Тропа сквозь степь

Колеса фургона стонали так, словно дерево вот-вот сдастся под напором воды. Река Вердигрис, обычно ленивая и мелкая, после трех дней гроз превратилась в бурлящий желтый поток, несущий с корнем вырванный ивняк и комья жирной береговой глины. Воздух между берегами сделался тяжелым, пахнущим мокрой конской шерстью и речной тиной. Восемнадцатилетняя Кэтрин стояла у заднего борта, намертво вцепившись пальцами в мокрый брезент. Ситцевые рукава её платья до локтей потемнели от брызг. Внутри фургона, среди перевернутых ящиков с мукой и связанных тюфяков, Ма прижимала к себе бледных Мэри и Лору. Кэтти не оборачивалась на них, её взгляд был прикован к передней оси. Па стоял на козлах, рванув поводья на себя так, что сухожилия на его шее натянулись, как струны. Лошади испуганно храпели, оскальзываясь на невидимых донных камнях, и фургон начало медленно разворачивать по течению. Кэтти чувствовала, как внутри всё сжимается от страха. На мгновение ей захотелось закрыть глаза и спрятаться за спину Ма, но она заставила себя остаться на месте — Левее! Закладывайте левее, там яма! — сквозь грохот переката прорвался чужой, сиплый крик. Мужчина, появившийся на противоположном берегу всего пару минут назад, уже был по пояс в воде. На нем не было куртки, тяжелые сапоги тянули его ко дну, но он упрямо пробирался к бьющейся в панике паре лошадей. Незнакомец перехватил уздцы коренной кобылы, его ладонь жестко легла на храп животного, помогая выровнять ход телеги. Па выдохнул, налегая на рычаг и подгоняя коней вперед, к спасительному пологому склону. В ту самую секунду, когда передние колеса наконец нащупали твердый подъем, фургон ощутимо качнулся на бок. Из-под днища раздался короткий, захлебывающийся визг. — Джек! — истошно закричала Лора, высунув голову из-под брезента. Кэтти резко перегнулась через борт. В паре футов от нее, в пене и водоворотах, мелькнула мокрая черная морда их старого пса. Джек отчаянно перебирал лапами, его круглые преданные глаза на мгновение встретились со взглядом Кэтти. Девушка вытянула руку вниз, до боли потянулась всем телом, её пальцы скатились по мокрой шерсти на загривке пса, но удержать его не смогли. Речной поток оказался сильнее — он подхватил собаку и с пугающей скоростью утащил за крутой изгиб русла. — Джек… — прошептала Кэтти, оставаясь висеть на борту. Рука её так и осталась протянутой над пустой, бурлящей водой. Когда фургон наконец выкатился на ровную траву Канзаса, тишина показалась оглушительной. Лора забилась в самый дальний угол телеги, уткнувшись лицом в свернутый ковер, и её плечи мелко дрожали. Мэри тихо собирала рассыпавшиеся по полу ложки. Незнакомец, спасший их на переправе, тяжело дышал, стоя у колеса. Вода ручьями стекала с его промокшей шляпы на суконный жилет. Он осмотрел Па, скользнул взглядом по бледной Ма и вытащил из кармана небольшую кожаную сумку — удивительно сухую для того, кто только что вышел из реки. — Лошадей оботрите полынью, не то застудите, — негромко сказал он. Голос у него был спокойный, привыкший к приказам. — И девочкам дайте горячего чаю. Слава Богу, все целы. — Мы обязаны вам жизнью, сэр, — Па протянул ему руку, его ладонь была покрыта свежими мозолями от канатов. — Я Чарльз Инглс. — Доктор Танн,— коротко представился мужчина, отвечая на рукопожатие. — Из торгового поста в пяти милях отсюда. Если понадобится помощь — ищите меня там. Он кивнул, посчитав свой долг выполненным, взвалил на плечо мокрое седло, оставленное на берегу, и зашагал к своему