Согласовано, но не одобрено

      К половине третьего пополудни — за полчаса до начала церемонии — Панси стояла у входа в шатёр, установленный на том самом поле за домом Дедушки Уизли, которое два месяца назад Джордж защищал с невероятным упрямством, очевидно достойным лучшего применения, и с изумлением осознавала, что решительно нечего исправлять, нечего тушить и не за кем бежать с очередным экстренным поручением.       — Это подозрительно, — сказала она вслух, оборачиваясь к Джорджу, деловито поправлявшему последнюю гирлянду огоньков у входа. — Слишком тихо. Слишком спокойно. Где проблемы?       — Может быть, — заметил он, спускаясь с лестницы и отряхивая руки, — вселенная просто решила дать нам передышку после двух месяцев непрерывных бедствий. Небольшая компенсация за моральный ущерб.       — Не сглазь.       — Я думал, ты не суеверна.       — Я не суеверна в отношении себя. В отношении нас с тобой я готова верить во что угодно, лишь бы подстраховаться.       Тётя Мюриэль и двоюродная бабушка Забини, посаженные рядом по гениальному злому плану, уже сидели в первых рядах, синхронно жалуясь друг другу — одна на сквозняк, другая на неудобные стулья, — вполне довольные обществом друг друга в своём общем негодовании. Представитель Аврората, обнаружив свою персональную табличку «Специальная зона повышенной принципиальности» у отдельного столика близ выхода, к всеобщему удивлению, расхохотался и заявил, что «это лучшая шутка, какую он видел за последний год», после чего добровольно пересел за общий стол. Профессор Макгонагалл восседала за столом в центре зала с прямой, как всегда, спиной и выражением сдержанного, но безошибочно узнаваемого одобрения. Теодор Нотт, посаженный между Гарри Поттером и Драко Малфоем, за весь предцеремониальный час не проронил ни слова, но каким-то загадочным образом умудрился ни разу не допустить, чтобы двое по разные стороны от него сцепились взглядами дольше пяти секунд.       — Кажется, — прошептала Панси Джорджу, наблюдая за этим чудом дипломатии, — Нотт заслуживает отдельной медали.       — Или отдельного стола. С табличкой «Национальное достояние».       Церемония прошла безупречно — Джинни, спускавшаяся по проходу в платье, спасённом их совместными полуночными усилиями, выглядела настолько ослепительно счастливой, что даже видавшие виды родственники прослезились без всякого зелья эйфории; Блейз, стоявший у алтаря, впервые за всю подготовку выглядел не встревоженным, а абсолютно, безоговорочно уверенным; а клятвы, которыми обменялись жених с невестой, были одновременно достаточно трогательными, чтобы вызвать слёзы у половины зала, и достаточно ироничными, чтобы вызвать смех у другой половины — идеальный баланс, характерный для этой конкретной пары.       Банкет прошёл не менее гладко: мистер Бонньи, извлёкший урок из инцидента с курицей, подал безупречное меню без единого намёка на экспериментальные зелья; струнный квартет и волынщик, чередуясь по расписанию, ни разу не пересеклись в звуковом конфликте; а рассадка гостей, продуманная с тактической точностью военной операции, продержалась весь вечер без единого дипломатического инцидента, если не считать одного короткого спора между Гидеоном и Мюриэль, которые сидели через два стола друг от друга, но и тот разрешился сам собой после третьего бокала вина.       — Не могу поверить, — сказала Молли, подходя к Панси и Джорджу во время перерыва между танцами с бокалом шампанского в руке и выражением искреннего, почти недоверчивого восторга на лице, — что вы двое, начавшие эту авантюру с угроз друг другу, сумели организовать нечто настолько безупречное.       — Мы сами не до конца верим, — призналась Панси.       — Ну, — сказала Молли, лукаво поглядывая то на неё, то на сына, — полагаю, теперь мне остаётся только ждать следующего повода для организации.       — Мама, — предупреждающе начал Джордж.       — Молчу, молчу, — сказала она с абсолютно неубедительным видом и отошла, оставив после себя многозначительную улыбку, от которой оба почувствовали себя одновременно смущёнными и странно, тепло довольными.       