Экзистенциальное безумие

Вечер опустился на Сан-Валерио быстро, как всегда в этих широтах: только что небо было медово-золотым от заката, и вот уже фонари вдоль набережной зажглись мутными оранжевыми каплями. Диего стоял у входа на старую пристань и смотрел на море. Вернее, один его глаз смотрел на море, а второй — на огромное здание из стекла и стали, возвышавшееся у самого края волнореза. Аква-ферма Марины. Днём она была просто внушительным сооружением, но ночью превращалась в нечто совершенно иное. Представьте себе огромный стеклянный куб, размерами с добрый железнодорожный ангар, стоящий прямо в воде. Внутри куба, подсвеченные изнутри мягким бирюзовым и розоватым светом, колыхались бесчисленные резервуары с морской водой. Они располагались ярусами, соединяясь прозрачными трубами и переходами, и со стороны всё это напоминало гигантский муравейник, только вместо муравьёв внутри сновали косяки рыб, пучки водорослей и медленно дрейфующие медузы. Свет проходил сквозь стеклянные стены, преломлялся в воде и рисовал на пирсе колышущиеся тени, похожие на ожившие картины. Диего толкнул тяжёлую стеклянную дверь. Внутри пахло океаном, солью и чем-то неуловимо сладким — так пахнут только что распустившиеся глубоководные анемоны. Его босые ноги зашлёпали по влажному кафельному полу. В главном холле, под сводами стеклянного купола, висели ряды гамаков, сплетённых из водорослей — Марина иногда спала прямо здесь, слушая шум насосов и бульканье фильтров. — Ты вовремя! — раздался её голос откуда-то сверху. Диего задрал голову. Марина стояла на верхнем ярусе, перегнувшись через прозрачные перила. Её щупальца-волосы держали сразу несколько предметов: ведро с рыбным кормом, сачок, гаечный ключ и дымящуюся кружку с чаем. Выглядела она уставшей, но довольной. — Что на этот раз? — спросил Диего, взбираясь по винтовой лестнице. Его хвост цеплялся за перила, помогая сохранять равновесие на скользких ступеньках. — Третий резервуар. Фильтр забился, а я не могу туда залезть — труба слишком узкая для моих плеч. А ты у нас тощий и вертлявый. — И невидимый, — добавил Диего с усмешкой. — Это вряд ли поможет прочистить фильтр, но спасибо, что напомнил. Резервуар номер три был огромным цилиндром из толстого акрилового стекла, уходящим под потолок. Внутри, в зеленоватой воде, колыхались заросли люминесцентных водорослей — тех самых, из которых Марина делала чернила для своих фейерверков и татуировок. Водоросли мягко светились в темноте, создавая внутри резервуара подобие подводного леса. — Труба идёт вдоль задней стенки, — объяснила Марина, указывая щупальцем куда-то вниз. — Там клапан, его нужно повернуть и вытащить сетку. Она наверняка забита чешуёй — мои дурацкие лососи опять линяют. Диего скинул рубашку, оставшись в одних джинсах. Татуировка-хамелеон на груди мягко засветилась в полумраке фермы. Он подошёл к люку в боковой стенке резервуара — узкому, круглому, как иллюминатор. — Если я застряну, — сказал он, заглядывая в тёмное отверстие, — обещай, что не будешь смеяться. — Обещаю, — серьёзно ответила Марина. — Я буду снимать на телефон. Он фыркнул и полез в трубу. Внутри было тесно, темно и мокро. Диего пришлось втянуть хвост, чтобы тот не застревал, и ползти, помогая себе локтями. Его чешуя автоматически подстроилась под фактуру и цвет металлической трубы — он стал серым, шершавым, почти сливаясь со стенками. Только татуировка на груди горела золотом, освещая путь на полметра вперёд. — Видишь клапан? — голос Марины звучал глухо, проходя сквозь толщу воды и металла. — Вижу, — пропыхтел Диего, добираясь до небольшого колёсика. — Он тут весь в какой-то дряни. — Это