Экзистенциальное безумие

Прошло несколько месяцев. Осень в Сан-Валерио была мягкой и туманной: океан дышал медленно, город кутался в утреннюю дымку, а туристы разъехались, оставив набережные в распоряжении чаек и местных чудаков. Диего и Марина почти не расставались. Он перевёз свои скудные пожитки — печатную машинку, банку с пауком Фредом и запасную футболку — на аква-ферму, и теперь их совместный быт представлял собой хаотичное, но уютное переплетение двух миров. В ванной рядом с зубной щёткой лежала баночка с пигментом для чешуи. На кухне среди кастрюль стояли колбы с планктоном. А по ночам, когда насосы гудели свою вечную колыбельную, два силуэта на смотровой площадке спали, свернувшись в клубок из одеял, щупалец и одного длинного, чешуйчатого хвоста. В то утро Диего проснулся от того, что Марины не было рядом. Это было необычно — обычно она любила понежиться, особенно в выходной. Он приподнялся на локте и прислушался. Из ванной комнаты доносился странный звук — не плач, не кашель, а что-то среднее между вздохом и сдавленным смехом. Он встал и, поёживаясь от утренней прохлады, подошёл к двери. — Марина? Ты в порядке? Тишина. Потом шмыганье носом. Потом её голос, глухой и какой-то растерянный: — Диего... зайди. Он толкнул дверь. Марина сидела на краю ванны, закутанная в его старую рубашку, которая была ей велика на три размера. Её щупальца-волосы безвольно лежали на плечах, а в руках она держала маленький пластиковый предмет. На её лице застыло выражение, которого Диего никогда раньше не видел: смесь страха, благоговения и полной, абсолютной растерянности. — Это тест, — сказала она, хотя он уже и сам догадался. — Их три. Я сделала три. Все одинаковые. Она подняла на него глаза, и в них плескался океан — глубокий, неспокойный, полный неизвестности. — Диего, я беременна. Первой реакцией была тишина. Он стоял в дверях ванной, босой, в мятых пижамных штанах, с хвостом, застывшим в воздухе, как вопросительный знак. Его чешуя растерянно меняла цвета — с серебристого на зелёный, с зелёного на фиолетовый, — словно не могла выбрать подходящую эмоцию. — Беременна, — повторил он. Просто чтобы попробовать слово на вкус. — Да. — Марина всхлипнула и тут же засмеялась. — Глупо, да? Мы даже не знаем, как это работает. У меня осьминожья ДНК, у тебя хамелеонья, мы вообще не должны... — Мы и не должны были влюбиться, — перебил он. — Но мы влюбились. Мы вообще никогда не делали того, что «должны». Он опустился на колени перед ней, взял её руки в свои и почувствовал, как дрожат её пальцы. Её щупальца обвили его запястья, ища опору. — Ты рад? — спросила она шёпотом. — Или... я не знаю... Ты можешь испугаться. Это нормально. Я сама напугана до чёртиков. У меня три сердца, и все три сейчас колотятся где-то в горле. Мы живём в стеклянном сарае, у нас нет денег, ты до сих пор в розыске у мэра, а я... — Марина, — он мягко сжал её руки, и его большие, вращающиеся глаза наконец зафиксировались на её лице. — Я в ужасе. Я в полном, абсолютном, паническом ужасе. Но это самый счастливый ужас в моей жизни. Она моргнула, и по её щеке скатилась слеза — тёплая, солёная, как море. — Правда? — Правда. — Диего улыбнулся, и его чешуя наконец успокоилась, приняв ровный, золотисто-янтарный оттенок, который появлялся только тогда, когда он был по-настоящему счастлив. — У нас будет малыш, Марина. Полухамелеон-полуосьминог. Представляешь? Он сможет становиться невидимым, менять цвет и хватать вещи с полок волосами. Мы никогда не потеряем его в супермаркете — он сам нас найдёт. Марина рассмеялась сквозь слёзы, и её щупальца ожили, обнимая его, притягивая ближе. — Или она, — поправила она. — Может быть девочка. — Или она. Маленькая принцесса с щупальцами и хвостом. Они сидели на полу ванной, обнявшись, и солнечный свет, пробиваясь сквозь стеклянные стены аква-фермы, заливал их золотом. Рыбы в резервуарах безмятежно плавали кругами, не подозревая, что мир только что изменился. А паук Фред, которого Диего зачем-то