Тропа сквозь степь

Джон Эдвардс появился в их лагере на исходе недели, когда Па в одиночку пытался поднять тяжелое продольное бревно для потолочного перекрытия. Лицо отца было багровым от напряжения, сухожилия на руках натянулись, а дерево упрямо скользило по направляющим слегам. Из травы ветеран вышел молча. На нем была все та же выцветшая армейская шляпа из Теннесси, а серые глаза казались неподвижными, выжженными изнутри старым горем. Он не стал тратить время на приветствия. Просто подошел, подставил свое широкое, чуть сутулое плечо под проседающий край бревна и глухо скомандовал: — На три, приятель. Раз… два… три. Дерево с тяжелым стуком встало в пазы. Па глубоко, со свистом выдохнул, вытирая рукавом пот со лба, и удивленно посмотрел на соседа. Джон Эдвардс лишь молча кивнул, поправляя шляпу, и потянулся к следующему бревну. Они работали вместе до самой темноты. Эдвардс двигался тяжело, методично, словно пытался заглушить физической усталостью какие-то свои внутренние шорохи. Но когда Лора, крутившаяся рядом, без тени страха протянула ему жестяную кружку с колодезной водой, ветеран замер. Его огрубевшие, покрытые шрамами пальцы заметно задрожали, принимая металл, а на суровом лице впервые за все время промелькнуло подобие мягкой, растерянной улыбки. Искренность Па и это детское, безоговорочное доверие девочек словно привязали его к земле, вытягивая из той глубокой затворнической тьмы, в которой он жил за оврагом. К субботнему вечеру дом обрел четкие очертания. Па развел большой костер, празднуя окончание тяжелого этапа. Мистер Эдвардс, расщедрившись, достал из кармана куртки старую, потертую губную гармошку. Ее прыгучие, резкие звуки полетели над ночной равниной. Па подхватил Ма за талию, и они, смеясь, закружились в нехитром танце у огня. Мэри и Лора хлопали в ладоши, сидя на бревне, а Кэтти устроилась чуть поодаль, подперев подбородок рукой. Искры взлетали в черное небо, растворяясь среди звезд, и Кэтти чувствовала, как внутри нее укладывается теплое, мирное спокойствие. Все шло своим чередом. Мир был правильным. Но Джон Эдвардс старался держаться подальше от костра, в густой тени телеги. Кэтти заметила, как он то и дело оглядывается, словно проверяя, не смотрит ли кто, а затем быстро прикладывается к тяжелой оплетенной бутыли, которую прятал во внутреннем кармане куртки. Его движения были лихорадочными — он пытался заглушить кошмары, которые всегда приходили к нему вместе с ночной тишиной. Ма, собиравшая чистую посуду у края лагеря, тоже заметила эти частые визиты соседа во тьму и его изменившийся, тяжелый взгляд. Когда Па увел девочек чуть дальше, чтобы показать им, как искры собираются в созвездия, Ма тихо, но решительно шагнула вслед за Эдвардсом в тень поваленного дуба. Они остались один на один, скрытые от костра высокой стеной травы. Эдвардс как раз закручивал деревянную пробку, когда перед ним выросла тонкая фигура в светлом чепце. — Мистер Эдвардс, — голос Ма прозвучал тихо, но в нем была пугающая, холодная твердость. — В моем доме и на моей земле этого не будет. Я глубоко благодарна вам за помощь, за каждое поднятое бревно, но я не позволю этому находиться рядом с моими детьми. Джон Эдвардс замер, его огрубевшие пальцы судорожно сжали горлышко бутыли под курткой. В его серых глазах промелькнула глубокая, горькая обида. — Вы судите меня, миссис Инглс? — глухо спросил он, и его южный выговор стал совсем тихим. — Вы не знаете, каково это — засыпать и видеть огонь Теннесси каждую ночь. Лишь эта бутылка заставляет призраков замолчать. — Я знаю, что такое разрушение, мистер Эдвардс, — твердо ответила Ма, глядя ветерану прямо в глаза, и её голос на мгновение дрогнул от старой, глубоко запрятанной боли. — Мой отец…– она вдруг осеклась, словно проглатывая ком непролитых слез– Это случилось на корабле, когда его капитан, натрескавшись этого яда, потерял управление в шторм. Корабль пошел ко дну, и мой отец