Танец с овцой

«Всё было в порядке. Всё очень даже в порядке», — думал Дионис в эпицентре вакханалии. Крики, вино с кровью. Всё летает вокруг, а он просто стоит с кубком вина, которое не пьянит его. Улыбка натянутая, широкая. «Ха‑ха… зачем мне пьянеть? Я и так могу устраивать…» Осмотрелся, прикрыл глаза и с лёгкой улыбкой ушёл в сторону. «Нет… это не то же самое. Чувствую себя просто психом…» Кубок упал из рук. Он прошёл мимо дуба и в следующее мгновение был в своих покоях на Олимпе. Лёг просто на пол и уставился в потолок. Вокруг — разрушенная мебель и разлитое вино. «Ещё к Ойсе не могу попасть…» — обиженно подумал про себя и закрыл глаза. Гипнос закрыл ему её сон полностью. Уже как неделю не может к ней попасть. Так он тоже приходил к ней, и она изменилась. Такая же тихая, осторожная, но когда подходил ближе, она не замирала. Просто смотрела в ответ и уходила. Она ему не говорила, к чему они готовятся, — Дионис узнал сам. «Свенья возвращается… в течение двух месяцев должен вернуться…» Провёл ладонями по лицу. Раздался нервный смех. «Она теперь не шарахается… она помнит, как ей было хорошо с ним. Для неё это было…» — он посмотрел на свою левую руку, где всё ещё были шрамы от той боли. Провёл по ним кончиками пальцев, и взгляд потемнел: «Я дал себе шанс и не могу воспользоваться. К ней не подойти, а сон закрыт. И выходить она перестала. Засыпает сразу, и всё». — И что это за красота такая? — над ним повисло лицо Гермеса, который смотрел на его руку. — Что опять? — безразлично спросил Дионис, отпуская руку. Положил её на живот, сверху — другую. Отвёл взгляд от брата. — Да ничего. Я не могу навестить брата теперь? — с усмешкой спросил он и подлетел ближе. Лёг сбоку от него, всё ещё в воздухе, опёрся щекой об руку и спокойно спросил: — И чего ты невесёлый? — Действительно, почему? — раздражённо, с нервной ухмылкой. Гермес засмеялся, почти тепло. — Ой, не делай такое лицо, я сразу вспоминаю, как ты козлёнком прятался, — повернулся на спину и, отсмеявшись, продолжал: — Ты это, прекращай печалиться. На Олимпе уже вина не осталось. Дионис не ответил, повернул голову в другую сторону. Повисло молчание, и Гермес вздохнул. — Вот правда, неужели она стоила такого? — спокойно спросил Гермес. — Чего именно? — уточнил сухо Дионис. — Твоего предупреждения и запрета, пусть и только её снов, но всё же. Дионис резко сел и начал сверлить взглядом брата. — На что ты намекаешь? — с угрозой рыкнул он Гермесу. Тот не изменился в лице. — Ни на что. Просто хочу узнать, — покосился на него. — Ладно, не злись так, малыш ты мой, — игриво протянул он и поправил венок на голове Диониса. — Я вообще с вестью, — сел, скрестив ноги, опустился на уровень Диониса: лицо к лицу, но по‑прежнему не касался земли. Словно касаться её было для него личным оскорблением. — Зевс устал пить уксус и кислое вино. Поэтому отправил, просто представь, Ириду к Гипносу. — Улыбка стала шире. — Так что у своей овечки можешь быть уже сегодня. Дионис молчал. Смотрел на брата, потом встал. Подошёл к единственному целому кувшину и отпил оттуда вина. Сжал в руках и резко швырнул в стену. — А про вино… отец не хочет мне это вернуть? — раздражённо спросил он, и снова появился хвост. — Ой, котёнок обиделся, — протянул Гермес и засмеялся. — Тебе тут милость, а он про вино. — Выпрямился, поправил складки. — Ладно, я сделал своё дело. Я ухожу. И, не прощаясь, пропал. Дионис