На прицеле

      Садист никуда не торопился. Оператор предоставил ему полную свободу действий, сказав, что его не будет волновать судьба подопытного, так что сперва Садист поставил пластинку и включил граммофон. Да, старомодно по сравнению с какими-нибудь новомодными бумбоксами и плеерами, но в поскрипывании иглы о винил было что-то до жути эстетичное и умиротворяющее. А если еще и включить что-нибудь классическое, какого-нибудь Дебюсси или Вивальди, сразу начинало хотеться творить. Садист прошелся пальцами по идеально ровным рядам инструментов. Камертоны скальпелей, ударные молотков и долот, струнные резекционных ножей и пил, духовые крючков и зажимов. Садист собирался творить музыку, поэтому он развязал испытуемому рот - это было важно. Крики агонии были неотъемлемой частью композиции.       — Я прошу... Я больше ничего не знаю! Пожалуйста, не убивайте меня! - Подопытный был в истерике, брыкаясь и извиваясь в своих путах, но Садист прекрасно знал, как закрепить человека, чтобы ему ничего не мешало.       — Убить тебя? Я не собираюсь тебя убивать. Это было бы слишком скучно, — небрежно сказал Садист, надевая латексные перчатки, — чем дольше у меня получится сохранить тебе жизнь, тем лучше.       Он взял в руки набор мясницких крючьев, чтобы заменить ими опутывавшие подопытного веревки. Люди становились куда более послушными, когда их на месте удерживала их собственная плоть, пригвожденная к столу.       — Нет, пожалуйста, нет! А-А-А-А!       В композиции грянул оркестр, и этот истошный крик боли стал идеальным тенором, вписавшимся в музыку. Дальше был черед скальпелей, и каждый вскрик от рассекаемой кожи вставал в нужные паузы, а одним правильным движением Садист настраивал нужную высоту крика, получая искреннее удовольствие от того, насколько завершенно и полно звучала композиция в таком исполнении. Воистину, ему повезло с подопытным. Он делал все так, как Садист и хотел. Однако, чтобы продлить на достаточное время эту великолепную мелодию страданий, необходимо было добавить небольшую репризу в виде укола опиума, чтобы подопытный не отключился от болевого шока раньше времени, а дальше наступало время для самого интересного. Когда человеческое тело начинало бороться за то, чтобы нота его жизни не оборвалась, оно становилось очень живучим и выдерживало многое из того, чего не перенесло бы, если бы это случилось в какой-нибудь автокатастрофе и совершенно внезапно, главное было соблюдать основные правила: не трогать мозг и сердце и не повреждать основные вены и артерии. Кости, кожа, глаза, зубы, мышцы и нервы были в полном распоряжении Садиста, и он ловко орудовал инструментами, превращая подопытного в монструозное, а главное, живое мясное чучело под серенаду криков агонии, визга хирургической пилы и звуков классической музыки. Собственно, это занятие было единственным, приносящим ему хоть какие-то эмоции. Обычный людской мир представлялся для него фальшивой и скучной песней без ритма и связных слов. Серый бессмысленный шелест. И только крик агонии вносил в эту несостоявшуюся оперетту какой-то живости и красок.       Подопытный умер спустя четыре часа.       Садист устало отложил окровавленные инструменты.       На какое-то время он был удовлетворен.