остался там, в ледяной воде, из-за чужой слабости. Алкоголь не изгоняет призраков, мистер Эдвардс. Он превращает людей в чудовищ и стирает человеческий облик. Я строю этот дом в чистоте. Если вы не можете принять правила нашей семьи, то… —Я обещаю что с вашей семьей ничего не случится, – опередил ее Эдвардс  — Капитан обещал матери тоже самое Джон медленно выпрямился, натягивая армейскую шляпу ниже на глаза. Недавнее тепло сошло с его лица, вернув ему прежнюю маску замкнутости и одиночества. Мир, который он на мгновение отыскал у этого костра, снова вытолкнул его наружу. — Что ж, миссис Инглс, — тихо, со всей своей южной вежливостью произнес он, стараясь, чтобы его голос не долетел до Чарльза. — Видать, я засиделся там, где мне не рады. Кэтти смотрела вслед уходящему соседу, чья высокая фигура быстро растворялась в высокой ночной траве. Он вернулся к костру на пару минут, спокойно пожал руку Па, вежливо кивнул Ма, словно между ними ничего не произошло, и неторопливо пошел к своему оврагу. Никто из семьи, кроме самой Ма, так и не услышал этого тихого разговора в тени поваленного дуба. Праздник завершился мирно, и девочки легли спать с полной уверенностью, что завтра стройка продолжится. Но на утро мистер Эдвардс не пришел. Па долго всматривался в колышущуюся даль прерии, ожидая увидеть знакомую синюю армейскую шляпу, но холмы оставались пустыми. Ма молча хлопотала у печи, пряча глаза, а Па лишь тяжело вздыхал, в одиночку принимаясь за укладку бревен. Лора весь день грустно сидела на пороге, подперев щеку ладошкой, и Кэтти, глядя на сестру, чувствовала, как внутри неё оседает глухая, тяжелая недосказанность. Порядок в их строящемся доме был сохранен, но прерия за его стенами снова стала казаться чужой и пугающе безмолвной. Августовский зной улегся, оставив после себя прохладные, пахнущие сухой землей ночи. Семья все еще жила под натянутым брезентом просторного парусинового навеса возле фургона. Дом стоял недостроенным - Па успел отчасти возвести бревенчатые стены, и над этой пустой деревянной коробкой всё еще чернело огромное ночное небо с россыпью крупных степных звезд. Работы впереди было много, но новость, которую Ма шепотом сообщила Па за ужином несколько дней назад, изменила привычный ритм их жизни: семья ждала ребенка. В воздухе, неосязаемо, но отчетливо, повисло всеобщее, тихое ожидание мальчика. Па чаще обычного улыбался, оглядывая свои стены недостроенного жилища, и Кэтти замечала, как эта радость согревает его уставшее лицо. Но в углу палатки, где обычно звенел смех Лоры, теперь было тихо. Непоседливая  сестра стала нелюдимой, подолгу сидела на пороге навеса, уставившись в одну точку, и упрямо отказывалась от разговоров. — Кэтти, иди сюда, — Лора тихо дернула старшую сестру за рукав, когда Ма и Мэри занялись стиркой у ручья. Они прошли за загон, туда, где прерию рассекала глубокая, едва заметная в высокой траве колея. Это не была дорога белых людей — земля здесь была утоптана веками, ровно и жестко. — Смотри, — Лора указала маленьким пальцем на темную полосу уходящей к горизонту земли. — Мистер Эдвардс перед тем, как уйти, показал мне её. Он сказал, что это тропа, по которой осейджи уходят на свою большую охоту. И еще он сказал… если он когда-нибудь уйдет совсем, значит, он просто пошел по этой тропе и больше не вернулся. Лора шмыгнула носом, переводя на Кэтти полные затаенной грусти глаза. В её детском голосе проскользнула глухая, взрослая тоска. — Как думаешь, если я тоже уйду по этой тропе за мистером Эдвардсом, Па сильно рассердится? Или он даже не сразу заметит?  