и есть чешуя. Поверни против часовой. Он ухватился за колёсико обеими руками и налёг всем телом. Клапан поддался с отвратительным скрипом. В ту же секунду из трубы хлынула вода — холодная, пахнущая рыбой и водорослями. Диего закашлялся, но продолжал крутить. Сетка фильтра выскользнула наружу, и он едва успел поймать её, прежде чем она улетела бы в резервуар. — Готово! — крикнул он. — Вылезай! Обратный путь занял вдвое меньше времени. Когда его голова показалась из люка, мокрая и взъерошенная, Марина уже ждала его с полотенцем. Она помогла ему выбраться, и её щупальца ловко протёрли его лицо, уши и даже зачем-то пощекотали затылок. — Ты весь в чешуе, — констатировала она, брезгливо рассматривая прилипшие к его плечам серебристые пластинки. — И пахнешь лососем. — Ну, могло быть хуже, — пожал плечами Диего. — Могло быть скумбрией. Марина улыбнулась и, не удержавшись, рассмеялась. Её смех эхом разлетелся по стеклянным сводам фермы, и медузы в соседнем резервуаре испуганно сжались в прозрачные шарики. — Ладно, герой, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Ты заработал ужин. У меня в холодильнике есть крабовые котлеты. И чай с мятой. — С мятой и ромом? — С мятой и никакого рома. Ты в прошлый раз после рома пытался слиться с аквариумом и напугал моих мальков до икоты. — Это был социальный эксперимент, — возразил Диего, но спорить не стал. Они поднялись на смотровую площадку — небольшой балкончик под самым куполом фермы, откуда открывался вид на океан и спящий город. Марина принесла две кружки с чаем и тарелку котлет, и они сидели на мягких тюках с водорослями, глядя, как луна прокладывает серебряную дорожку по чёрной воде. Одно из щупалец Марины рассеянно перебирало мокрые пряди волос Диего, вытаскивая застрявшие чешуйки. Его хвост лениво постукивал по полу, отбивая ритм какой-то только ему известной мелодии. — Спасибо, — тихо сказала Марина. — Без тебя я бы провозилась до утра. — Затем и нужны полухамелеоны, — ответил Диего, глядя на звёзды. — Залезать в узкие трубы и воровать парики мэров. — Ты никогда не забудешь про этот парик, да? — Никогда. Я скучаю по нему. Он был такой... такой пышный. Марина пихнула его локтем, но в глазах её плясали тёплые искорки. Внизу, в резервуарах, тихо гудели насосы. Светящиеся водоросли колыхались в такт дыханию океана. А над стеклянной крышей, в бескрайнем небе, загорались первые звёзды, очень похожие на планктон, рассыпанный щедрой рукой какой-то космической Марины. Котлеты были съедены, чай допит, а небо за стеклянным куполом окончательно почернело, усыпанное мириадами звёзд. Марина сидела на тюке с водорослями, подобрав под себя ноги. Диего смотрел на неё. Оба глаза наконец перестали вращаться и зафиксировались на её лице, что случалось с ним крайне редко. Обычно его зрение жило своей жизнью — вечно высматривало опасность, выход, смешную вывеску. Но сейчас он смотрел только на Марину. На то, как бирюзовый свет из резервуара падает на её скулы. На то, как щупальца-волосы лениво перебирают пряди друг друга, нашёптывая что-то на своём безмолвном языке. На то, как уголок её губ чуть приподнят в рассеянной полуулыбке. Он понял, что молчит уже минуты две. И что его чешуя предательски поменяла цвет — с нейтрального серого на тёплый, янтарно-золотой. Такой бывает только на рассвете, когда первые лучи солнца падают на каменные стены Баррио-Оскурo. — Ты чего? — спросила Марина, заметив его взгляд. Её собственные глаза чуть сузились, но не настороженно, а скорее с любопытством. — Ничего, — быстро ответил Диего. И осёкся. — То есть... не ничего. Он вздохнул и поскрёб затылок. Хвост нервно застучал