Согласовано, но не одобрено

      К тому моменту, когда паб был более-менее приведён в божеский вид, а последний гость мальчишника — уже полностью пришедший в себя дядюшка Лука — был благополучно доставлен домой заботами услужливого камина кого-то из присутствующих, солнце успело подняться достаточно высоко, чтобы окончательно превратить их вынужденную ночную смену в полноценное недосыпание.       — Проводить тебя? — спросил Джордж, когда они наконец вышли на пустую в этот ранний час улицу, оба вымотанные настолько, что даже привычная перепалка казалась непосильным трудом.       — Как будто я откажусь, — сказала Панси, и это прозвучало мягче, чем она рассчитывала, — легче, без обычной колкости, будто усталость стёрла заодно и привычку держать оборону.       Они шли молча, плечом к плечу, по пустынным улицам просыпающегося Лондона — тому редкому, тихому Лондону раннего утра, когда даже маггловский город кажется зачарованным, — и молчание это, вопреки всем законам их обычного общения, не требовало заполнения шутками или уколами.       — Знаешь, — сказал наконец Джордж, когда они остановились у её дома, оба слишком уставшие, чтобы торопиться прощаться, — сегодня было ужасно.       — Было, — согласилась Панси.       — И я почти рад, что оно было ужасно именно с тобой, — сказал он, и голос его впервые за всё их знакомство прозвучал без единой нотки привычного балагурства, тихо и как-то незащищённо. — Не знаю, как объяснить это иначе, не выставив себя полным идиотом.       Панси почувствовала, как сердце у неё дрогнуло — не от неожиданности даже, а от узнавания момента, к которому она, оказывается, совершенно не была готова, несмотря на все недели, что вели их к этой самой пустой утренней улице.       — Не самое элегантное признание, Уизли, — сказала она, хотя голос её тоже потерял привычную остроту.       — Знаю. Я слишком вымотан для элегантности, — он посмотрел на неё долгим, усталым и в то же время удивительно внимательным взглядом. — Просто мне кажется, что если я сейчас не скажу хоть что-то настоящее, я так и буду прятаться за шутками до самой свадьбы, а потом ты уйдёшь домой, и я всю жизнь буду гадать, что было бы, если бы я хоть раз сказал вслух что думаю.       Панси молчала, чувствуя, как в груди у неё разворачивается что-то тёплое и одновременно пугающее — то самое чувство, которого она старательно избегала называть по имени все последние недели, убеждая себя, что это просто усталость, просто азарт совместной работы, просто что угодно, только не то, чем это явно было.       — Ты мне не безразличен, — сказала она наконец, и слова эти дались ей с трудом, будто каждое приходилось выталкивать против встроенной, годами отточенной привычки не показывать уязвимость никому. — Уже давно. Возможно, с той самой кладовки под дождём, хотя признавать это настолько рано откровенно унизительно.       — Это не унизительно.       — Для меня — унизительно, — сказала она с призраком прежней иронии. — У меня есть репутация, и она не позволит мне влюбиться в «одного из этих Уизли» посреди организации чужой свадьбы. Ты рушишь мне статистику.       Джордж тихо, коротко рассмеялся — не привычным, звучным смехом, а чем-то более тихим, — и на мгновение, одно долгое, неловкое мгновение, показалось, что пространство между ними вот-вот исчезнет вовсе: он чуть наклонился к ней, она не отступила, и что-то невысказанное повисло в воздухе так плотно, что оба, кажется, слышали биение собственных сердец громче, чем городской гул просыпающейся улицы.       А потом Панси, испугавшись — не его, а того, насколько сильно ей самой хотелось не отступать, — сделала маленький, почти незаметный шаг назад.       Джордж замер и тоже отступил, будто очнувшись, и на лице его на секунду мелькнуло что-то похожее на облегчение вперемешку с сожалением — то самое чувство, которое Панси прекрасно узнала, потому что испытывала его сама.       — Прости, — сказал он, неловко проведя рукой по растрёпанным волосам. — Я не должен был. Не в четыре утра, не после такой ночи, когда ни один из нас не соображает толком, что говорит.       — Не извиняйся, — сказала Панси быстрее, чем собиралась. — Просто… давай не будем торопиться. У нас всего десять дней до свадьбы, и Джинни с Блейзом заслуживают, чтобы мы не превратили финальный отрезок подготовки в мелодраму.       — Разумно, — согласился Джордж, хотя в голосе его прозвучала лёгкая, тщательно скрываемая нотка разочарования. — Ты вообще всегда разумна. Раздражающе разумна.       — Кто-то же должен быть в этом дуэте.       Он опять улыбнулся — уже не так безоблачно, как обычно, но искренне, — и на мгновение просто посмотрел на неё, будто стараясь запомнить этот момент таким, какой он есть: неловким, недосказанным, но настоящим.       — Спокойной ночи, Паркинсон, — сказал он наконец. — Точнее, доброго утра.       — Доброго утра, Уизли.       Он развернулся и пошёл прочь по пустой улице, а Панси, стоя у собственной двери, ещё долго смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри неё борются облегчение от того, что она не позволила себе сделать нечто необратимое из-за, как ей казалось, недосыпа и эмоциональной перегрузки, и острое, совершенно непрошеное сожаление о том, что она этого не сделала.       Она вошла в дом, легла в постель, не раздеваясь, и, уже проваливаясь в сон, подумала, что притворяться, будто ей всё равно, больше не получится — как бы отчаянно она ни цеплялась за это удобное, привычное притворство.       Оставалось только гадать, сколько ещё дней она продержится, прежде чем притворство окончательно перестанет работать.