коню, привязанному к одинокому тополю. Кэтти проводила его взглядом, а затем медленно опустилась на траву. Земля под ней казалась чужой и слишком неподвижной после речной круговерти. Она посмотрела на свои ладони, испачканные речным илом, и сжала их в кулаки. Прерия простиралась вокруг них на сотни миль — зеленая, колышущаяся, равнодушная к тому, что они только что потеряли часть своего дома. Обустройство на новом месте началось с тяжелого, изнурительного труда. Отец не давал себе времени на тоску. Его топор стучал от рассвета до заката, выбивая из свежих бревен белую, пахучую щепу. Земля Канзаса казалась бескрайней, зеленой и совершенно пустой, но эта пустота давила. Вечерами у костра Лора сидела, обняв колени, и отказывалась от любимых кукурузных лепешек, которые пекла Ма. Мэри усердно читала Библию при свете углей, а Кэтти часами всматривалась в колышущееся море травы за чертой лагеря. Ей все казалось, что из темноты вот-вот донесется знакомый лай, но прерия лишь шуршала стеблями под порывами ветра. Каждый раз, когда мать звала её молиться перед сном, Кэтти покорно склоняла голову, но мысли её были далеко. Она злилась на Бога за Джека, и от этой потаенной злости ей самой становилось стыдно перед матерью. На третий день, когда запасы соли и муки подошли к концу, отец запряг лошадей. Для будущего дома еще нужно было привезти гвозди, а для семьи закупиться впрок едой  — Кэтти, поедешь со мной, — сказал отец, накидывая куртку. — Маме нужно помочь выбрать ситец, а у меня в этих тканях глаза разбегаются. Торговый пост оказался приземистым бревенчатым зданием с низкими потолками, где пахло махоркой, сыром, керосином и соленой рыбой. На полках теснились коробки с обувью, топоры, бочонки с порохом и рулоны пестрых тканей. Для Кэтти, которая последние недели видела только небо и траву, этот полумрак, наполненный вещами, показался тесным и странным. Пока отец отсчитывал монеты за гвозди у прилавка, Кэтти подошла к углу, где стояли рулоны материи. Рядом за конторским столом сидела плотная женщина в строгом темном платье и глухом чепце. Её пальцы быстро перебирали пуговицы в жестяной банке. Она подняла глаза на Кэтти, осмотрела её простое, слегка потрепанное дорогой платье и перевела взгляд на Чарльза. — Вы те самые Инглсы, что встали у ручья? — спросила женщина. Голос её был сухим, как прошлогодняя трава. — Да, мэм, — ответила Кэтти, касаясь пальцами плотного синего сукна. — Мой отец строит там дом. Женщина отложила банку с пуговицами и подалась вперед, опершись локтями о стол. Её глаза за стеклами круглых очков сузились. — Передайте вашей матери, милочка, чтобы она не спускала с вас глаз. И младших девчонок одних в траву не пускала. На прошлой неделе дикари из племени осейджей угнали трех лошадей у Миллеров, что живут к югу отсюда. Они ходят здесь как хозяева. Белая женщина в этих краях — легкая добыча, если рядом нет мужчины с карабином. Поняла меня? Кэтти замерла, её палец остался на грубой ткани. Слова женщины прозвучали как угроза, но в них не было страха — скорее, привычная, пугающая обыденность здешних мест.  — Мой отец умеет обращаться с ружьем, — тихо, но отчетливо произнесла Кэтти, глядя женщине прямо в глаза. — Ружье не всегда успеваешь снять с крюка, — отрезала та и снова взялась за свои пуговицы. — Прерия большая, у нее ушей много, а совести нет. Помни об этом, девочка. Когда они возвращались обратно, солнце уже клонилось к закату, окрашивая холмы в грязно-розовый цвет. Отец молча правил лошадьми, насвистывая какой-то мотив, а Кэтти сидела рядом, глядя на то, как высокие стебли травы бьют по деревянным спицам колес. Предупреждение лавочницы сидело в её голове тяжелым осколком. Она уважала родителей и ценила их заботу, но внутри неё, вопреки страху, зрело странное, упрямое нетерпение. Этот дикий край пугал её, но вместе с тем манил своей опасной, непокорной свободой. Солнце в прерии не заходило — оно медленно тонуло в траве, заливая холмы густым, как патока, янтарным светом. Кэтти сидела на подножке фургона, держа на коленях тяжелое полотно будущей скатерти. Ма настаивала, чтобы углы были украшены аккуратной белой вышивкой — «французскими узелками», которым её саму когда-то учила бабушка. Иголка со скрипом протыкала плотную ткань. Кэтти старалась держать стежки ровными, один к одному, как у Мэри, но её взгляд то и дело уплывал мимо пялец — туда, где над колышущимися зелеными волнами кружили крупные степные ястребы. — Кэтти, нитка петляет, — мягко заметила Мэри, не поднимая глаз от своего шитья. Её пальцы двигались с той естественной, умиротворяющей легкостью, какая бывает только у людей, искренне любящих домашний покой. — Если затянешь слишком сильно, полотно перекосит. — Да, я вижу, — Кэтти вздохнула, аккуратно поддевая кончиком иглы запутавшуюся хлопковую прядь. Ей по-настоящему нравились эти тихие предвечерние часы, когда от костра тянуло сладковатым дымком, а Ма внутри палатки тихо напевала псалом, перебирая сухую фасоль. В этой предсказуемости была безопасность, которую Кэтти ценила сильнее, чем готова была признать сама себе. И все же, когда игла в очередной раз колола палец, ей казалось, что стены их маленького строящегося мира подступают слишком близко. — Кэтти! Кэтти, иди сюда скорее! — из-за телеги выскочила Лора. Её капор съехал набок, завязавшись узлом под самым ухом, а чулки были по колено испачканы серой речной глиной. В руках она бережно сжимала крупную, пахнущую речной сыростью ракушку. — Посмотри, что мы с Па нашли у дальнего переката! Если прижать к уху, она шумит так, будто река до сих пор внутри! Кэтти отложила шитье на доски и улыбнулась. Лора была как лакмусовая бумажка — её восторг перед прерией был чистым, не отравленным никакими «но». — Ну-ка, дай послушать, — Кэтти поднялась, оправляя юбку, и присела перед сестрой на корточки. Лора протянула ей свою добычу, тяжело и часто дыша от долгого бега. Ракушка действительно гудела — глухо, мерно. Кэтти посмотрела в круглые, сияющие глаза Лоры, а потом оглянулась на ручей, скрытый густым ивняком. Там, за этой зеленой стеной, земля казалась бесконечной и ничьей. — Пойдем, отмоем её, — Кэтти подмигнула сестре, перехватывая ракушку. — И капор твой перевяжем, пока Ма не увидела эти чулки. Они бежали к ручью вместе, наперегонки, поднимая тучи мелкой серой пыли и смеясь так громко, что испуганная пичуга взвилась из травы прямо у них из-под ног. Лора, маленькая и легкая, летела вперед, раскинув руки, словно пыталась обнять весь этот простор. Кэтти бежала следом, поднимая подол своего тяжелого платья, чувствуя, как ветер срывает с её волос гребень, путая кудри. В эти мгновения, когда тяжелая скатерть оставалась позади, а под ногами хрустели сухие стебли полыни, Кэтти казалось, что она растворяется в этом воздухе. Это была чистая, пьянящая свобода — без обязанностей, без завтрашнего дня, без страха перед тем, что скажет городское общество. Но едва они сбежали к прохладной кромке воды, Кэтти резко затормозила. Смятый подол платья, мокрые туфли… На правах старшей она тут же напустила на себя строгость, натягивая привычную маску послушной дочери. — Лора, стой. Садись на камень, будем чистить чулки. Если Ма увидит, нам обеим попадет за то, что я за тобой не усмотрела. Лора послушно шлепнулась на плоский валун, болтая ногами в воде. — Кэтти, а ты боишься индейцев?  