Согласовано, но не одобрено

      Два дня молчания оборвались не грандиозным жестом примирения, а паническим письмом от мистера Бонньи, доставленным совой в семь утра, за день до свадьбы, с содержанием, от которого у Панси мгновенно испортилось и без того тревожное настроение.       «Мадемуазель Паркинсон! Катастрофа! Поставщик перепутал заказ — вместо обычного шафрана прислали редкую разновидность с лёгким эффектом эйфории, а я, по своей рассеянности, уже полностью замариновал в нём половину всей курицы для банкета! Нужно решение, срочно, иначе половина гостей завтра будет рыдать от беспричинного счастья прямо за столом!»       — Половина курицы, — простонала Панси вслух, комкая записку. — Прекрасно. Просто прекрасно.       Выбора не было: единственным человеком, способным связаться с капризным, но незаменимым поставщиком редких ингредиентов и договориться о срочной замене, был Джордж — у него, как выяснилось ещё в начале подготовки, имелись обширные, не всегда законные связи в мире экзотических специй через старых знакомых по «Вредилкам».       Она послала сову с максимально сухой, деловой запиской: «Кризис с курицей. Нужен твой поставщик специй. Приходи в ресторан к Бонньи, как можешь скорее» — и следующий час провела, меряя шагами кухню ресторанчика, гадая, придёт ли он вообще после того, как они «поговорили» два дня назад.       Он пришёл. Опоздав на пятнадцать минут — чуть меньше обычного, отметила она про себя, — и с тем настороженным, непривычно сдержанным выражением лица, что заставило её сердце болезненно сжаться от одной мысли, сколько всего она успела сломать за один неудачный вечер.       — Где курица? — спросил он вместо приветствия, деловито закатывая рукава.       — В холодильной камере, маринуется в счастье, — сказала Панси, тоже стараясь звучать максимально по-деловому. — У нас чуть больше суток до банкета, чтобы либо нейтрализовать эффект, либо найти замену половине основного блюда.       — Ладно, — сказал он, и следующие два часа они провели бок о бок, разбираясь с кризисом с той же слаженностью, что демонстрировали в лучшие моменты их партнёрства, — только теперь между каждой репликой повисала едва заметная, но ощутимая неловкость, будто оба старательно обходили невидимую трещину, пролёгшую между ними два дня назад.       Мистер Бонньи, обнаружив нейтрализующее зелье в закромах поставщика Джорджа (оказавшееся, по счастливому совпадению, побочным продуктом одной из разработок «Вредилок»), рассыпался в благодарностях столь бурных, что оба организатора, не сговариваясь, синхронно отступили на шаг от его объятий.       Кризис был решён к полудню. Работа закончилась. И повисла та самая тишина, которую больше нечем было заполнить, даже организационными вопросами.       — Спасибо, что пришёл, — сказала Панси тихо, глядя не на него, а на пустую разделочную доску между ними. — Несмотря на то, как мы расстались.       — Курица важнее гордости, — сказал Джордж, но без обычной шутливой лёгкости — скорее с усталым признанием того, что это не совсем правда, но сказать что-то более честное пока сложнее.       — Джордж.       — Панси, всё нормально, тебе не нужно…       — Мне нужно, — перебила она, наконец поднимая на него взгляд. — Я была несправедлива к тебе два дня назад. Я испугалась и вместо того, чтобы сказать это прямо, обвинила тебя и наши обстоятельства во всём, в чём была виновата только моя собственная привычка не доверять хорошим вещам, случившимся со мной без предупреждения.       Джордж молчал, но что-то в его позе — плечи, чуть менее напряжённые, чем минуту назад, — говорило, что он слушает каждое слово с той внимательностью, что дороже любых немедленных ответов.       — Я не думаю, что ты декорация, — продолжила она тише. — Я думаю, что ты единственная непредсказуемая, неспланированная вещь, случившаяся со мной за многие годы, и именно поэтому мне было так страшно поверить, что это настоящее, — потому что у меня нет плана на этот случай. Нет таблицы. Нет резервного варианта.       — Разве это не звучит как комплимент? — спросил Джордж чуть мягче, с призраком прежней улыбки.       — От меня — определённо звучит как комплимент, — сказала Панси со слабой, но искренней усмешкой.       Он подошёл ближе, остановившись достаточно близко, чтобы она почувствовала знакомое тепло его присутствия, но всё ещё оставляя между ними достаточно пространства для её собственного решения.       — Мне тоже жаль, — сказал он. — Я наговорил тебе в ответ вещей, о которых сожалел уже через пять минут после того, как хлопнул дверью. Ты имела право сомневаться. У нас правда было мало времени, чтобы разобраться, что реально, а что просто удобно совпало с обстоятельствами. Я просто испугался, что ты уже всё решила без меня, а мне выпадет роль забавного эпизода в твоей биографии, а не чего-то постоянного.       — Ты далеко не эпизод, Уизли, — сказала Панси, впервые за два дня позволяя себе произнести его фамилию с прежней, тёплой интонацией вместо холодной дистанции. — Ты, к моему собственному изумлению, стал пунктом плана, который я вообще не готова вычёркивать.       Он рассмеялся — тихо, устало, но по-настоящему, — и, наконец, преодолел последнее оставшееся между ними расстояние, притянув её в объятия с той осторожной уверенностью человека, боявшегося спугнуть хрупкое перемирие излишней поспешностью.       — Значит, мы всё ещё пересматриваем планы под новые обстоятельства? — пробормотал он ей в волосы.       — Кажется, это становится нашей традицией, — согласилась Панси, впервые за два тяжёлых дня чувствуя, как внутри неё расслабляется что-то, туго сжатое с самого начала их ссоры.       Мистер Бонньи, издалека наблюдавший эту сцену, своими кулинарными экспериментами неожиданно оказавший куда более далекоидущий романтический эффект, чем он рассчитывал изначально, довольно улыбнулся и вернулся к своей курице, что-то мурлыкая себе под нос на французском.       — Ладно, — сказала Панси, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, — у нас завтра свадьба, куча непроверенных деталей и ноль часов сна за последние двое суток. Может, отложим глубокое обсуждение чувств до момента, когда мы оба не будем на грани нервного истощения?       — Разумно, как всегда, Паркинсон.       — Но, — добавила она, не удержавшись, — раз уж мы всё-таки пересматриваем планы, я бы хотела внести один небольшой пункт в завтрашнее расписание.       — Какой же?       — Танец, — сказала она. — Один. Просто танец.       Джордж посмотрел на неё с той широкой, безоблачной улыбкой, что она уже успела полюбить сильнее, чем готова была признать даже сейчас, и кивнул.       — Пункт утверждён, — сказал он. — Единогласно.