по полу. Слова всегда давались ему легко, когда речь шла о розыгрышах, остроумных комментариях или дерзких ответах мэру. Но сейчас язык словно прилип к нёбу. Потому что это не было розыгрышем. — Помнишь, ты спрашивала, почему я всё время пранкую людей? — начал он, глядя куда-то в район её левого плеча. — Ну, мэра, полицию, туристов... Ты ещё сказала, что это способ привлечь внимание, а я тогда отшутился. — Я помню, — кивнула Марина. Её щупальца замерли. — Ты сказал, что мэр сам виноват. — Да, но это не вся правда. — Диего заставил себя поднять глаза. — Я делаю это, потому что... когда я невидим, я не уверен, что вообще существую. Ну, понимаешь? Если никто тебя не видит, если ты можешь слиться с любой стеной, то как понять, что ты настоящий? Пранки — это способ заставить мир реагировать на меня. Сержант Гарсия орёт, мэр трясётся, туристы визжат... и я понимаю — да, я здесь. Я есть. Он замолчал. Марина смотрела на него очень внимательно, и в её глазах больше не было ни веселья, ни насмешки. — Но ты, — продолжил он, и его голос дрогнул, — ты никогда не орёшь. И не визжишь. И не трясёшься. Ты просто... смотришь. И я чувствую себя видимым. Даже когда полностью сливаюсь с обоями. Ты всё равно знаешь, где я. И это... это самое настоящее, что со мной случалось. Марина медленно поднялась с тюка. Её щупальца пришли в движение — одни приподнялись, другие, наоборот, опустились к полу, словно она сама не могла решить, защищаться ей или открыться. Она сделала шаг к нему. Потом ещё один. — Ты сейчас серьёзно? — спросила она тихо. — Или это очередной пранк? Потому что если ты заставишь меня поверить, а потом скажешь «ха-ха, осьминожка, попалась»... — Нет, — Диего встал и шагнул ей навстречу. Его хвост, действуя на чистых инстинктах, обвился вокруг её щиколотки — бережно, едва касаясь. — Это не пранк. Я не знаю, как это назвать. Я вообще не очень разбираюсь в... таких вещах. Но я знаю, что когда ты рядом, мне не хочется быть невидимым. Мне хочется, чтобы ты меня видела. Всё время. Теперь они стояли совсем близко. Татуировка-хамелеон на его груди пульсировала золотом, и в её свете лицо Марины казалось вырезанным из перламутра. Он видел, как в её глазах медленно, словно чернила в воде, расцветает что-то новое. Что-то глубокое и тёплое, как Гольфстрим. Она подняла руку — обычную, человеческую руку с тонкими пальцами — и коснулась его щеки. Там, где кожа граничила с чешуёй, всегда была самая чувствительная зона. Диего замер, боясь спугнуть момент. А потом одно из её щупалец, самое тонкое и нежное, скользнуло по его плечу и обвило предплечье, словно пробуя на вкус. — Знаешь, — прошептала Марина, и её губы дрогнули в улыбке, — у осьминогов три сердца. И прямо сейчас, кажется, все три бьются быстрее, чем нужно. — У меня всего одно, — честно признался Диего. — Но оно тоже. Она рассмеялась — тихо, выдыхая смех куда-то в ямочку между его ключицами. А потом подняла лицо и поцеловала его. Это был нежный, осторожный поцелуй, словно первый шаг по тонкому льду. Её губы были прохладными и чуть солоноватыми, как морской воздух. Одно щупальце скользнуло вверх по его затылку, перебирая волосы, другое обняло за талию. Диего ответил на поцелуй, и его руки легли на её спину, чувствуя, как под тканью платья перекатываются мышцы, соединённые с её волосами-щупальцами. Они отстранились не сразу. А когда отстранились, оба тяжело дышали, и в бирюзовом полумраке аква-фермы их лица казались подсвеченными изнутри. Марина положила голову ему на грудь, туда, где светился хамелеон. — Смотри, — сказала она. — Твой хамелеон стал ярче. Диего опустил глаза и увидел, что татуировка