Кэтти медленно опустилась перед сестрой на колени прямо в сухую траву, не заботясь о подоле платья. Она бережно взяла Лору за маленькие, огрубевшие от прерийной пыли ладошки и согрела их в своих руках. Сердце Кэтти болезненно сжалось. В этих неловких детских словах и в том, как Лора прятала взгляд, сквозила такая явная, скрываемое одиночество, что Кэтти едва не расплакалась. Лора никогда не призналась бы в своей истинной обиде вслух — её упрямая гордость, так похожая на отцовскую, не позволила бы ей разрыдаться и потребовать внимания. Но её тихое, колючее поведение было понятнее любых признаний. Все в семье понимали, что она глубоко тоскует по ушедшему другу, но Лора упрямо пыталась носить эту грусть в себе. Кэтти притянула сестру к себе, крепко и ласково обняв её за плечи, и уткнулась носом в её растрепанные волосы, пахнущие солнцем. — Посмотри на меня, — очень тихо, самым мягким своим голосом произнесла Кэтти, чуть отстранившись и заглядывая ей в глаза. — Если ты уйдешь, эта прерия станет для Па совсем пустой. Ему не нужны будут эти стены, не нужен будет этот дом, если в нем не будет звучать твой смех. Каждое утро он просыпается и смотрит на тебя так, словно ты — самое лучшее, что он создал в своей жизни.  Лора ничего не ответила, лишь упрямо шмыгнула носом и крепко, на долю секунды, прижалась лицом к плечу Кэтти. Затем она вырвалась и побежала обратно к навесу, но её шаги стали чуть легче. Па уехал в Эндепенденс еще до рассвета. Ему нужно было найти надежного помощника, чтобы закончить стройку до первых осенних холодов. Но день догорел, сумерки густыми чернилами залили холмы, а стук колес его телеги так и не донесся со стороны города. В прерии ночь наступала внезапно, принося с собой пугающую, глухую тишину. Ближе к полудню в лагерь заезжала миссис Джемма Джеймс — худая, подтянутая женщина, державшаяся со столичной статью. Несмотря на свою хрупкую фигуру, она уверенно правила легкой повозкой. Она привезла для Инглсов свежий, еще теплый ягодный пирог и долго беседовала с Ма у брезентового навеса, пока Кэтти разносила воду. — Не переживайте, Кэролайн , — негромко, с приветливой улыбкой говорила Джемма, поправляя кружевной воротник на своем строгом платье. — Мой Эли знает всех работящих парней в округе. У меня есть на примете отличный юноша, сильный и скромный. Он поможет вашему Чарльзу со стройкой быстрее, чем вы успеете дошить шторы. Но теперь, ночью, эти утешения казались далекими. Па не вернулся.  Палаточный лагерь погрузился в тревожный сон. Керосиновая лампа была потушена, и только бледный лунный свет просачивался сквозь парусину, выхватывая силуэты спящих Мэри и Ма. Кэтти долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому вздоху ветра, пока усталость всё же не взяла вверх, утянув её в чуткую полудрему. Глубокой ночью из оврага за ручьем донесся заунывный, леденящий душу рык. Одинокий волк выл долго, утробно. Этот звук заставил Лору резко вскочить на своем тюфяке. Сквозь сон этот далекий, протяжный хрип показался ей до боли знакомым — в детском воображении мгновенно вспыхнула надежда, что это их потерянный Джек наконец отыскал дорогу домой и зовет её из темноты. Пока все остальные спали, убаюканные обманчивой тишиной прерии, девочка бесшумно поднялась. Не издав ни звука, Лора юркнула под брезент, выскользнула из палатки и мгновенно растворилась в высокой ночной траве. Увлеченная призрачным зовом, она ушла далеко в глубь степи, оказавшись у самого края мрачной, глухой лесной опушки. Но вместо верной черной морды Джека из черной пустоты под деревьями прямо на нее вымахнула огромная серая тень. Лора замерла. В одно мгновение мир вокруг неё сузился до размеров этих горящих желтых глаз. Ноги словно налились свинцом и вросли в сырую траву, а воздух застрял в груди холодным комком — она не могла ни закричать, ни сделать шаг назад. Волк припал к земле в паре футов от неё, обнажая длинные, острые клыки, и от его утробного, тяжелого рычания земля под босыми ногами девочки, казалось, мелко задрожала. Лора чувствовала исходящий от зверя запах сырого мяса и дикой шерсти. Страх был таким плотным, что сковал по рукам и ногам, лишая всякой надежды на спасение. Она осталась один на один с этой пугающей смертью, понимая, насколько она мала и