принёс в ванную накануне, наблюдал за ними с полотенцесушителя и, кажется, даже не моргал. — Мы справимся, — сказал Диего, целуя её в макушку. — У нас есть аква-ферма, у нас есть «У Морриса», у нас есть друзья. И у нас есть мы. — И у нас будет он, — добавила Марина, кладя руку на живот. — Или она. — Или они. Вдруг двойня? — Диего! — Прости, прости. Но ты сама сказала — три сердца. Это явно рассчитано на многодетную семью. Она пихнула его локтем, но смех уже искрился в её глазах, и страх понемногу отступал, сменяясь чем-то другим. Чем-то тёплым, светлым и бесконечно хрупким, как светящаяся медуза в ночном океане. Вечером они сидели на своём обычном месте у скал, и Диего запускал фейерверк — на этот раз без повода, просто потому, что хотел сказать небу то, что не мог выразить словами. Огни рассыпались над водой золотыми и бирюзовыми искрами, а Марина смотрела на них, прижавшись к его плечу, и её щупальца мягко обнимали их обоих, образуя живой кокон. — Знаешь, — сказала она, когда последние искры погасли, — если он будет похож на тебя, я хочу, чтобы у него были твои глаза. Даже если они вращаются в разные стороны. — А я хочу, чтобы у неё были твои щупальца, — ответил Диего. — И твоя улыбка. И твоё умение прочищать фильтры. — Фильтры будешь чистить ты. Я буду занята. — Чем? — Растить нашего маленького монстра. Они рассмеялись, и смех эхом разнёсся над ночным океаном. К концу восьмого месяца аква-ферма Марины превратилась в осаждённую крепость. Марина больше не помещалась в обычную жизнь. Её живот был огромен. Не просто «в положении», не милая округлость, которую художники рисуют на открытках. Нет — это была величественная, грандиозная, тектоническая выпуклость, которая меняла саму гравитацию в радиусе метра. Когда Марина входила в комнату, живот появлялся на полшага раньше неё. Когда она садилась, требовалось стратегическое планирование. Когда она поворачивалась, мелкие предметы сметались с полок её щупальцами, которые теперь работали в режиме повышенной боевой готовности. Диего называл этот живот «Проект», и Проект требовал постоянного внимания. — Ты не мог бы подвинуть третий резервуар? — спросила Марина однажды утром, пытаясь протиснуться между стойкой с водорослями и стеной. — Третий резервуар весит три тонны, — напомнил Диего. — Ну так сделай что-нибудь. Я застряла. Она действительно застряла. Её живот упёрся в стеклянную стенку резервуара, и теперь она не могла ни пройти вперёд, ни развернуться назад. Щупальца на голове раздражённо извивались, хватая воздух. Диего пришлось буквально раствориться в тени, подкрасться сбоку и, используя хвост как рычаг, аккуратно вытянуть её из ловушки. Это стало их утренним ритуалом: «Вызволи Марину из мебельного плена». Новый быт состоял из бесконечной череды таких вот маленьких подвигов. Поход в магазин превратился в спецоперацию. Диего шёл впереди, расчищая путь хвостом, как ледокол. Марина плыла за ним, и прохожие сами расступались — отчасти из вежливости, отчасти из инстинктивного страха перед женщиной, чей силуэт напоминал дирижабль с короной из шевелящихся щупалец. Дети показывали пальцами. Старушки крестились. Один турист спросил, не ожидает ли она выводок китов. Марина запустила в него кальмаром. У неё с собой всегда был запасной кальмар — на всякий случай. Дома всё было переставлено. Кровать перенесли в самый широкий проём, подальше от стеклянных стен — после того случая, когда Марина случайно разбила локтём аквариум с креветками. Диего соорудил специальное кресло из старых тюков с водорослями, обитое мягкой тканью, которое она называла «троном». С трона она управляла фермой, раздавая указания двенадцатью щупальцами одновременно, пока Диего метался между резервуарами, как запущенный по спирали мячик. — Корм в четвёртый! — Фильтр в седьмом! — Медузам свет убавь, они нервничают! — А теперь иди сюда. Мне нужно, чтобы ты почесал мне спину. Нет, не там. Левее. Ещё левее. Теперь ниже. Ты безнадёжен. Диего чесал, используя когтистые пальцы