действительно сияет в полную силу, и в её свете кожа Марины отливает жемчугом. — Это ты его питаешь, — ответил он. — Ты его создала. Ты его... хозяйка. — А ты? — А я — его носитель. И твой. Если ты не против. Она не ответила словами. Только все двенадцать щупалец обвили его одновременно, заключая в кокон из прохладной, пахнущей океаном нежности. И Диего, который мог раствориться в любой стене, исчезнуть из любого кадра и ускользнуть от любого полицейского, впервые в жизни понял, что никуда не хочет исчезать. Он хочет быть здесь. Видимым. Настоящим. С ней. Наверху, за стеклянным куполом, упала звезда. Но никто из них этого не заметил. Им хватало собственного света. После того как они отстранились друг от друга, в бирюзовом полумраке аква-фермы повисла тёплая, почти осязаемая тишина. Марина смотрела на него снизу вверх, её щупальца всё ещё обвивали его плечи. А потом она улыбнулась — той самой улыбкой, в которой было море, — отступила на шаг и погрозила ему пальцем. — Даже не думай, Диего. — О чём? — невинно спросил он, но его глаза уже разъехались в разные стороны, сканируя помещение. — О том, о чём ты думаешь. Ты смотришь на меня, как на очередной памятник, который можно раскрасить. Я тебе не мэрский парик. — Ты гораздо красивее мэрского парика, — возразил он и сделал шаг вперёд. Марина сделала шаг назад. — Диего... Он двинулся снова. Она — снова. Её глаза сверкнули азартом, а щупальца приподнялись, готовые к игре. Это был их старый танец — танец погони и бегства, в который они играли сотни раз. Только теперь ставки были выше. Марина отступала, лавируя между тюками с водорослями и стойками с оборудованием, а Диего наступал. Его чешуя пошла рябью, меняя цвета — от серебристого к тёмно-синему, как океан перед штормом. Хвост извивался, помогал балансировать. Глаза работали в унисон впервые за долгое время — оба смотрели только на неё. — Ты загнал меня в угол, — прошептала она, упираясь спиной в стеклянную стену резервуара. За её спиной медленно проплыла стайка светящихся медуз, озаряя её силуэт розоватым сиянием. — Я знаю, — ответил Диего, приблизившись вплотную. Он упёрся ладонями в стекло по обе стороны от её головы. Татуировка-хамелеон на его груди горела ярко, как маяк. — Это потому, что ты мне доверяешь. Ты могла бы остановить меня в любой момент. У тебя двенадцать щупалец, а у меня всего один хвост. — Может, я просто поддаюсь, — её голос дрогнул. — Ты никогда не поддаёшься, Марина. Ты сама выбираешь, где тебе быть. И сейчас ты выбрала здесь. Она подняла руку и коснулась его лица. Одно щупальце скользнуло вверх по его спине, другое обвило его хвост — на этот раз уверенно, без колебаний. — Ты прав, — сказала она. — Я выбрала. И в этом углу, под стеклянной стеной, за которой танцевали медузы, они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Никакой спешки. Никакого насилия. Только два сердца — точнее, четыре, если считать все три Марининых, — которые бились в унисон. Диего понял, что ему больше не нужно устраивать хаос, чтобы чувствовать себя живым. Иногда достаточно просто загнать в угол не врага, а ту, кто сама выбрала быть пойманной. Кожа Марии была бледной, почти прозрачной, с перламутровым отливом, который переливался при каждом движении, словно тонкий слой жемчужной влаги покрывал её тело. Диего загнал её в угол без единого слова. Его массивная фигура перекрыла весь свет. Чешуя на груди и животе холодна и слегка влажная от выделяющихся феромонов — густой, тяжёлый запах, сладковато-горький, который сразу ударил в голову и заставил мышцы Марии предательски расслабиться. Он прижал её лицом к холодному стеклу окна. Лоб и щёки