-молчи, дрянь. Молчи, шлюха святая. Молчи, блядь… Моя блядь, лишь моя, я отдавать его тупо отказываюсь. Можете убивать, пытать, можете попробовать изнутри вырезать. Моя блядь. Моя… ёбаный же ты в рот, моя!!! — Я не… Что ты здесь делаешь? — Делает шаг, ещё один, ещё и ещё, замирая напротив в считанном метре, а до меня порывом ветра его запах, смешавшийся с незнакомыми нотами, доносится. В лёгкие проникает. Заполняет. Травит. А кровь вскипает в измученных венах, и чтобы хуйни не натворить — закуриваю. Молча. И смотрю на него, пока в несколько затяжек уничтожаю две трети сигареты. Горько ли? Не от никотина. Внутри сраное пепелище, объятое пламенем. Горит так ярко, словно плеснули на угли абсента. Горит, блять. Гори, нахуй. Сгори ты уже в груди, ёбаное сердце, без тебя будет проще. — Макс, — шёпотом, губами его припухше-розовыми. Облизывается. Хмурится. Потерянный. Осознающий. Фонящий виной как радиоактивным излучением. А поздно. Поздно, сука. Раньше думать надо было. Мне оправдания не нужны. Мне нужно понимание: как так вышло, что в голове его и вправду пусто оказывается? Голова у нас, блять, как и глаза — кукольная. — А что здесь делаешь ты? — хрипло, в глотке каждое слово наждаком скребётся. Каркающе, словно не ком в горле застрял, а ебучая ворона забилась будто в гнездо. Или это сердце моё чёрное подскочило, обретя в агонии крылья. Глухо внутри, мысли пытаются выстрелить, только шума от них нет, тихо — на мыслях, на всех до единой, глушители. Мне хочется утробно рычать, но правда, причём хуёвая правда в том, что далеко не разум у него сейчас спрашивает, а само сердце. И хочется реально башкой о бетон уебаться раз пять, а лучше пять сотен, чтобы не пробуждалась надежда, что он оправдается. А я как недалёкий еблан поверю. — Молчи, — с рыком — хотелось бы злым, а по факту отчаянным — выдыхаю, когда приоткрывает рот. Удовлетворённо смотрю, как мгновенно повинуется, смыкая облизанные губы. И красивый же, просто пиздец. Глазам, сука, больно. Красивый — я не просто смотрю, я курю и ахуеваю. Внутри так много всего, что выблевать бы хотя бы часть, потому что разрывает нахуй. Мне касаться его сейчас запрещено. Категорически. Ибо сразу выебу как суку. Прям здесь — у подъезда на парковке. Плевать и на погоду нелётную, и на то, что прохожих более чем достаточно вокруг, на всё плевать — буду ебать жёстко, зло и долго. Трахать до воя на одной ноте. До рыданий и скуления сраного «твой». Сотни, тысячи ёбаных раз. Чтобы рвотный рефлекс на эти четыре ебучие буквы выработался. Триггером сделаю. В него это членом вобью. Мне касаться его нельзя, потому что придушу шлюху: буду сжимать бледное горло и пока не начнут закатываться глаза — и похуй, что от экстаза, ведь ему это нравится! — не отпущу. Я следы на его коже оставлю такие яркие, как никогда до. Чтобы гематомами от сжавшихся пальцев, чтобы смотрел потом и вспоминал с дрожью, губы свои кусал и без того пострадавшие и дрочил, потому что так, как со мной, ни с кем у него не будет. Ни с кем, нахуй. Ни. С. Кем. Я сказал. Я не позволю забыть. И стереть свои касания в чужой постели не позволю тоже. Убью каждого ублюдка. Буду по их следу идти и дорогу устилать ёбаными трупами. Подходит. Смелеет. Травмирует. Наши чувства материальными быть перестали. У них больше нет ни размера, ни дна. Ни имени. Нихуя нет — аномальное нечто. А мне бы спросить: и что, стоило оно того? Мар твой ебучий стоил? Хуй его стоил того, чтобы сейчас ты смотрел и не понимал, как разминировать заряженного человека напротив? Видит же, что мне пиздец, что я всё, сука, знаю, всё видит и боится. Но не уйдёт. Не сбежит. Безголовый. Просто безголовый и ненормальный. Куколке бы убежать и побыстрее забыть обо мне, словно никогда и не было. Ему бы жить на широкую ногу, вырывать у собственного бати куски, купаться в роскоши и ахуевать. Ему бы многое понять. У него же перспективы невьебенные, стоит лишь вокруг посмотреть, прекратив в глаза долбиться. Он столького мог бы достичь, если бы не ебланил двадцать четыре часа в сраных сутках. Дурное. Какое же дурное существо. Какое же непонимающее нихуя в этой жизни. Ему бы бежать, а он руки протягивает. Моя свинцовая разрывная, без мозгов и логики, без тормозов. Ему бы свалить, пока цел, я же в секунду от детонации, а он шеи моей касается ледяными пальцами. И мне хочется его к хуям оттолкнуть от себя, ибо ощущения, словно оголённые провода приложили. Бьёт током. Бьёт, нахуй, и мышцы под пальцами его холодными сокращаются, а я веду головой в