беззащитна перед бескрайней, жестокой прерией. Вдруг над её головой оглушительно, раскатисто громыхнуло. Тяжелая пуля взрыла землю прямо рядом с волком, подняв тучу пыли. Ма, успевшая добежать до опушки, тяжело дышала, крепко сжимая в руках дымящееся отцовское ружье. В прерии повисла оглушительная мертвая тишина. Волк не шевелился. Он замер на месте, ослепленный вспышкой, уставившись на тяжело дышащую женщину со стволом в руках. Лора видела, как силуэт зверя застыл каменным изваянием в серебряном лунном свете. Несколько секунд никто не смел сделать и вздоха. Наконец Ма, собрав всю свою волю, яростно и громко закричала на хищника. Этот резкий женский крик разрушил оцепенение: волк испуганно взвизгнул, крутанулся на месте и в мгновение ока растворился в черной глубине леса. Ма подошла ближе и крепко, молча прижала дрожащую Лору к себе. Всю эту долгую, бесконечную ночь Ма провела на улице возле палатки. Она сидела у огня, положив заряженное ружье на колени, и её бдительный взгляд ни разу не сомкнулся, охраняя покой дочерей от голодной темноты фронтира. Телега Па заскрипела на подъеме к холму, когда солнце только показало свой первый луч из-за горизонта. Отец выпрыгнул с козел еще на ходу, его лицо было бледным от усталости и вины за то, что пришлось заночевать в дороге из-за сломавшейся оси. — Кэролайн!— громко спросил он, подбегая к лагерю и виновато заглядывая под навес где сидела уставшая Ма с ружьем на коленях. Из её глаз ушел прежний мягкий свет, уступив место глухой, изнуряющей злости. Она подняла на него тяжелый взгляд и холодно спросила: — Где ты был, Чарльз? — Пришлось задержаться в городе до темноты, — Па виновато опустил плечи, стискивая в руках свои дорожные перчатки. — С осью беда, пришлось остаться там на ночь Из парусинового полога неторопливо вышла Мэри. Она аккуратно поправила свой чистый фартук, сложила руки на поясе и, посмотрев на отца, произнесла с едва уловимым, тонким ехидством в голосе: — Па… А Лору ночью чуть не съел волк. Чарльз замер, бледнея на глазах, и перевел взгляд с рассерженной Ма на Кэтти, которая продолжала крепко прижимать к себе притихшую младшую сестру. В этот момент прерия снова напомнила им, что их стоянка — лишь хрупкая скорлупка посреди дикого океана. Ближе к полудню, когда страсти улеглись, а Па осматривал периметр загона, землю сотряс глухой, мерный гул. Это не был гром. Это был тяжелый, слитный топот сотен копыт. Кэтти вышла из-под брезента и замерла, прикрывая глаза ладонью от слепящего полуденного солнца. Через их участок, прямо по старой индейской тропе, двигался огромный караван осейджей, возвращавшихся с охоты. Всадники проезжали мимо палатки длинной вереницей. Лица и плечи многих были густо покрыты ритуальной охрой и белой глиной. Мужчины сидели на неоседланных конях прямо и неподвижно. Кое-кто из проезжавших воинов смотрел на палаточный лагерь и бревенчатые стены с глубоким, неприкрытым презрением; другие переводили тяжелые взгляды спокойно и равнодушно, словно Инглсы были лишь сухой травой у дороги. Среди сотен чужих раскрашенных лиц Кэтти заметила молодого парня, ехавшего чуть в стороне от вождей. Его темные глаза были обведены густой черной сажей, что делало взгляд пугающе пронзительным. Широкую бронзовую грудь всадника закрывал нагрудник из длинных белых костей, скрепленных полосками сыромятной кожи. В его осанке сквозила дикая, суровая грация, выделявшая его среди остальной вереницы. Наездник не останавливался и не замедлял ход своего коня, продолжая мерно двигаться вместе с общим потоком. Но, проезжая мимо Кэтти, он просто повернул голову и посмотрел на неё снизу вверх. Этот долгий, пристальный взгляд задержался на лице девушки всего на несколько мгновений, после чего юноша спокойно отвел глаза и поехал дальше. Вскоре караван скрылся за горизонтом. Степной ветер быстро разметал поднятую копытами серую пыль, унося с собой горький запах полыни и костровой гари. Обещанный миссис Джеймс помощник приехал на исходе недели, когда Па в одиночку пытался обтесать тяжелые потолочные балки. Юношу звали Адам Скотт. Это был совсем молодой, угловатый парень, чьи руки еще не знали настоящей плотницкой работы. Он держал топор неуверенно, и Па пришлось потратить немало времени, чтобы показать ему, как правильно снимать фаску и укладывать венцы, чтобы углы недостроенного дома не сквозили. Адам ловил каждое слово Чарльза, усердно кивал и старался изо всех сил, так что бревенчатый остов с каждым часом заметно рос вверх.