мгновенно обжигающе-ледяные. Диего одной рукой вцепился в густые волосы-щупальца у самых корней, грубо разворачивая голову так, чтобы щёки расплющились о стекло. Щупальца извивались, пытались обхватить его пальцы, но он лишь сильнее рванул, заставляя её выгнуться дугой. Хвост хлестнул воздух с тяжёлым, влажным свистом и обвил шею. Присоски на внутренней стороне плотно прилипли к нежной коже, слегка пульсируя и посасывая. Он сдавливал не до удушья, но достаточно, чтобы каждый вдох давался с усилием, а пульс бился прямо под присосками. Большие ладони легли на её жирные ягодицы. Пальцы впились глубоко в мягкую, дрожащую плоть, раздвигая их без малейшей осторожности. Кожа там была горячей, влажной от возбуждения и страха. Диего приставил головку к тугому входу и одним резким, мощным толчком вошёл до самого основания. Мария всхлипнула, звук получился приглушённым, размазанным по стеклу. Лицо исказилось: глаза закатились, губы приоткрылись, между ними блестела слюна. Боль была острой, растягивающей, почти невыносимой — и одновременно в ней уже вспыхивало тёмное, животное тепло. Ритм он взял сразу жёсткий, тяжёлый, без единой паузы. Каждый удар доходил до упора, бёдра шлёпались о её задницу с громким, мокрым звуком. Ладонь хлопала по влажной, трясущейся плоти в такт — звонко, больно, оставляя мгновенно краснеющие следы. Пол под ними скрипел старыми досками, будто вот-вот проломится. Влажные чавкающие звуки заполняли комнату вместе с его низким, глотальным шипением. Хвост вокруг шеи сжимался чуть сильнее на каждом толчке, присоски посасывали кожу, оставляя круглые розовые отметины. В какой-то момент Диего резко вышел. Звук был особенно громким, влажным, почти непристойным. Он развернул её за волосы-щупальца, заставил смотреть на себя. Лицо Марии было мокрым от слёз, пота и слюны, перламутровый отлив кожи блестел ярче. Диего грубо сжал её челюсть пальцами, заставляя рот широко открыться… но вместо того, чтобы войти туда, высунул длинный, раздвоенный язык. Он обхватил одну из её огромных грудей целиком, всасывая, мня, прикусывая сосок до болезненной остроты. Язык был горячим, шершавым, скользким от слюны. Одновременно пальцы одной руки и гибкий, сильный кончик хвоста снова вошли в неё — грубо, глубоко, растягивая сразу в двух местах. Хвост двигался внутри тяжёлыми, волнообразными толчками, а пальцы сгибались, находя самые чувствительные точки. Мария стонала уже не сдерживаясь. Лицо оставалось искажённым: брови сведены, рот приоткрыт, глаза полуприкрыты мутной пеленой боли и тёмного, почти животного наслаждения. Волосы-щупальца обвивали его запястье, уже не сопротивляясь — только держась. Чешуя на плечах и шее Диего мерцала в тусклом свете, отражая перламутровый отлив её кожи. Феромоны густели, становились почти осязаемыми. Он продолжал жадно сосать и мять грудь, одновременно вбиваясь пальцами и хвостом, а свободной рукой снова шлёпал по красной, дрожащей заднице. Каждый звук был отчётливым: влажное чавканье, шлёпки, скрип пола, тяжёлое шипение, её сдавленные всхлипы. Тело Марии тряслось, кожа блестела, перламутровый отлив смешивался с потом и следами от его рук и хвоста. Диего не замедлялся. Не смягчался. Только брал глубже, жёстче, оставляя на ней следы своей чешуи, присосок и жестокого, тёмного желания. Лунный свет пробивался сквозь грязные витражи полуразрушенного особняка, рисуя на влажных зеркалах и обломках люстр кривые, дрожащие пятна. Воздух пах сыростью, пылью и густыми феромонами. Диего отступил на шаг. Его длинный, эластичный член всё ещё стоял колом, мокрый от её соков, блестел в лунном свете и свисал почти до колена, слегка