Согласовано, но не одобрено

      Банкетный зал, который Панси выбрала из своего личного списка «проверенных, безупречных, не подведут никогда», назывался «Гроты Гринвуда» и располагался в перестроенном под торжества старом амбаре на границе магической и маггловской частей Котсуолда — по заверениям владельца, «атмосферное, аутентичное, с настоящей деревенской душой» место.       — Настоящая деревенская душа, — пробормотала Панси, оглядывая помещение изнутри, — как правило, означает настоящие деревенские сквозняки.       — Ты слишком придирчива, — сказал Джордж, обходя зал с восторженным любопытством. — Смотри, какие балки. Смотри, какой свет проходит через окна. Это же готовая картинка для колдографии.       — Это готовая картинка для страхового иска, если хотя бы одна балка решит, что ей пора на пенсию.       Владелец зала, невысокий, суетливый волшебник по фамилии Пламвуд, водил их по помещению с такой гордостью, словно показывал фамильную реликвию, расхваливая высокие потолки, оригинальные деревянные перекрытия и «полностью аутентичную, нетронутую реставрацией крышу».       — Нетронутая реставрацией, — повторила Панси, делая пометку в блокноте с той интонацией, с какой обычно фиксируют показания на месте преступления. — Это должно меня успокоить или встревожить?       — И то, и другое, я полагаю, — весело отозвался Джордж.       Он как раз рассматривал огромные деревянные двери в дальнем конце зала, представляя, судя по всему, как через них торжественно войдёт невеста, когда снаружи, без всякого предупреждения, небо решило разом обрушить на Котсуолд всё скопившееся за неделю недовольство. Гром ударил так внезапно и так близко, что Пламвуд подпрыгнул на месте, уронив блокнот с расценками, а спустя ровно четыре секунды хлынул ливень — не морось, не обычный британский дождик, а нечто с явными амбициями библейского потопа.       — Аутентичная крыша, — с чувством произнёс Джордж, глядя вверх, — судя по всему, была аутентичной ещё во времена постройки амбара.       Первая капля упала Панси на макушку с почти оскорбительной точностью. Вторая — прямо в раскрытый блокнот, размазав чернила по строчке «декор: минималистичный, деревянный». Третья, четвёртая и все последующие уже слились в полноценный, устойчивый ручеёк, стекающий откуда-то из щели между потолочными балками прямо на то самое место, где секунду назад Джордж красноречиво расписывал прелести «настоящей деревенской атмосферы».       — Мистер Пламвуд, — сказала Панси голосом, в котором смешались ледяное спокойствие и едва сдерживаемая ярость, — вы же говорили, что крыша нетронутая.       — Нетронутая реставрацией! — воскликнул Пламвуд, суетливо отступая от растущей лужи. — Я не говорил, что она непротекающая!       — Это разные вещи?!       — Совершенно разные, юная леди, совершенно разные!       Пока Пламвуд метался в поисках заклинания для временного латания крыши — заклинание упорно не желало держаться дольше десяти секунд, будто крыша принципиально отказывалась сотрудничать, — Джордж схватил Панси за локоть и потянул в сторону, к небольшой двери сбоку от главного зала.       — Кладовая для инвентаря, — сказал он, распахивая дверь. — Сухо, по крайней мере теоретически. Заходи, пока тебя не смыло вместе с твоим драгоценным блокнотом.       Панси, оценив перспективу либо продолжать стоять под протекающей крышей, либо укрыться в тесном помещении наедине с Джорджем Уизли, выбрала меньшее из зол — хотя в тот момент оба варианта казались ей одинаково ужасными.       Кладовая оказалась именно тем, чем и должна была быть кладовая при банкетном зале: тесной, заставленной стопками стульев, свёрнутыми скатертями и коробками с пыльной посудой. Единственное узкое окошко под потолком пропускало серый, дождливый свет, а снаружи гром продолжал греметь с таким упорством, что сомнений не осталось ни у кого — быстро эта гроза не закончится.       — Ну, — сказал Джордж, устраиваясь на ближайшей стопке стульев с видом человека, для которого подобные обстоятельства были не катастрофой, а скорее забавным приключением, — минус одна площадка из списка.       — Минус единственная площадка, которая укладывалась в бюджет, — мрачно уточнила Панси, отжимая мокрый рукав мантии. — У меня было три запасных варианта на этот день. Ни один из них не предполагал грозу библейских масштабов.       — Значит, нужен четвёртый резервный план.       — Значит, нужна крыша, которая не разваливается от первого дождя, но, видимо, требовать подобное от волшебного мира — это чересчур.       Она села на соседнюю стопку стульев — с меньшей грацией, чем ей хотелось бы, но она дала себе скидку на мокрую мантию, — и уставилась в узкое окошко, за которым сверкнула очередная молния.       — Знаешь, — сказал Джордж после паузы, — для человека, который тратит три дня на составление таблиц, ты на удивление плохо переносишь, когда что-то идёт не по плану.       — А ты, — парировала Панси, не глядя на него, — для человека, который вообще не строит планов, на удивление спокойно относишься к тому, что весь план только что буквально утонул.       — Я не спокоен. Я просто давно понял, что паника не чинит крыши.       — Зато крыши чинит раздражение, применённое достаточно целенаправленно.       — Сомневаюсь, что у раздражения есть особое «репаро», но, если найдёшь, обязательно поделись.       Панси фыркнула — почти против воли — и наконец повернулась к нему. В полумраке кладовой, освещённой только серым светом из окошка да редкими вспышками молний за стеклом, лицо Джорджа выглядело мягче, чем обычно — без привычной ухмылки, без наигранной беспечности, просто спокойным и внимательным, отчего             Панси вдруг стало неловко продолжать смотреть на него дольше пары секунд.       — Почему ты вообще согласился на это? — спросила она, чтобы заполнить паузу чем-то, кроме неловкого молчания. — Организацию. Мать заставила, я понимаю, но ты мог бы отбиться. Ты умеешь отбиваться, когда захочешь.       Джордж помолчал, крутя в пальцах какую-то щепку, отвалившуюся от ближайшего стула.       — Джинни счастлива, — сказал он наконец, без обычной шутливой интонации. — По-настоящему, до нелепости счастлива, впервые за долгое время. И я подумал — если для этого нужно, чтобы кто-то разобрался с гирляндами и рассадкой, пусть лучше это буду я, чем какой-нибудь равнодушный организатор со стороны, которому плевать, получится у неё день мечты или нет.       Это было сказано настолько прямо, настолько без привычной защитной иронии, что Панси на мгновение не нашлась с ответом. Она смотрела на него, чувствуя, как в груди у неё что-то тёплое и совершенно незапланированное сдвигается с места.       — Это, — сказала она наконец, — неожиданно человечно с твоей стороны, Уизли.       — Не привыкай, — сказал он, тут же возвращая себе привычную ухмылку, будто испугавшись собственной искренности. — Обычно я гораздо более поверхностный.       — Замечательно, — сказала Панси. — Ненавижу, когда людям есть что скрывать за фасадом идиота.       — Эй.       — Я сказала это с любовью, — уточнила она с абсолютно невозмутимым лицом, и Джордж, вопреки себе, вопреки грозе, вопреки затопленному банкетному залу за стеной, рассмеялся — искренне, коротко, тем смехом, что вырывается неожиданно даже для самого смеющегося.       Гроза за окошком постепенно стихала, гром отдалялся, а дождь из библейского потопа превращался обратно в обычный, скучный британский дождик. Но ни Панси, ни Джордж не спешили покидать тесную кладовую, набитую стульями и пылью, — оба молча признавая про себя, хотя вслух ни за что бы в этом не сознались, что несколько минут назад между ними произошло нечто чуть более важное, чем просто вынужденное укрытие от непогоды.       — Ладно, — сказала наконец Панси, поднимаясь и отряхивая мокрую мантию с деловитостью человека, решившего сделать вид, что предыдущих пяти минут не было. — «Гроты Гринвуда» вычёркиваем. У меня в запасе есть ещё два варианта, оба с гарантированно исправной крышей.       — Как скучно, — сказал Джордж, тоже поднимаясь и отряхивая с колена пыль. — А мне начало нравиться это место. Атмосферное. Аутентичное.       — Аутентично разваливающееся.       — Придаёт характер.       — Или простуду, — отрезала Панси, толкая дверь кладовой обратно в зал, где несчастный мистер Пламвуд всё ещё безуспешно сражался с протекающей крышей. — Идём, Уизли. У нас ещё два зала на сегодня, а у меня абсолютно никакого желания провести остаток дня, промокнув насквозь.       — Как скажешь, Паркинсон, — отозвался он, следуя за ней к выходу, и, судя по голосу, всё ещё улыбался — той самой, необычно тёплой улыбкой, которую Панси, выходя под уже стихающий дождь, изо всех сил старалась не запоминать.