остался один в тишине, чувствуя, как что‑то разливается в груди. Сначала подумал, что всё‑таки вино начало брать, но потом понял, что это осознание. «Стоп. Гипнос убрал запрет?..» — Дионис осмотрел комнату, махнул рукой — всё стало возвращаться на свои места. Сам подошёл к окну. Облака открыли Афины. Там — её комната. — Солнце в зените, а она спит… — хрипло прошептал себе и сглотнул. — Я… я могу. — Он улыбнулся — победно, торжественно. Мебель встала на свои места: целая, чистая. Вино налилось обратно в сосуды. Комната осталась пустой и чистой. Он вздохнул полной грудью — тот же запах цветов, но теперь добавился сладкий запах мёда и молока. Аглая сидела в траве, что‑то напевала и, кажется, вышивала. Внутри него что‑то новое сжалось; он скинул это на предвкушение, а когда начало отпускать, принял за желание и пошёл к ней. — Ойса, — ласково позвал её и сел рядом. Она обернулась, и он замер. Аглая улыбнулась — ярко, но тихо. Голубые глаза блестели. Даже кожа казалась не просто бледной, а какой‑то живой. — Вы на праздник? — с лёгкой радостью спросила его и наклонила голову чуть набок. Он сглотнул и отпустил руку, которую тянул к ней. — А… да… — и сам удивился неловкости в голосе. Присмотрелся. — Ойса, что у тебя случилось? — почти шёпотом спросил её и не мог оторвать взгляд от её улыбки. — Радость, — спокойно ответила ему. Отвела взгляд от него и опустила голову. Он проследил за её взглядом и почувствовал, как левая рука начала болеть той болью. — Нет… — хрипло прошептал себе под нос и сжал кулаки. — Ойса, нет, — посмотрел на неё. И снова вниз, и только сейчас заметил это. Аглая положила ладонь на живот. — Когда Александр приедет, мы ему расскажем. И всё будет хорошо. Дионис резко встал. Отошёл от неё, как от прокажённой. Дыхание сбилось. «Нет… нет! Почему? Почему снова…» Он чувствовал, как злость берёт верх, как мир снова дрожит. «Не улыбайся этому. Проклятье! Ойса, не улыбайся этой…» — горло сжало. Взгляд стал острым: «Она рада… она рада, потому что я…» Он снова резко оказался рядом с ней. Она напевала колыбельную. Сглотнул и, сдерживая себя, сказал: — А можно мне?.. — Потрогать? — мягко переспросила Аглая и подняла взгляд на него. — Да, можно. И от этого у него всё отозвалось болью в груди. Виду не подал. Улыбнулся, кивнул и опустил взгляд на живот. Протянул руку — ладонь дрожала, он держал себя в узде. «Убью… я убью эту мерзость… просто и легко. Это даже не заметит Олимп». — Его ладонь легла на живот. Он чувствовал тепло — не её, а той жизни, что была внутри. — Я бы хотела, чтобы это была девочка, — начала говорить Аглая. Его рука дрогнула, но он не остановился. По траве начали ползти лозы. Он старался делать это тихо. — Знаю, нужен наследник, — чуть печальнее продолжала она и положила ладонь поверх его, и тут Дионис остановился. — Но… я бы хотела дочь. Хочу быть мамой для неё. А сын… у нас ещё есть время и для него, — тише продолжала она. Дионис поднял на неё взгляд, и выражение его лица было непривычным: растерянное, напуганное и умоляющее. — Ойса… хватит… — тихо попросил он её и поймал её взгляд. В её глазах отражался не он, а Александр. Прикрыл глаза, выдохнул. Он не знал, что сказать. Всё застряло внутри. Он убрал руку и встал. Развернулся и начал уходить. «Мерзкие люди… рады такой…» Сжал кулак левой руки. «Плевать… овец много». И уже оказался у себя. Упал на ложе и не понимал, отчего внутри так пусто и больно.