подрагивая. Кожа на теле переливалась изумрудом и нефритом, глаза независимо вращались, сканируя каждое движение Марины. Он усмехнулся лениво, схватил её за волосы-щупальца и резко потянул вниз. — Ну что, каракатица, ротик отдыхал? Сейчас я налью тебе свежего протеина. Только не давись — у меня там литра три, если не больше. Марина хрипло фыркнула, даже стоя на коленях. Щупальца на голове извивались, присоски уже тянулись к его запястью. — Трепло ты, Диего. У тебя член не длиннее, чем у той колонны в холле. Давай, покажи, что умеешь, а не только языком молоть. Диего хохотнул, пальцами грубо раздвинул ей челюсть. — Ой, какая дерзкая. Щас проверим, как твои щупальца любят солёное. Он опустил её на колени прямо на скрипучий, влажный пол. Марина не отвела взгляда. Её руки обхватили толстый, горячий ствол — кожа на нём была гладкой, чуть скользкой, а заострённый кончик уже сочился. Шесть щупалец мгновенно поползли по его бёдрам, присоски плотно прилипли к чешуе, посасывая, оставляя круглые влажные следы. Она широко раскрыла рот. Диего не стал ждать. Он загнал длинный, гибкий, как шланг, член одним плавным, но беспощадным движением. Головка проскользнула мимо языка, растянула горло и ушла глубже, пока нос Марины не уткнулся в низ его живота. Горло сжалось вокруг него горячим, тугим кольцом. Она захлебнулась, глаза сразу слезятся, но не отстранилась. — Мммф… гм… — О да… — Диего запрокинул голову, кожа вспыхнула ярким изумрудным блеском. — Ты просто мечта, Моника Беллуччи в мире беспозвоночных. Давай, глотай как следует. Он начал двигаться. Бёдра ходили тяжёлым, размеренным поршнем. Член скользил туда-сюда, растягивая горло до предела, выходя почти полностью и снова уходя до упора. Влажные, чавкающие звуки смешивались с её приглушённым мычанием и редкими шлепками его яиц о её подбородок. Слюна стекала по подбородку, капала на огромную грудь. Щупальца сильнее впивались присосками в его бёдра, будто пытаясь удержать равновесие. Через минуту Диего резко выдохнул. Через минуту Диего резко выдохнул. Хвост туго обвил ей шею, присоски на нём тоже заработали. Тело напряглось, чешуя замерцала. — А теперь пей, не пролей ни капли! Струя ударила мощно, горячо, густо. Долго. Марина жадно глотала, горло судорожно сокращалось, но поток не прекращался. Она давилась, слёзы текли по щекам, живот начал медленно, заметно округляться, надуваясь от объёма. Урчание внутри становилось всё громче. Прошла почти минута, прежде чем пульсация стихла. Марина медленно отстранилась. Член выскользнул с неприличным влажным звуком. Последние капли она выплюнула прямо на пол, а потом громко, с сочным, почти комичным рыганием, выпустила воздух. — Буэ. — Она вытерла рот тыльной стороной ладони и криво ухмыльнулась. — Вкус, как у протухших мидий. Но ничего, переживём. Диего наклонился, похлопал её по набухшему, тёплому животу. Кожа на его пальцах переливалась нефритом. — Ай, молодец! Теперь у тебя там маленький Диего, только из спермы. Через час родишь — будешь доить меня как корову. Марина лениво обвила щупальцем его ногу, присоски мягко причмокнули. — Только попробуй — я тебе этим же шлангом устрою клизму. Они оба расхохотались в темноте. Влажные зеркала отражали их искажённые, мерцающие тени: изумрудную чешую, извивающиеся щупальца и округлившийся живот Марины под лунным светом. Диего сделал шаг назад и тут же поскользнулся. Его собственная густая, ещё тёплая сперма растеклась по влажным доскам пола лужей, и нога ушла в сторону. Он грохнулся на задницу с глухим стуком, чешуя на бёдрах мигнула изумрудом от неожиданности. Длинный член шлёпнулся о живот, оставляя новую белёсую полосу. Мария