Однако Кэтти быстро заметила, что взгляд молодого ученика то и дело уплывает в её сторону. Стоило ей выйти из палатки с ведрами или сесть у костра с шитьем, Адам мгновенно терялся, ронял инструмент, поправлял свои черные волосы и подолгу засматривался на неё с робким, мальчишеским восхищением. Кэтти это внимание не раздражало, но и не грело. Когда Адам, подгадав момент у ручья, вежливо подал ей упавшую коромысловую щепу и попытался завязать робкий разговор, Кэтти лишь спокойно приняла её, одарив его вежливой, но прохладной, чисто дружеской улыбкой. Вся её правильная, воспитанная по строгим правилам натура противилась любым случайным чувствам, и Кэтти искренне пыталась заставить себя думать о простых, понятных вещах. Но вопреки всем стараниям, тот недавний, мимолетный взгляд незнакомого всадника из каравана — пугающий, обведенный сажей — тяжелым осадком осел где-то глубоко внутри. Кэтти злилась на себя за эти неуместные мысли о дикаре, считая их неправильными и постыдными, но прерия словно продолжала шептать ей о чем-то чужом и неизведанном. Настоящая буря разразилась в лагере в тот же вечер, когда Па вернулся из очередной поездки по окрестностям. Он несколько дней подряд объезжал прерию и соседние овраги, пытаясь отыскать уехавшего Джона Эдвардса, но его поиски не увенчались успехом — хижина ветерана была пуста, а следы вели лишь в глухую степь. Наступило тяжелое, удушливое молчание, когда за ужином Па, уставший и мрачный, опустил голову на руки. Ма прятала глаза, и Па, мгновенно всё поняв по её побелевшему лицу, потребовал правды.Когда Чарльз узнал, что именно Ма тайно прогнала ветерана из-за его скрытой бутылки, между родителями вспыхнул самый жестокий скандал, который Кэтти когда-либо слышала. Па впервые кричал на Ма, и его голос дрожал от глубокой, искренней ярости. — Он потерял всю свою семью в огне Теннесси, Кэролайн! — Па в гневе ударил кулаком по столу так, что жестяные кружки звякнули. — Он прошел сквозь сущий ад на этой проклятой войне! Да, его подкосило, да, он пытается заглушить это как умеет! Но он пришел сюда и протянул нам руку помощи, когда я надрывал жилы! А ты судила его своей праведностью и вынудила уехать, словно собаку! Ма стояла бледная, поджав губы, упрямо защищая свою христианскую чистоту, но Кэтти видела, как в глазах отца горит глубокая обида за израненную душу друга. Раздор в семье лег на лагерь тяжелым, душным грузом. На следующий день прерия неожиданно вернула им старую потерю. Лора и Кэтти собирали дикую ежевику у дальнего переката ручья, когда из зарослей камыша послышался слабый, хриплый скулёж. Кэтти испуганно замерла, вспомнив волка, но Лора, не слушая криков сестры, бросилась вперед. Через минуту она уже сидела в грязи, обнимая грязного, исхудавшего, с порванным ухом, но живого Джека. Пес чудом выкарабкался из бурлящей реки в паре миль ниже по течению и все эти дни упрямо шел по следу фургона. Возвращение собаки на мгновение вернуло в лагерь радость, но тишина между Па и Ма оставалась звенящей.