Согласовано, но не одобрено

      Повар, которого Панси наняла по настоятельной рекомендации подруги («он гений, просто немного эксцентричен»), оказался невысоким, взъерошенным волшебником по имени Эркюль Бонньи — француз по происхождению, зельевар по образованию и, судя по первому впечатлению, человек, для которого граница между кухней и лабораторией была не просто размытой, а принципиально не существующей.       — Добро пожаловать, добро пожаловать! — воскликнул он, распахивая дверь своего маленького ресторанчика за Косым переулком с той бурной экспрессией, что сразу настораживала любого, кто привык к сдержанности британского общепита. — Сегодня вы попробуете нечто удивительное, нечто, что перевернёт ваше представление о свадебной кухне!       — Мы бы предпочли, чтобы наше представление осталось на месте, — пробормотала Панси, входя следом за Джорджем. — Желательно вместе с желудками гостей.       — О, не переживайте, мадемуазель! — Бонньи взмахнул рукой с той театральностью, что, как позже выяснилось, была фирменной чертой всего его кулинарного стиля. — Все ингредиенты абсолютно безопасны. Просто немного… нестандартны.       Джордж, окинув взглядом кухню — заставленную котлами вперемешку с кастрюлями, полки с ингредиентами, на которых этикетки «шафран» соседствовали с этикетками «эссенция расслабления» — оживился с той энергией, с какой обычно оживлялся исключительно рядом с новым потенциальным товаром для магазина.       — Мне уже нравится этот человек, — сказал он вполголоса.       — Мне уже страшно от того, что тебе уже нравится этот человек, — так же вполголоса отозвалась Панси.       Их усадили за небольшой стол в углу зала, и первым блюдом, торжественно поданным Бонньи, оказался суп нежно-лавандового цвета, источающий тонкий аромат чего-то одновременно цветочного и совершенно неопределимого.       — Крем-суп из спаржи с эссенцией умиротворения, — объявил повар. — Разработан специально, чтобы гости чувствовали спокойствие и радость с самой первой ложки.       — Звучит подозрительно похоже на зелье, — заметила Панси, с подозрением разглядывая суп.       — Это кулинарное искусство, мадемуазель, а не зельеварение! Просто с щепоткой… вдохновения.       Панси переглянулась с Джорджем. Тот, явно не разделяя её осторожности, уже зачерпнул полную ложку и отправил в рот прежде, чем она успела его остановить.       — Уизли!       — Что? — невнятно отозвался он с набитым ртом. — Кто-то должен был это сделать первым.       Эффект проявился не сразу — секунд через пятнадцать, в течение которых Джордж как раз хвастался, что суп, вообще-то, «неплохой, немного цветочный, но неплохой», — а затем его лицо внезапно расплылось в широчайшей, абсолютно беспричинной улыбке, а из глаз потекли слёзы искренней, ничем не обоснованной радости.       — Панси, — сказал он голосом, дрожащим от избытка чувств, — Панси, ты знаешь, что ты потрясающий человек? Я серьёзно. Потрясающий. Я так рад, что мы организуем эту свадьбу вместе.       — О нет, — сказала Панси, отодвигая от него свою тарелку супа как можно дальше. — Мистер Бонньи, что вы положили в этот суп?       — Совсем немного эссенции! Гомеопатическая доза, уверяю вас!       — Гомеопатическая доза заставила взрослого мужчину прослезиться от нежности к своему… деловому партнёру!       — Панси, — снова встрял Джордж, хватая её за руку через стол с выражением совершенно неуместной, чрезмерной искренности, — я хочу, чтобы ты знала: тот раз, когда ты назвала меня идиотом на прошлой неделе — это было справедливо. Я ценю честность. Я ценю тебя.       — Уизли, ты сейчас не в себе.       — Я никогда не был так в себе, как сейчас!       Следующие десять минут ушли на то, чтобы дождаться, пока действие эссенции эйфории закончится, — процесс, который Панси наблюдала с нарастающим весельем, несмотря на первоначальную панику, потому что Джордж в состоянии беспричинного восторга оказался существом настолько абсурдно трогательным, что сердиться на него было решительно невозможно. Он успел признаться в любви к её организаторским талантам, восхититься её почерком в блокноте и торжественно объявить, что «тридцать два пункта плана — это на самом деле очень элегантное число, недооценённое обществом».       Когда эффект наконец сошёл на нет и Джордж, моргая, обнаружил себя всё ещё держащим её за руку, оба одновременно отдёрнулись, покраснев с одинаковой скоростью.       — Прости, — пробормотал он. — Я не отвечаю за то, что говорил под воздействием этого… супа.       — Ничего, — сказала Панси излишне поспешно. — Я всё равно не восприняла это всерьёз.       (Она восприняла это всерьёз. Она собиралась думать об этом ещё очень долго.)       Мистер Бонньи, ничуть не смущённый инцидентом, уже спешил к их столу со вторым блюдом — на этот раз это оказалась рыба, окружённая облаком лёгкого сиреневого дыма.       — Форель под соусом из… в прочем, лучше попробуйте! — объявил он с гордостью. — Способствует концентрации и остроте ума!       — Способствует чему угодно, кроме нормального обеда, — пробормотала Панси, но, наученная горьким опытом, на этот раз попробовала рыбу первой сама, крошечным кусочком.       Эффект оказался противоположным ожидаемому: вместо ясности ума на неё внезапно накатила лавина абсолютно бессвязных, но при этом невероятно значительных, по её собственному ощущению, идей.       — Джордж, — сказала она с внезапной, лихорадочной серьёзностью, хватая его за рукав, — Джордж, а что, если пригласить на свадьбу дрессированных сов, чтобы они разносили приглашения гостям прямо во время церемонии, символизируя связь неба и земли?       — Это… — Джордж моргнул, явно не ожидавший подобного поворота от обычно предельно практичной Панси. — Это очень специфическая идея, Паркинсон.       — А если ещё добавить живую музыку арфы, но играть будет не арфист, а специально обученный нюхлер?       — Панси, ты сейчас говоришь как я после третьего бокала огневиски на вечеринке.       — Джордж, у меня столько идей! Столько прекрасных, гениальных идей!       — Мистер Бонньи, — Джордж повернулся к повару с выражением человека, окончательно осознавшего масштаб грядущей катастрофы, — что именно вы положили в эту рыбу?       — Просто щепотку эссенции вдохновения! Абсолютно безопасно, эффект временный!       — Насколько временный?       — Минут пятнадцать, максимум двадцать!       Следующие пятнадцать, а на деле все двадцать пять минут, Джорджу пришлось терпеливо выслушивать поток невероятных, абсолютно неосуществимых идей от Панси — от «а что, если торт будет левитировать над гостями на протяжении всего вечера» до «а что, если пригласительные написать заклинанием, которое поёт при вскрытии конверта», — с тем терпением и даже искренним умилением, какое Панси при иных обстоятельствах сочла бы для него совершенно нехарактерным.       — Ты, — сказал он, когда действие зелья наконец начало спадать, а Панси, моргая, обнаружила себя посреди фразы про «зачарованных бабочек, символизирующих трансформацию любви», — оказываешься невероятно милой, когда у тебя снесло тормоза.       — Никогда больше не повторяй эту фразу, — сказала Панси, чувствуя, как у неё пылают щёки — то ли от остаточного действия зелья, то ли от чего-то куда более неудобного для признания.       — Только если ты никогда не заставишь меня организовывать вечер с левитирующим тортом.       — Договорились.       Третье блюдо — десерт, представлявший собой нечто среднее между суфле и облаком, — они договорились пробовать одновременно и в равных, строго отмеренных дозах, чтобы, что бы ни случилось, случиться это могло с ними обоими сразу.       Эффект оказался неожиданно мягким: лёгкая, тёплая расслабленность, ощущение, будто весь мир вокруг слегка замедлился и стал добрее, чем был минуту назад.       — Знаешь, — сказала Панси, отправляя в рот очередную ложку десерта с тем блаженным спокойствием, какого не испытывала уже давно, — это первый вечер за всю подготовку, когда я не испытываю острого желания кого-нибудь придушить.       — Высокая похвала с твоей стороны, Паркинсон.       — Не привыкай.       — Уже привык, — сказал Джордж, и в его голосе, вопреки обычной шутливой лёгкости, прозвучало что-то куда более тёплое и настоящее, отчего Панси, следуя собственному правилу никогда не признавать подобные моменты хотя бы вслух, позволила себе просто улыбнуться в ответ, ничего не говоря.       Мистер Бонньи, наблюдавший за этой сценой издалека с плохо скрываемым удовлетворением человека, чей кулинарный эксперимент, кажется, вышел за рамки одной лишь кухни, довольно потёр руки и решил, что этот вечер определённо стоит записать в анналы своих профессиональных триумфов — пусть и по причинам, весьма далёким от изначально запланированных.