хрипло рассмеялась, сидя на коленях. Живот у неё всё ещё был заметно округлым, щупальца-волосы лениво извивались. Она вытерла рот и медленно поднялась. — Смотри-ка, хамелеон сам себя подставил. — Голос был хриплым после горла. — Лежи, не шевелись. Сейчас я тебе покажу, на что способны мои ножки. Она шагнула ближе. Её ступни были мягкими, полными, с высоким подъёмом и короткими аккуратными пальцами. Кожа на них бледная, с тем же перламутровым отливом, что и всё тело, но чуть более розовая на подушечках. Подошвы гладкие, тёплые, чуть влажные от испарины. Между пальцами и по краям стоп виднелись крошечные присоски — не такие крупные, как на щупальцах, но чувствительные, слегка пульсирующие. Когда она наступила в лужу его спермы, жидкость сразу впиталась между пальцами, делая кожу скользкой и блестящей. Мария опустилась рядом, устроилась так, чтобы он хорошо видел. Она свела ступни вместе, зажала его всё ещё твёрдый, длинный член между мягкими подошвами и медленно провела вверх. Присоски на подошвах тут же прилипли к горячей коже ствола, слегка посасывая. Движение получилось скользким, влажным — сперма служила отличной смазкой. — Ого… — Диего приподнял голову, глаза независимо зафиксировали её ноги. — Каракатица решила поработать ногами? Не ожидал. Обычно вы только щупальцами умеете. Мария усмехнулась и усилила давление. Подушечки пальцев массировали заострённую головку, растирая по ней остатки спермы круговыми движениями. Подошвы скользили вниз до самых яиц, сжимая их мягко, но настойчиво, потом снова поднимались, растягивая ствол между собой. Каждый ход сопровождался тихим, влажным чавканьем. Присоски на стопах то присасывались, то отпускали, оставляя на его члене мелкие розовые кружки. Она добавила от себя: одной ногой она прижала основание члена к его животу, а второй начала быстро, коротко тереть головку — как будто доила. Сперма хлюпала, размазывалась по её пальцам и его чешуе. Щупальца-волосы тем временем спустились ниже, два из них обвили его лодыжки, фиксируя, а третье лениво провело по его бедру, оставляя влажный след. — Нравится, да? — промурлыкала Мария, ускоряя движения. — У тебя член как шланг, а у меня ноги как тиски. Только мягкие. Чувствуешь, как присоски тебя целуют? Диего хмыкнул, кожа переливалась нефритом от удовольствия. Хвост лениво шевельнулся, касаясь её икры. — Чувствую. И если ты сейчас ещё сильнее сожмёшь… я тебе снова залью эти хорошенькие ступни. До краёв. Будешь потом ходить и оставлять мои следы по всему особняку. Мария только сильнее сжала его между стоп, пальцы с присосками активно массировали чувствительную уздечку. Влажные звуки стали громче. Лунный свет блестел на её перламутровых ступнях, покрытых его спермой, и на мерцающей чешуе Диего. Мария не остановилась. Её мягкие, влажные от спермы ступни скользнули выше по его телу. Подушечки пальцев с крошечными присосками коснулись щёк Диего, а потом уверенно обхватили его голову с двух сторон. Она слегка сжала, направляя. — Хватит лежать и получать, хамелеон. — Голос был хриплым, с ухмылкой. — Теперь твоя очередь поработать языком. Рот у тебя длинный, пользуйся. Она приподняла бёдра, пододвинула свою киску ближе к его лицу. Между пышных, жирных бёдер уже блестела влажная щель — опухшая, горячая, с тонкими щупальцами-волосками по краям, которые слегка шевелились. Запах был густым, солоноватым, смешанным с его собственными феромонами. Диего не сопротивлялся. Глаза независимо вращались: один смотрел ей в лицо, второй — прямо на киску. Кожа на лице переливалась изумрудом, когда её подошвы плотно прижались к вискам. Присоски на ступнях слегка пососали