Вечером того же дня Лора взяла ту самую индейскую куклу, которую они отмыли и починили вместе с Кэтти, и отправилась к ручью. Старшая сестра незаметно пошла следом, чувствуя, что после каравана прерия стала слишком неспокойной. У самой воды Лора столкнулась с маленькой индейской девочкой, которая была едва ли старше самой девочки. Та сидела на корточках, рассматривая следы птиц на песке, но едва заметив Лору, резко вскочила. Её черные глаза уставились на куклу в руках Лоры, и лицо малышки мгновенно насупилось от горькой обиды. — Это моё! — сердито выкрикнула девочка на ломаном, но вполне понятном английском, делая шаг вперед и выставляя ладошку. — Ты взяла моё! Отдай! Она уже потянулась к игрушке, готовая вырвать её силой, когда из густых зарослей ивняка, мягко ступая копытами по песку, показалась крупная белая лошадь. На ней сидел высокий, суровый индеец с луком за плечами. Малышка тут же обернулась к нему и взволнованно заговорила на своем родном гортанном языке. Её речь лилась быстро и певуче, она то и дело указывала пальцем на Лору и отчаянно жаловалась отцу, что её любимую вещь забрали чужаки. Лора, вместо того чтобы испугаться сурового воина или спрятаться за спину подошедшей Кэтти, сделала шаг вперед. На её лице сияла чистая, искренняя детская радость. Она обеими руками протянула кожаную игрушку девочке — Привет! Я Лора, — звонко и дружелюбно сказала она, широко улыбаясь. — Не сердись, я не крала её. Я нашла её в реке, она совсем промокла и запуталась в корягах. Мы с Кэтти отмыли её и зашили бок. Посмотри, я починила её для тебя! Теперь она как новая! Всадник внимательно выслушал Лору. Его тяжелый, проницательный взгляд скользнул по протянутой кукле с аккуратными новыми стежками, затем перевелся на замершую неподалеку Кэтти. Суровость в его глазах слегка смягчилась. Он не стал слезать с лошади, но чуть наклонился вперед, положил ладонь на гриву коня и тихо, веско произнес несколько слов на языке своего племени, успокаивая дочь и объясняя, что белые девочки пришли с миром. Малышка удивленно моргнула, переводя взгляд с отца на Лору. Индеец посмотрел на них обеих сверху вниз и на английском негромко приказал дочери: — Скажи спасибо. Девочка бережно, словно величайщее сокровище, приняла куклу из рук Лоры. Её сердитое личико разгладилось. Она прижала игрушку к груди, робко посмотрела на Лору и тихо, но очень отчетливо произнесла по-английски: — Спасибо, Лора. Индейская девочка весело развернулась и побежала по тропинке вглубь кустов, а её отец одобрительно кивнул Кэтти и Лоре, после чего тронул поводья. Лора осталась стоять у воды, абсолютно счастливая от этой встречи.Но за порогом палатки по-прежнему пахло грозой. Разлад между Па и Ма душил лагерь, и Лора, остро чувствовавшая вину за уход мистера Эдвардса, не выдержала. Ближе к вечеру Кэтти обнаружила, что младшая сестра исчезла. Взгляд старшей упал на старую индейскую тропу — сомнений не было, Лора упрямо пошла по колее, надеясь вернуть друга. Сердце Кэтти испуганно сжалось. Она бросилась вдогонку, надеясь перехватить девочку до наступления темноты. Прерия колыхалась зеленым океаном, скрывая ориентиры. Кэтти бежала быстро, всматриваясь в горизонт, но прерийные развилки и высокая трава сыграли с ней злую шутку. Кэтти была уверена, что идет по следу сестры, но на самом деле они разминулись. Шаг за шагом прерия уводила её в совершенно другую сторону — туда, где степной простор обрывался и переходил в глухой, дремучий лес, куда поселенцы еще не осмеливались заходить. Сумерки сгустились мгновенно, превратив деревья в жуткие черные силуэты. Поняв, что заблудилась, Кэтти замерла. В лесной чаще царила леденящая, чужая тишина, которая через мгновение взорвалась пугающим звуком. Из глубины бурелома донесся тяжелый, трескучий шаг, а затем — яростное, утробное фырканье. Из темноты на поляну выкатился огромный дикий кабан-секач с порванным ухом и длинными, острыми клыками. Зверь был разъярен присутствием человека на его территории. Хрюкнув, он опустил массивную голову и на полной скорости ринулся прямо на Кэтти.