На прицеле

      Серая грязная подворотня.       Покрытые облупившимися граффити стены, облезлые и с проступающей кирпичной кладкой. Когда-то давно они были желтого цвета, теперь это больше похоже на цвет поноса, и пахнет здесь соответствующе.       Кучи битого стекла и занесенного ветром мусора, непонятные бурые разводы на покрытой слякотью земле.       С неба сыпется мокрый снег, и я замерзаю. Черт, неужели все закончится настолько банально? Все мои великие планы и идеи окажутся погребенными под грязным снегом и мусором в забытом всеми богами переулке? Вот так просто? И этот город так и не узнает обо мне? Никто даже не вспомнит о каком-то Джоне Суинлоу, решившем именовать себя Оператором. Скорее всего меня найдут какие-то бродяги и сбросят в канаву, предварительно обшарив карманы. Что ж, удача будет на их стороне, ведь в карманах у меня лежит много чего интересного. В правильных руках все эти вещи способны заиграть такими красками... Еще раз проверяю сумку. Пальцы уже совсем потеряли чувствительность от холода. У меня нет даже легкой куртки, а колючий свитер уже весь промок и отяжелел от снега и крови, но все же острые грани склянок впиваются в коченеющую кожу и замороженные нервные окончания посылают сигнал в затуманенный болью и холодом мозг. Всё на месте. Смешать в правильных пропорциях в лаборатории, и будет чистейший героин, а в потайном кармане... да, бархатный мешочек. С рубинами стоимостью не меньше четырехсот тысяч долларов. Жаль, что все это пропадет в руках какого-то заблудшего сюда пьянчуги или мелкого воришки.       Эти рубины.       Из-за них я теперь валяюсь тут, в луже собственной крови, не в силах подняться и применить их по назначению, а ведь все было на мази... И покупатели нашлись, и лаборатория собралась, и средства появились, всего-то нужно было запустить производство. Я бы справился. Сам. Как показывает практика, доверять нельзя никому, и если хочешь сделать что-то хорошо, делай это самостоятельно. Только вот с рубинами вышел прокол, хотя план казался безупречным. От погони удрать удалось, а вот от пули... Эх, я чувствую, как меня уже клонит в сон, а это значит, финита ля комедия. На этом моя бесславная бандитская карьера подходит к концу, и вот вам урок, детки, почему не надо связываться с криминалом. Только почему-то этим деткам не рассказывают, как выживать в этом чертовски несправедливом мире. Что делать, например, если ты остался один в возрасте четырех лет, и ни одной живой душе нет до тебя никакого дела. Никто не рассказывает им, по каким жестоким законам живет общество, на какие развлечения шишек наверху уйдут их налоги, ну и конечно же никто не рассказывает им о доверии, которым нельзя раскидываться направо и налево. Все это ты познаешь самостоятельно, когда из тебя выбивают всю дурь, а полицейский делает вид, что не замечает этого. Или когда жизнь самого близкого человека разрушают в два щелчка за то, что он осветил не слишком приятную правду, а потом затравливают его до смерти в больнице, а тебе остается лишь наблюдать, как эти твари пируют и веселятся на его костях, закатывают вечеринку и смотрят на тебя с покровительственным презрением. А предательства... Наивный дурак, мне понадобилось десять лет, чтобы окончательно искоренить в себе глупую и опасную веру в лучшее в людях. Всем от тебя что-то да нужно. Всегда. При любых обстоятельствах. И если ты перестаешь быть выгодным и полезным, тебя кинут моментально, забудут, как будто тебя никогда не существовало, и это только в лучшем случае.       Голова полнится неясными образами из прошлого, которые начинают спутываться в большой разноцветный клубок. Сил сопротивляться дреме больше не остается, и я погружаюсь в сон. Становится тепло и мягко. Наверное, так и выглядит рай...       — Как вы думаете, коллега, если мы еще продержим его около камина, он не зажарится? Мне кажется, в кабинете начинает попахивать жареным.       — Черт побери, коллега, я же сказал переложить его на диван еще пятнадцать минут назад! Мы здесь спасением занимаемся, а не каннибализмом!       Я чувствую, как меня неумело берут на руки, кряхтя и постанывая, и кладут на что-то мягкое. Странно, мои представления о небесах были немного другими. Но ощущения тугой повязки поперек тела и стрельнувшей в месте ранения боли говорят, что я жив, а значит, меня кто-то спас. Спас! Такое вообще возможно с учётом того, что было у меня в сумке? Сумка! Где она? Руки ещё очень непослушны, слабы и едва шевелятся, когда я пытаюсь нащупать ремень, но это вызывает интерес у моих пока невидимых спасителей.       — Смотрите, коллега, кажется, он приходит в себя! Живчик, потерять столько крови, и так быстро после этого оклематься.       — Я полагаю, коллега, он из тех, кто привык постоянно выживать и цепляться за любую крохотную возможность, и то, что мы при нем нашли, лишь подтверждает мою теорию. Чья-то теплая ладонь хлопает меня по щеке, и я неохотно открываю глаза. Никогда ещё мое тело не было таким вялым и непослушным.       Сперва мне кажется, что у меня двоится в глазах, ведь передо мной два абсолютно одинаковых овальных лица без единого волоска на головах, но картинка никак не хочет сходиться в одну, да и весь остальной интерьер полузаброшенной усадьбы остаётся цельным, так что я понимаю, что передо мной все же два очень похожих друг на друга человека. Близнецы, наверное.       — Эй, дэр фрэунд, вы живы?       — Помните, что произошло?       — Сумка...       Голос с трудом подчиняется и страшно сипит.       — Вы только посмотрите! Только очнулся, уже требует назад свое имущество!       — Точно выживальщик, коллега, как я и говорил.       Их голоса слишком громкие, у меня начинает гудеть голова, а мысли, которые и так формировались с трудом, разваливаются в бессвязную кашу, и я снова проваливаюсь в небытие.       — А я говорил, все эти медицинские рекомендации — не пустой звук. Больному нужны покой и тишина.       Один из коллег-близнецов захлопнул медицинский справочник и принялся устанавливать над раненым пакет с физраствором.       — Ладно, ладно, коллега, я признаю свою неправоту в этом вопросе, но что теперь делать со свалившимся на нас добром?       Второй из них продолжил перебирать рубины, разглядывая их в увеличительное стекло, а потом переключился на загадочные склянки, вещества в которых сильно будоражили его любопытство, но открывать их он не решался - под рукой не было подходящих средств индивидуальной защиты.       — Я думаю... нет, идея, конечно, требует более глубинной проработки, но...       Закончив с капельницей, один скрестил перед собой пальцы, а второй перевел выжидающий взгляд на партнёра.       — Думаю, что нам стоит подождать, пока наш новоявленный друг придет в себя и спросить у него лично, какие он имел планы на все эти вещи. Я понятия не имею, как можно незаметно сбыть такую гору драгоценных камней и начинаю догадываться, что в этих склянках, а наш новоявленный друг наверняка знает, что с этим всем делать. Мы могли бы, так сказать, помочь ему в его начинаниях и войти в долю.       — Сделать благое дело? Не ожидал от вас, коллега, - второй усмехнулся, и первый усмехнулся в ответ.       — Из исключительно корыстных целей, дер фрэунд, из исключительно корыстных целей. Прятаться по заброшкам и собирать для нас оборудование, извиняюсь, дендро-фекальным способом, перебиваясь никчемными заработками в НИИ - не лучшая перспектива. Да, со временем мы бы всего достигли сами с нашими-то умениями, но тут перед нами открылся прямо-таки лифт ввысь, значительно ускоривший бы выполнение всех наших планов.       Первый самодовольно скрестил руки на груди, а второй задумался, продолжая вертеть в руках склянки с загадочными субстанциями.       — Но почему бы не прикарманить все эти вещи себе, а нашего знакомого избавить от груза ответственности за них и оставить отдыхать где-нибудь на дне реки?       — Да ладно вам, коллега! Вы сегодня особо кровожадны. Мы уже спасли его и потратили на него кучу медикаментов, и вы даже не захотите узнать всей предыстории того, как он все это раздобыл? Где ваш натуралистический интерес к окружающему миру, которым вы так часто хвалитесь передо мной?       Второй примирительно вскинул руки.       — Хорошо-хорошо, не смею больше спорить, коллега. Сегодня я действительно встал не с той ноги, сами понимаете, пороха нет, гидравлический пресс окончательно сломался и мензурка Л-36 так неудачно решила взорваться, едва не оставив меня без пальцев.       — Прекрасно вас понимаю.       Первый сочувственно посмотрел на перебинтованные ладони партнёра и вздохнул. В экспериментах со всякими опасными химическими веществами всегда такое бывает. И чрезвычайно раздражало, что оборудование, подходящее для подобных экспериментов было чрезвычайно хрупким и чрезвычайно дорогим.       Когда я проснулся во второй раз, то понадеялся, что всё увиденное мной ранее было странным лихорадочным сном, но оглядевшись, я понял, что все ещё нахожусь в каком-то полузаброшенном особняке возле догорающего камина. Ни одного источника света, кромешный мрак, только красный свет прогоревших угольков, а значит, сейчас ночь. Сколько же я проспал? Чуть попривыкнув к темноте, я начинаю видеть очертания предметов вокруг меня. Какие-то колбы и штативы, обшарпанные столы и тумбы, заваленные неясными инструментами, и два спальных мешка на полу, из которых слышится мерное сопение моих спасителей. Значит, они мне не привиделись. У меня получается сесть, я явно начал чувствовать себя лучше, а возле запыленного треснутого окна, сквозь которое пробивается тусклый лунный свет, я вижу свои рубины, разложенные на расстеленной на столе ткани. Это сразу напоминает мне о моих заказчиках и о том, в какой я теперь заднице. Черт, лучше бы меня оставили умирать. Мало того, что на меня теперь будут охотиться те, у кого я их украл и те, кому я их обещал, так теперь я не могу быть уверенным, что мои спасители захотят мне их вернуть. Может, удастся тихо смыться, пока они спят?       