кожу, фиксируя голову. Он высунул длинный, гибкий язык и провёл им снизу вверх по всей длине щели. Мария тихо выдохнула, щупальца на голове извились сильнее. Диего не стал нежничать. Язык скользнул глубже, раздвигая складки, проникая внутрь, вылизывая жадно, с характерным влажным чавканьем. Он обвёл клитор кончиком, прижал, пососал, потом снова нырнул внутрь, растягивая её. Слюна смешивалась с её соками, стекая по его подбородку на чешую. — Вот так… — прошипела Мария, сильнее прижимая его голову ступнями. Пальцы ног слегка впились в волосы и чешую у висков. — Глубже, трепло. Ты же любишь подкалывать — теперь подкалывай языком. Диего хмыкнул прямо в её киску, вибрация прошла по чувствительным стенкам. Он обхватил её бёдра руками, впиваясь пальцами в мягкую плоть, и начал лизать ещё жёстче, ритмичнее. Язык ходил как поршень — входил, выходил, кружил, шлёпал по клитору. Влажные звуки стали громче: чавканье, всхлипы, редкие шлепки её ягодиц о его ладони. Одна из её ступней соскользнула ниже, подушечкой прижалась к его рту сбоку, размазывая остатки спермы по губам, пока он продолжал работать языком. Присоски на стопе мягко пульсировали. Живот Марии, всё ещё округлый, слегка покачивался над ним. Щупальца-волосы опустились и обвили его запястья, будто поощряя. Диего оторвался на секунду, губы блестели. — Каракатица ты моя мокрая… — усмехнулся он хрипло. — Вкусно. Почти как свежие мидии, только горячее. Не вздумай кончить мне на лицо слишком быстро — я ещё не нализался. Мария только сильнее вжала его голову ступнями обратно между бёдер, заставляя продолжать. Лунный свет блестел на её перламутровой коже, на влажных ступнях и на мерцающей чешуе Диего, который жадно, громко вылизывал её, не останавливаясь. Они выдохлись почти одновременно. Диего откинул голову на скрипучие доски, длинный язык медленно втянул обратно. Кожа на теле постепенно тускнела, изумрудный блеск сменился более спокойным, тёмно-зелёным оттенком. Мария отпустила его голову ступнями, но не отодвинулась далеко. Она тяжело дышала, живот всё ещё слегка округлый, щупальца-волосы обвисли, устало касаясь пола. Несколько секунд они просто лежали в лунном свете, слушая, как где-то капает вода с разбитой люстры. Потом Мария тихо фыркнула: — Ну всё, хамелеон. Хватит на сегодня. Даже у осьминогов есть предел. Диего хмыкнул, но уже без прежней силы: — Согласен. Ещё один раунд — и я сам превращусь в лужу. Ползу сюда. Он повернулся на бок. Мария подползла ближе, устроилась спиной к его груди. Её пышные бёдра прижались к его животу, мягкая кожа к прохладной чешуе. Диего обнял её одной рукой, ладонь легла на набухший живот. Хвост лениво обвил её бедро, присоски едва заметно пульсировали, уже без силы, просто удерживая. Два щупальца Марии автоматически обхватили его запястье и предплечье, присосались мягко, будто на ночь. Они пододвинулись ещё ближе. Её ступни, всё ещё слегка липкие от спермы, запутались между его ногами. Голова Марии легла ему на плечо, нос уткнулся в шею, где чешуя была самой гладкой. Диего прикрыл глаза — один, потом второй. Кожа окончательно потускнела, маскируясь под тёмные тени комнаты. — Если утром я проснусь с щупальцем в носу… — пробормотал он уже сонно, — я тебя укушу. Мария только тихо хмыкнула в ответ, уже почти проваливаясь в сон: — Попробуй. Я тебя этим же щупальцем и придушу. Лунный свет медленно скользил по влажным зеркалам. Где-то скрипнула половица. Их дыхание выровнялось. Щупальца расслабились, хвост обмяк. В полуразрушенном особняке, среди осколков и сырости, хамелеон и девушка-осьминог наконец заснули — переплетённые, липкие, тяжёлые и совершенно вымотанные.