Настало время тостов, и Джордж, поднявшись с бокалом в руке, произнёс речь, начавшуюся с классической шутки про взорванный школьный туалет («на этот раз я клянусь, что это был Фред»), продолжившуюся искренним, до нелепости трогательным признанием в любви к младшей сестре, и завершившуюся неожиданным, но горячо встреченным залом пассажем о том, что «иногда лучшее, что может случиться с человеком, — это оказаться вынужденным сотрудничать с кем-то, кого он поначалу терпеть не мог, и обнаружить, что терпеть не мог он вовсе не того человека, а собственный страх довериться».       Панси, слушая эту речь с бокалом, замершим на полпути ко рту, почувствовала, как щёки у неё заливает жаром, а половина зала, судя по подозрительно понимающим взглядам, брошенным в её сторону, явно считала, что последняя часть тоста адресована вовсе не абстрактной публике.       — Ты обещал не превращать это в публичное признание, — прошипела она ему, когда он вернулся за стол под гром аплодисментов.       — Я не называл имён, — заметил он с самым невинным видом, на какой был способен. — Совпадения бывают, Паркинсон.       — Половина зала уже смотрит на нас так, будто они только что выиграли пари.       — Технически моя мать и миссис Забини действительно заключили пари ещё в третью неделю подготовки. Я узнал об этом только вчера.       — Ты знал и молчал?!       — Некоторые вещи лучше узнавать постепенно, для здоровья нервной системы.       Настал момент первого танца молодожёнов, а следом — момента, которого Панси ждала, вопреки себе, весь этот суматошный, полный катастроф и примирений день: когда музыка сменилась на нечто более медленное, и остальные гости начали заполнять танцпол, Джордж протянул ей руку с той же серьёзной торжественностью, с какой в самом начале этой эпопеи вносил в план пункт под номером тридцать три.       — Кажется, у нас в расписании стоит один непроверенный пункт, — сказал он.       — Танец, — вспомнила Панси, вкладывая свою ладонь в его. — Без резервных вариантов.       — Именно.       Они закружились на танцполе — не так безупречно, как профессиональные танцоры, а то и дело сбиваясь с ритма и наступая друг другу на ноги, но с той лёгкостью, что рождается только из настоящей, ничем не омрачённой близости, — и где-то посреди третьего круга Джордж наклонился к самому её уху.       — Знаешь, что я понял за эти два месяца? — тихо спросил он.       — Что я невыносима, когда дело касается таблиц?       — Это я знал с самого начала, — сказал он, и она почувствовала, как его улыбка коснулась её виска. — Я понял, что не хочу, чтобы это заканчивалось вместе со свадьбой. Ни партнёрство, ни всё остальное, что случилось между нами за эти недели. Я люблю тебя, Панси Паркинсон, причём совершенно не по расписанию и без единого запасного плана.       Панси замерла посреди танцевального шага, чувствуя, как сердце у неё пропускает удар, а затем срывается в лихорадочный, счастливый ритм, куда более сбивчивый, чем сама музыка вокруг них.       — Это худшее время для признания за всю историю признаний, — сказала она, хотя голос её предательски дрожал от с трудом сдерживаемых эмоций. — Мы посреди танцпола, на глазах у двухсот тридцати человек, половина из которых уже участвует в пари насчёт нас.       — Знаю, — сказал Джордж, не отступая ни на дюйм. — Показалось уместным. Мы вообще ничего не делали по правилам с самой первой встречи, почему признание в любви должно стать исключением?       Панси рассмеялась — по-настоящему, свободно, без единой мысли о том, кто может смотреть, — и, притянув его за лацканы пиджака, наконец поцеловала его сама, посреди танцпола, под изумлённо-довольный гул гостей и торжествующий возглас Молли где-то в отдалении, безошибочно узнаваемый даже сквозь музыку.       — Я тоже тебя люблю, Уизли, — сказала она, отстранившись ровно настолько, чтобы видеть его сияющее, абсолютно счастливое лицо. — Без единого пункта плана, что, учитывая мою репутацию, вероятно, самое безрассудное, что я когда-либо делала.       — Добро пожаловать в клуб безрассудных решений, Паркинсон, — сказал он, снова притягивая её ближе. — У нас тут неплохая компания.       Где-то за их спинами, среди танцующих гостей, Молли и миссис Забини, прежде непримиримые соперницы по вопросам скатертей и струнных квартетов, торжественно чокнулись бокалами шампанского как люди, чьи самые смелые прогнозы наконец сбылись, а мистер Бонньи, наблюдавший за целующейся парой из-за фуршетного стола, довольно кивнул сам себе, окончательно уверившись, что его кулинарные эксперименты навсегда войдут в анналы не только гастрономии, но и большой романтики.