Мои попытки претворить план в жизнь рушатся с первой же попыткой встать - у меня начинает кружиться голова, и мне приходится тяжело опереться о стоящий рядом стол. Конечно же моя рука что-то на нем задевает, и оно со стеклянным грохотом разбивается о бетонный пол. Эти двое сразу подскакивают, и на меня направляется два луча от фонариков, заставив прикрыть глаза рукой.       — А кто это у нас тут оклемался?       — А кто это у нас тут нарушил постельный режим?       Оба уже на ногах, оба освещают меня с головы до ног, и от этого мелькающего света у меня начинает рябить в глазах.       — Кажется, наш живчик разбил ещё одну мою колбу, коллега, это уже начинает раздражать, знаете ли.       — Ну не убивать же его теперь за это. Наконец, свет фонариков перемещается куда-то в район моих ног, и я беспомощно сажусь обратно на диван. Кажется, выхода нет.       — Знаете, раз уж мы все соизволили проснуться, надо заварить чаю, - говорит один из них. Второй с воодушевлением подхватывает его мысль:       — Да! Чай - всегда хорошая идея! Я разведу огонь.       Их голоса бодры и полны энтузиазма, не смотря на то, что мгновение назад они оба спали. Один из них зажёг какую-то допотопную керосиновую лампу, осветив обшарпанное помещение теплым светом, а второй принялся ворошить угли и разводить огонь. Не прошло и пяти минут, как над камином уже повис закопченный чайник, а на одном из столов появился чайный сервиз, настолько изысканный и выделяющийся на общем грязно-коричневом фоне, что невольно притягивает мой взгляд. Свет от лампы ложится маслянистыми бликами на золотые узоры чашек и блюдец из изысканного фарфора, напоминающих раковины для жемчужин, а эти двое колдуют над ними, устраивая целую чайную церемонию, позвякивая ложечками, доставая неизвестно откуда сливки и сладости и заваривая чай в таком же изысканном фарфоровом чайничке. Мне остаётся только созерцать и поражаться.       Когда мне дают обычную жестяную чашку, я чувствую толику разочарования, но с другой стороны понимаю подобный шаг. Я бы тоже не доверил кому попало такой сервиз, да и чашек в нем всего две.       — Ну, дэр фрэунд, начнем, пожалуй, с вас. Как величать, откуда взялись и откуда взяли то, что принесли с собой?       Эти двое уселись по обе стороны от меня, синхронно отпив по глотку чая и с благожелательными улыбками уставились на меня. Что ж, как мои спасители, они могут узнать толику правды. Но только толику.       Мы разговариваем до самого рассвета и постепенно в беседу просачивается что-то уютное и спокойное. Возможно, так усыпляют мою бдительность, но мое тело в кои-то веки перестает чувствовать угрозу и расслабляется. Опасное состояние, но я ещё слишком слаб, чтобы ему противиться. Я рассказываю им о главе синдиката, у которого украл рубины, на что они синхронно издают звук "о-о-о-о" и кивают мне, восхищаясь моей безрассудностью, а когда я называю имя наркодилера, у которого подрезал наркотики, они загадочно переглядываются между собой.       — Джон. Но сам себя привык называть Оператором, потому что всю жизнь только и делаю, что что-то решаю, нахожу пути, вероятия, связи и способы выжить.       — Якоб.       — Лоренц.       — Мы не являемся близнецами, братьями, дальними родственниками и не имеем никаких генетических связей друг с другом.       — Привыкли называть друг друга коллегами, потому что в паре работаем просто прекрасно.       Они рассказывают мне, что промышляют самодельным оружием, взрывчаткой, сбытом краденого и синтезом наркотиков, так как работа в научно-исследовательском институте по уровню заработка позволяет только есть собственные ботинки, и это не смотря на кандидатские диссертации. Что ж, как раз все то, что я пытался делать самостоятельно. В голову закрадывается шальная мысль: "Может, стоит объединиться с ними?"       И ровно в тот момент, когда эта мысль обрела форму в моей голове, эти двое синхронно спросили меня:       — А не желаете ли поработать вместе?       Кажется, эта синхронность для них - обычное дело. И пока одна моя часть мучается сомнениями и подозрениями, вторая уже начала рассчитывать и прикидывать возможные планы на будущее. Что ж, доверяться кому-то опасно, но если судьба сама свела меня с ними, нужно попробовать, может быть, это окажется началом чего-то грандиозного. В конце концов, не в первый и не в последний раз мне ставить на кон все, что у меня есть.