сторону, пытаясь скрыть, что веки опуститься пытаются. Веду беспомощно, потому что касания его — ласка ангельская, в теле дрожь просыпается вместе с голодом. Веду и затягиваюсь, чувствуя горечь, ведь сигарета догореть до фильтра успела. — Макс… — Смотри, — телефон в руку, пальцем на play и в его сторону экраном, видя, как мгновенно бледнеет. В тень превращается всё больше, вглядываясь каких-то пару десятков секунд в видеоряд, меняясь в лице, а после в меня впиваясь взглядом. Насрав и на то, как разливаются вокруг нас его стоны, и на собственное участие в любительском порно. Сосредоточен. Руки сильнее мне в шею вжимает, когда, дёрнувшись, без слов намекаю, что стоит отпустить. — Он ничего не значит для меня, совсем ничего. Пожалуйста… — Не работает, куколка. Твоё «пожалуйста» не работает нахуй. Отказали предохранители, перегорели к хуям. Срок действия, блять, у твоего «пожалуйста» закончился. Не работает, ебать тебя в душу, — хочется тихо и зло, но я рычу и рычу с каждым словом всё громче. Только руки его убрать от себя не могу. Не могу, сука. Не получается с собой справиться. — Зато «твой» срикошетило от стен раздевалки, где тебя драли, и ёбнуло чётко в цель, — указываю на грудь. — Я этого не хотел. — А чего ты хотел? Мне вот даже интересно, действительно интересно, чего вообще ты хочешь, и не от меня — от жизни, а? Есть ли в твоей голове хоть минимальное понимание очень простых и очевидных истин? М-м? Там хотя бы что-то, кроме доступных членов, есть? Или жить инстинктами проще? Жить бездумно проще? Проёбываться проще? — Ты ведь сам ушёл. Ты сам сказал, что рано. Ты ведь попросил подождать. Так нечестно… — Нечестно, значит. Неожиданный ракурс взгляда на события. Интересная интерпретация. А если бы я натягивал доступную блядь и звал своим ангелом, он бы тоже вот так спокойно говорил о честности и прочем? Если бы я ту блядь звал «куколкой», просил сказать, что он «мой» и всячески показывал, как мне ахуенно с ним — не ёкало бы? Не рвало бы на куски? Не стало бы тошно, что слово, ставшее едва ли не святым — плевать насколько посредственное, к нему ведь приклеилось намертво, — вдруг натянуто на другого? «Куколка». Он прекрасно знает, что в моей жизни такой человек лишь один. Всегда. Мне казалось, что к «твой» это относится тоже. Казалось. — Ушёл, — киваю, соглашаясь, ибо смысл тут спорить? По факту же. — Просил. Говорил. Было. Только я, блять, ушёл, чтобы ты был в порядке: цел, сыт и в комфорте, а главное — жил и развивался. Чтобы ты себя нашёл, а не растрачивался как дешёвка и самоуничтожался. — Без тебя не получается. Мне плохо. — Не оправдание. Вообще не оно. Пусть и подёргивает внутри нервом от глаз его препарирующих. — Я сердце своё вырвал и тебе в ноги бросил, Свят. И всё это время был ничьим, потому что одного-единственного хозяина душа выбрала. Я ушёл ради твоего перспективного будущего, а не для того, чтобы ты вёл себя как дебил, куколка. И зная, как всё непросто, как много есть тех, кто хочет меня потопить, кто пытается добраться до твоего отца, пытается въебать по тем, кто в разы опытнее и сильнее тебя, ты берёшь и так тупо проёбываешься. Отказываясь принимать как факт, что вот такой, практически беспомощный и неспособный на многое ты — мишень, ты — способ манипулирования мной и отцом. Из-за тебя может начаться резня и Центр потонет в крови. Ты — слабое звено в этой ебучей цепи и через тебя нас будут душить. И при этом в твою красивую голову даже не пришла мысль, что вот такие долбоёбы, как твой ебучий Мар, на чьи члены ты натягиваешься, бездумно выстанывая запрещённое в моём понимании, могут быть частью чьей-то хитровыебанной схемы. Что любой, кто попытается к тебе подобраться, может быть злоебучей крысой со своими меркантильными планами, чтобы после что-то с тебя живого или вообще мёртвого поиметь. — Макс… — открывает рот, а я руки его с себя рывком скидываю. Вероятно, резче, чем стоило бы, но меня несёт. Выдержка сдохла где-то между его стонами с блядским «Мар» и финалом отправленного мне видео. Выдержки нет. Ревность клокочет. С ней в унисон стенает обида. Мне больно. Мне плохо физически, но ещё больше мне хуёво морально. И бесит то, что глаза его мерцают от влаги. Бесит, что вопреки всему хочется к себе притянуть и крепко в руках сжать. Потому что моё… Он — моё. Даже если вот так и выёбывается, и проёбывается. Я за него уничтожу и разрушу этот сраный мир. Но в воспитательных целях пиздюлей вставить полезно. А в данном случае вообще необходимо, увы. — Что? Что, блять — Макс? Что ты смотришь на меня так? Я, что ли, виноват в том, что произошло и ты хуйню творишь? Или в том, что полюбил тебя и решил действовать в твоих интересах? Впервые ради кого-то вот так без сраного эгоизма. Или, может, в том, что поставил не чувства во главу угла, а твоё будущее, и смотрю в разы шире, чем ты, не замечая очевидного перед собственным носом? А? Я сдыхаю без тебя каждый ёбаный день как мразь, захлёбываясь от тоски и боли. В этом виноват? Я, сука, виноват в том, что ты — блядь ненасытная и твоё шлюшье нутро на член просится? Что ты нихуя думать не хочешь башкой, зато рад стараться руки выполоскать в крови, рвёшься хуй пойми куда, при этом теряя драгоценное время? — Макс… — Я в секундах от анафилактического шока от собственного имени. Раздражает просто пиздец. — Что — Макс? Что? Пожалеть? Обнять? Спустить на тормозах в очередной раз? Ты хотя бы понимаешь, как сейчас меня разъёбывает внутри, а? Не выйди ты из подъезда, я бы поднялся и голыми руками прикончил этого уёбка, просто, чтобы стало хотя бы немного легче! Я бы от злости, от беспомощности, зависти и ревности убил бы. Понимаешь? Есть ли цена чужой жизни в твоих глазах вообще? Есть ли в твоей голове хоть одна ёбаная мысль о последствиях, а? Ты хотя бы осознаёшь, что кто-то мог ожидать, что я прикончу не только его — а от него хотят избавиться, это слишком очевидно, — но ещё и тебя заодно ёбну, начав войну в Центре? Ты хотя бы понимаешь, какая цепочка глобальных дерьмовых событий могла бы сейчас запуститься, если бы я так сильно тебя не любил? — Тянется, вряд ли слыша хотя бы половину, тянется и силой обнимает, хотя будем честны, я мог бы его отшвырнуть словно картонного. Тянется, влипает всем телом, крупно дрожит, влажными губами целует мои щёки и шею, трётся носом, всхлипывает, щекочет блядскими волосами. А злость из меня с каждым выдохом исчезает, пока я чувствую его слёзы на своей коже. Ярость улетучивается. Я тупо не могу на него орать. У меня не получается. Потому что глаза его глубочайшие не врут, в них вина и любовь, там её настолько много, что глупо спрашивать, кому принадлежит кукольное сердце. Глупо вообще говорить. — Ты своим «твой» какому-то еблану — слово это нахуй обесценил, пиздёныш, просто искромсал его и убил смысл вложенный. — Я твой, пожалуйста, только твой, всегда… — шепчет и к губам тянется, а я позволяю. Снова всё ему позволяю. Пусть и не трогаю, а просто смотрю на него, на то, как в панике снова и снова лихорадочно целует. — Прости меня, прости, пожалуйста, прости, прости… прости, — шепчет и всхлипывает, а во мне его дрожь резонирует. Его стоило бы наказать. Но моей куколке больно, больно сердцу моему, что бродит вне тела, и я не могу эту боль игнорировать. Что-то выцветает внутри меня и меняет оттенки. Лёгкий флёр разочарования заполняет угарным газом, понять бы лишь — разочарования в нём или в себе. Это отвратительная слабость. И моя. И его. Наша. Друг перед другом. Перед чувством, что измочалило обоих. Я никуда не смогу от него деться, чтобы он ни совершил, и всегда останусь на его стороне, как бы он ни был неправ. А ещё я не сумею никогда отпустить. Печально, но истина. — Ты же меня доломаешь нахуй, глупая куколка, доломаешь. — Я буду очень стараться этого не допустить, я обещаю, Макс, обещаю, — частит, вжимаясь в меня, частит, и глаза его блестят самыми дорогими камнями, и, блять… Вытираю пальцами влагу с ледяной щеки. Вытираю и к себе прижимаю, слыша, как всхлипывает. — Я просто не выдержу, Свят, — тише говорю. — Я таких приколов не вывезу, не смогу жить, зная, что ты под кем-то настолько искренний, что кому-то позволяешь себя присваивать. Сорвусь к ёбаной матери и начну убивать тех, кому ты так бездумно себя раздариваешь. Не позволю никому тебя забрать. Ты будешь или мой или ничей, слышишь? Ничей, блять, больше. — Ничей. Иначе быть беде. И неважно — станет «рано» или «поздно». Ничто не будет по-настоящему важным. Я в руины обращу и собственную и его жизнь. Пытался же без эгоизма, не о себе впервые думая. Теперь будет иначе. — Не захотел правильно и надолго, глупый пиздёныш? Значит, сгорим вместе в этом безумии. Ярко. Быстро. До сраного пепла. Мы не выживем оба в этой мясорубке чувств. Я же собой пожертвовать ради тебя — ради нас — хотел. Только теперь хуй ты куда от меня дёрнешься, даже если начнёшь просить отпустить. Не сбежишь, куколка, от безумия. Смелый по грани бродил? Теперь в пропасть, в которую я из-за тебя упал, смотри. Теперь живи со мной в этой пропасти.