Согласовано, но не одобрено

      Разговор, который они откладывали, наконец случился в худший из всех возможных вечеров — за три дня до свадьбы, когда усталость от двух месяцев непрерывной подготовки достигла того предела, за которым даже самые терпеливые люди начинают говорить вещи, о которых потом жалеют.       Началось всё безобидно: с последней сверки деталей в конторе, заваленной образцами, счетами и остатками некогда безупречного плана Панси, теперь испещрённого таким количеством правок, что первоначальный текст едва угадывался под слоем исправлений.       — Финальный список поставщиков подтверждён, — сказала Панси, вычёркивая последний пункт с тем механическим облегчением человека, слишком уставшего, чтобы радоваться по-настоящему. — Осталось утвердить время подачи машин для гостей, и, полагаю, наша работа официально закончена.       — Официально закончена, — повторил Джордж, и что-то в его голосе — усталая, слегка горькая нотка — заставило Панси поднять на него глаза. — Забавно, как буднично это прозвучало.       — А как это должно звучать?       — Не знаю. Может, не как отчёт о выполненной работе.       Панси отложила перо, чувствуя, как в воздухе между ними сгущается нечто, весьма далёкое от привычной лёгкой пикировки.       — Джордж, мы оба вымотаны, три дня до свадьбы, давай не будем…       — Не будем что? Не будем говорить о том, что происходит между нами вот уже два месяца? — он резко поднялся со стула, взъерошив рукой волосы тем нервным жестом, что она уже научилась узнавать как признак настоящего волнения, а не наигранной беспечности. — Панси, ты сказала, что закончишь тот разговор после того, как выспишься. Ты уже выспалась.       — У меня были дела!       — У тебя всегда есть дела. У тебя список дел длиннее, чем список гостей, и я начинаю подозревать, что чем ближе мы подходим к настоящему разговору, тем длиннее становится этот список — исключительно по расписанию.       Это было сказано резче, чем он, вероятно, собирался, и Панси почувствовала, как внутри неё, вместо привычной готовности к язвительному ответу, поднимается что-то куда более уязвимое и оттого куда более злое.       — Может быть, — сказала она, тоже вставая, — я оттягиваю этот разговор, потому что боюсь, что всё это, — она обвела рукой воздух между ними, — не более чем побочный эффект двух месяцев вынужденной близости под давлением от чужих ожиданий!       Джордж замер.       — Ты действительно так думаешь?       — Я не знаю, что я думаю! — вырвалось у неё громче, чем она рассчитывала. — Я организатор, Джордж. Моя работа — создавать идеальные декорации для чужих чувств. Откуда мне знать, где заканчивается декорация и начинается что-то настоящее, если весь фон последних двух месяцев был буквально сконструирован под романтику — грозы, спасённые платья, полуночные признания над бюджетом?       — То есть для тебя это всё было просто удачно сложившимся антуражем?       — Я не говорила этого!       — Ты именно это только что сказала!       Они смотрели друг на друга через стол, оба тяжело дыша, и в комнате повисла та особая, звенящая тишина, что бывает после произнесённых вслух вещей, которые уже невозможно забрать обратно.       — Знаешь, что самое обидное, Панси? — сказал наконец Джордж, и голос его, вместо ожидаемой злости, прозвучал устало и глухо. — Не то, что ты сомневаешься. Сомневаться — нормально. Обидно то, что ты, кажется, готова списать два месяца на удачные декорации быстрее, чем признать, что кто-то вроде меня может нравиться тебе по-настоящему, а не потому, что так сложились обстоятельства.       — Это не то, что я имела в виду.       — А что ты имела в виду?       Панси открыла рот и обнаружила, что не готова к ответу — не потому, что его не существовало, а потому, что честный ответ требовал признания в куда более пугающей уязвимости, чем она позволяла себе за все эти недели.       — Я имела в виду, — сказала она медленно, — что мне страшно. Что если это закончится вместе со свадьбой — вместе с последним пунктом моего плана, — я не буду знать, как жить дальше без этого списка дел, дающего мне повод видеть тебя каждый день.       — Тогда почему, во имя Мерлина, ты сказала это так, будто обвиняешь меня в подстроенных декорациях?       — Потому что легче обвинить обстоятельства, чем признать, что я тебе доверяю, а доверие для меня никогда не давалось легко!       Крик этот, вырвавшийся из неё почти против воли, повис в воздухе тяжелее любого предыдущего обвинения, и Джордж, услышав его, на мгновение застыл с выражением человека, только что получившего информацию, которую нужно было переварить куда дольше, чем позволяла напряжённая атмосфера комнаты.       — Панси, — начал он тише.       — Не надо, — сказала она, чувствуя, как к глазам подступают предательские слёзы усталости и раздражения на саму себя. — Не сейчас. Я наговорила тебе всякого несправедливого, ты наговорил мне в ответ, и я слишком вымотана, чтобы разбираться, где заканчивается правда, а где начинается паника.       — Так что, мы просто… остановимся здесь?       — Мы закончим организацию свадьбы, — сказала она твёрдо, хотя голос её предательски дрожал. — А остальное обсудим, когда у нас обоих будет достаточно сил не превращать это в очередную ссору.       Джордж долго смотрел на неё, и в глазах его читалась уже не злость, а глубокая, застарелая усталость человека, слишком много раз в жизни боявшегося оказаться недостаточно важным для кого-то, кто имел значение.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Как скажешь, Паркинсон.       Обращение по фамилии, вернувшееся впервые за долгое время с прежней, холодной отстранённостью, резануло Панси сильнее, чем любой крик, и она смотрела, как он молча собирает со стола свои бумаги и уходит, не оборачиваясь, а дверь за ним закрывается с тихим, но абсолютно однозначным щелчком.       Она осталась одна в конторе, среди недоделанных списков и погасших свечей, чувствуя, как усталость двух месяцев подготовки внезапно навалилась на неё всей своей тяжестью — и, опустившись на стул, вдруг поняла, что впервые за долгое время по-настоящему испугалась не надвигающейся свадьбы, а того, что могла только что своими же руками разрушить единственную вещь во всей этой суматошной подготовке, которая действительно имела значение.