Кэтрин замерла с мокрым пучком травы в руках, которым пыталась оттереть глину с ткани. Она вспомнила сухой голос пожилой лавочницы и ее предостережение. — Па сказал, что они не тронут нас, если мы не тронем их, — тихо ответила Кэтти, выжимая ткань. — Земля большая. Всем места хватит. Но, вглядываясь в густые тени на противоположном берегу ручья, она поймала себя на странной, пугающей мысли: ей было не столько страшно, сколько безумно любопытно. Прерия пока не явила им своего истинного лица — она была тихой, жаркой и загадочной, словно дремала, позволяя чужакам забивать первые гвозди в свои холмы. Она поднялась, сполоснула руки в ледяной воде и повернулась, чтобы помочь Лоре обуться, как вдруг младшая сестра резко подалась вперед, указывая пальцем на переплетение выбеленных водой коряг чуть ниже по течению. — Кэтти, смотри! Там что-то застряло в камышах! Среди сырого речного мусора лежала небольшая кукла. Она была совсем не похожа на Шарлотту — тряпичную любимицу самой Лоры, которую ей когда-то сшила Ма. Эта кукла была сделана из грубо выделанной оленьей кожи. Вместо волос у неё были привязаны тонкие полоски темного меха, а лицо было искусно вышито мелкими разноцветными бусинами. Кожа на одном боку игрушки была немного порвана, из шва торчала потемневшая сухая трава, а подол крошечного кожаного платьица был испачкан речным илом. Игрушка явно долго пролежала в воде, пока её не прибило течением к берегу. — Лора, не трогай, — Кэтти невольно оглянулась на холм, чувствуя, как по спине пробежал легкий холодок. — Это индейская вещь. Дикари оставили её. Вдруг они рядом? — Она не дикая, она просто потерялась! — упрямо ответила Лора, бережно поднимая мокрую кожаную куклу из грязи и прижимая её к своей хлопковой блузке. Её глаза округлились, в них светилась отчаянная жалость. — Посмотри, Кэтти, у неё вышиты глаза. Ей, наверное, было очень холодно в реке. Можно мне взять её домой? Пожалуйста! Я её отмою, Ма поможет зашить бок… Кэтти осторожно взяла куклу из рук сестры. Игрушка была тяжелой от влаги, от неё отчетливо пахло речной сыростью, костровым дымом и каким-то незнакомым, сладковатым горьким маслом. Пальцы Кэтти медленно провели по аккуратным стежкам на кожаном личике. Кто-то — какая-то индейская мать — сидел у своего костра и так же бережно вышивал эти глаза для своего ребенка, как Ма вышивала французские узелки на их скатерти. Внутри Кэтти шевельнулось странное, щемящее чувство. Эта вещь была осязаемым доказательством того, что прерия вокруг них не пуста. На правах старшей Кэтти попыталась вернуть лицу строгость, хотя её собственное сердце забилось чуть быстрее: — Ладно, Лора. Возьми. Но заверни в фартук и пока не показывай Ма, чтобы не пугать её. Сначала мы её хорошенько отмоем дома. Лора просияла, послушно пряча мокрую куклу в складках ткани. Они повернули обратно к лагерю, но Кэтти то и дело оглядывалась на противоположный берег ручья. Трава там стояла неподвижно, желтая от солнца, но девушке вдруг показалось, что за каждым изгибом холма за ними кто-то внимательно наблюдает. Прерия пока не явила им своего истинного лица — она была тихой, жаркой и загадочной, словно дремала, позволяя чужакам забивать первые гвозди в свои холмы.