Ужас парализовал её. Закричав, она бросилась бежать назад, не разбирая дороги. Ветки били по лицу, подол платья рвался о коряги. Кэтти обернулась на ходу, услышав тяжелый топот за спиной, и в эту же секунду её нога с размаху угодила в скрытую под сухими листьями глубокую нору. Кэтти с криком повалилась на землю, покатившись по склону небольшого оврага. Острая, пульсирующая боль мгновенно прошила щиколотку — сустав неестественно вывернулся под тяжестью тела. Кабан, потеряв её из виду на долю секунды, замер наверху склона, тяжело сопя и выискивая жертву. Кэтти зажмурилась, со слезами на глазах ожидая неминуемого удара. Внезапно воздух прорезал тихий свист, а затем раздался тяжелый, глухой удар. Кэтти открыла глаза и увидела, как кабан, хрипя, повалился на бок — прямо из его шеи торчало тяжелое индейское копьё. Сверху, прямо с уступа оврага, бесшумно спрыгнул человек.Это был тот самый юноша из каравана. На его лице больше не было ритуальной сажи, но Кэтти мгновенно узнала эти глубокие черные глаза. На его груди по-прежнему белел нагрудник из костей. Индеец выдернул копье, вытер его о траву и повернулся к Кэтти. На его суровом лице не было сострадания — скорее, усталое, глухое раздражение от того, что она нарушила тишину этих мест. — Уходи, — коротко и жестко бросил он на ломаном английском. — Твой дом далеко. Кэтти, упрямо сжав зубы и сдерживая подступающие к горлу слезы, попыталась подняться. Она уперлась руками в сырую землю, рванулась вверх, но стоило ей перенести вес на подвернутую ногу, как лодыжку прошила такая дикая, острая боль, что в глазах потемнело. Кэтти со стоном повалилась обратно на траву, бессильно прижимая руку к горящему суставу. Она сердито взглянула на него снизу вверх, злясь на собственную беспомощность. Юноша хмуро сощурился. Его движения были неторопливыми, лишенными какой-либо суеты. Он подошел ближе и опустился перед ней на одно колено. Совершенно проигнорировав правила приличия белых людей, он уверенным движением поднял подол её грязного, порванного ситцевого платья, собираясь осмотреть поврежденную лодыжку. Злость и стыд мгновенно вспыхнули внутри Кэтти, разбавляя её страх. Вся её гордость взбунтовалась от такого бесцеремонного прикосновения дикаря. — Не трогай меня! Пусти! — вскрикнула она, сердито дергая ногу в сторону и отчаянно пытаясь одернуть подол платья обратно вниз, чтобы закрыть лодыжку. Она обеими руками вцепилась в ткань, пытаясь вырвать её из его пальцев. Но его хватка была крепкой, как капкан. Юноша даже не взглянул на её возмущенное лицо, удерживая её ступню одной рукой с пугающей легкостью. Жесткие, обжигающе горячие пальцы обхватили сустав. Кэтти зашипела от острой боли, когда он осторожно, но крепко прощупал щиколотку, проверяя, целы ли кости. — Кости на месте, — глухо произнес он, наконец выпуская её ногу, отчего Кэтти смогла со злостью одернуть подол платья до самых туфель. Он поднялся во весь рост, глядя на неё сверху вниз, и в его голосе проскользнула едва уловимая, сухая отстраненность. — Ваши лекари тебя вылечат. Там, у дыма твоего отца. Кэтти снова попыталась опереться на руки, чтобы отползти от него, но сустав опять прошила невыносимая боль, заставившая её замереть. Индеец недовольно выдохнул сквозь зубы. Бросить раненую в ночном лесу не позволяли его внутренние правила. Нарушая дистанцию, он резко наклонился и легко, словно она ничего не весила, поднял Кэтти на руки. Её сердце испуганно забилось в самые ребра. От него пахло горьким пеплом, полынью и речной прохладой. Юноша нес её вверх по склону оврага молча, глядя только вперед. Кэтти, зажатая в его железных руках, чувствовала, как горят от стыда её щеки. Ей претила сама мысль, что она зависит от этого дикаря, но глухое, давящее безмолвие леса пугало еще сильнее. Превозмогая гордость, она тихо, едва слышно произнесла: — Спасибо. За то, что спас от кабана. Индеец даже не замедлил шаг. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. — Моё копье не искало тебя, белая женщина, — сухо ответил он, и в его свистящем английском послышалась ленивая усмешка. — Оно искало мясо. Тебе просто повезло, что зверь встал между мной и луной. Не нужно благодарить за то, что сделано ради сытости. Кэтти прикусила губу от такой грубости, но упрямство заставило её продолжить. Ей нужно было зацепиться хоть за какое-то подобие человеческого разговора, чтобы не сойти с ума от двусмысленности их положения. — И всё же… У тебя ведь есть имя? Из какого ты племени? Я должна знать, кто помог мне. Юноша на мгновение скосил на неё свои темные глаза, и в них блеснул опасный, холодный огонек. Коршун не называет своего имени добыче. — У белых людей слишком длинные языки, — съязвил он, намеренно покрепче перехватывая её под коленями, отчего Кэтти невольно вскрикнула. — Вы берете имена нашей земли, делите их заборами и пишете в своих бумажных книгах. Моё имя не принадлежит твоему языку. Тебе оно ни к чему. — А моё принадлежит, — упрямо выставив подбородок и глядя ему прямо в челюсть, выдохнула она. — Меня зовут Кэтрин. Кэтти. И мой Па –честный человек. Мы не воры. Индеец ничего не ответил. Он лишь глубже вдохнул прохладный ночной воздух и упрямо отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Для него она по-прежнему оставалась чужачкой, чьи соплеменники теснили его народ, но её строптивый, колючий нрав заставил его едва заметно дернуть уголком губ во тьме. У края леса стоял его пегий конь. Индеец не собирался уступать седло или вести себя как галантный городской кавалер. Он аккуратно, но крепко усадил Кэтти на неоседланную спину коня, а сам в следующее мгновение легко запрыгнул сзади, перехватив поводья. Его широкая, горячая грудь оказалась вплотную к её спине, удерживая девушку от падения. Кэтти сидела ни жива ни мертва, чувствуя его ровное, спокойное дыхание над своим ухом, пока конь бесшумно нес их по тайным тропам прерии. Он остановил лошадь в густой траве у подножия холма Инглсов, скрытый ветвями ивняка. Палаточный лагерь казался пустым. Па, Адам Скотт и мужчины из города с факелами уже ушли искать девочек вглубь степи, и только Ма в панике металась на другом краю участка. Индеец легко соскользнул на землю и силой ссадил Кэтти, бережно опустив её на поваленное бревно. — Дальше сама, — коротко бросил он, устремив на неё пронзительный взгляд. — Не ходи к лесу, белая женщина. Он мгновенно взлетел на коня, развернулся и растворился в ночной темноте. Кэтти осталась сидеть на бревне, тяжело дыша. Преодолевая боль, она на четвереньках поползла к палатке, решив скрыть своего спасителя от Ма и придумывая на ходу историю о том, как просто оступилась у ручья.И едва Ма в слезах бросилась к выползшей из темноты старшей дочери, как со стороны старой колеи послышался долгожданный стук шагов. Из ночной травы на холм наконец вышли уставшие, но невредимые Лора и Джон Эдвардс. Девочка отыскала его у дальнего зимовья, вернув в лагерь. Ма, бледная от пережитого ужаса, сделала шаг навстречу ветерану и тихо, с дрожью в голосе произнесла: — Мистер Эдвардс… Простите меня. Я была слепа. Наш дом открыт для вас. Всегда.Джон Эдвардс остановился у края лагеря. Он ласково потрепал Лору по растрепанным волосам, перевел тяжелый взгляд серых глаз на Ма и виновато застывшего Па, который как раз возвращался с факелом с другой стороны холма. — Спасибо, миссис Инглс, — негромко, со своей южной вежливостью ответил Джон. — Но призраки Теннесси не любят чужих стен. Им нужен простор. Берегите девочек, Чарльз. Они у тебя из чистого золота сделаны. Он приподнял край своей выцветшей армейской шляпы, повернулся и пошел прочь. Его высокая, чуть сутулая фигура мгновенно растворилась в темном, безбрежном океане ночной прерии. Чарльз лишь молча опустил тяжелую ладонь на плечо беззвучно плачущей Ма, и вся семья долго смотрела туда, где уходил человек, который помог им поднять стены, но так и не смог обрести свой собственный кров. Кэтти прислонилась к телеге, чувствуя, как горит её лодыжка, а в мыслях до сих пор стоял обжигающий холод тех черных глаз, которые вытащили её из лесной тьмы.