с максимальной осторожностью. Его чешуя постоянно переливалась нервными оттенками — от тревожно-оранжевого до заботливо-розового. Он уже неделю не пранковал мэра. Не было времени. Не было сил. И, честно говоря, наблюдать за Мариной было гораздо интереснее. По ночам он просыпался от того, что Проект толкался. Не просто толкался — жил своей жизнью. Марина стонала во сне, и тогда Диего клал руку на её живот и тихо напевал мелодию, которую услышал однажды от уличного гитариста. Чешуя на его ладони теплела, вибрировала в такт песне, и толчки постепенно затихали. — Он тебя слушается, — пробормотала Марина однажды ночью, не открывая глаз. — Или она, — поправил Диего. — Или они. Ты сам говорил — вдруг двойня. — Не шути так. Я не вынесу двойню. Я едва выношу одну беременность, а у меня три сердца. У тебя одно. Ты сломаешься. — Я хамелеон. Мы гибкие. Она уснула, улыбаясь. Диего продолжал гладить живот, думая о том, что скоро этот стеклянный дом наполнится криками, смехом, топотом крошечных ног — или щупалец, или хвостов, или всего сразу. Он понятия не имел, как быть отцом. Он вообще не был уверен, что такое «отец» для существа, которое провело полжизни в режиме невидимки. Но когда Марина, даже во сне, придвинулась ближе, её живот упёрся ему в бок, а одно щупальце сжало его хвост — он понял, что справится. Жара стояла такая, что даже чайки обленились. Они сидели на пирсе, распахнув крылья, и не орали, а лишь тихо, укоризненно попискивали, глядя на ослепительно-белый песок Плайя-Эскондиды. — Я хочу купаться, — заявила Марина тоном, не терпящим возражений. Она лежала на своём «троне» в тени пальмы, обмахиваясь сразу пятью щупальцами, в то время как остальные держали стакан с лимонадом, книгу, солнечные очки и пляжный зонтик. Живот возвышался над ней, как купол обсерватории. — Ты уверена? — осторожно спросил Диего, приподнимаясь на локтях. Он только что закончил закапывать в песок украденную табличку. — Диего, во мне живёт Проект, и Проект хочет плавать. Ты хочешь спорить с Проектом? Проект пнул её изнутри так, что живот заметно колыхнулся. Диего счёл это за знак согласия и начал готовить операцию «Купание». Они выбрались через разбитые задние ворота и пошли по заросшей тропинке к морю. Диего шёл впереди, кожа на плечах и спине постоянно переливалась — то подстраивалась под серую траву, то вспыхивала ярким изумрудом, когда он оборачивался проверить Марию. Хвост лениво метел пыль. Мария плелась следом, тяжело и медленно. Огромный живот сильно выпирал вперёд, качался при каждом шаге. Грудь, налитая молоком, туго натягивала тонкую старую майку, которую она надела «чтобы чайки не пялились». Из сосков уже проступали тёмные мокрые круги. Щупальца-волосы свободно извивались, иногда хватали ветки или пытались уцепиться за плечо Диего, когда дорога становилась круче. — Ты специально выбрал самую длинную тропу, да? — пропыхтела она, останавливаясь и опираясь ладонью на живот. — Малыш сегодня как будто мешок камней таскает. Диего обернулся, глаза независимо моргнули. Один посмотрел на её лицо, второй — прямо на мокрую майку. — Жалуешься, кальмарка? Мог бы тебя на хвосте дотащить, но ты тяжёлая. И молоко капает. Я уже весь липкий от твоих «приветствий». Мария фыркнула, но улыбнулась. Одно щупальце метнулось вперёд и легонько шлёпнуло его по заднице. — Иди быстрее, пока я тебя этим животом не придавила. Они спустились к берегу. Песок был тёплый, чуть влажный, пах водорослями и солью. Волны лениво накатывали, разбиваясь о гальку. Диего первым скинул остатки одежды (которой почти и не было) и босиком вошёл в воду по колено. Кожа мгновенно стала сине-зелёной, под цвет моря. Мария остановилась на кромке, сняла майку — грудь тяжело качнулась, молоко тут же брызнуло тонкой струйкой на песок. Она медленно зашла в воду, щупальца сразу потянулись вниз, исследуя дно. Живот частично погрузился, и она с облегчением выдохнула. — Наконец-то… — пробормотала она. — Кажется, он тоже рад. Перестал пинаться. Диего подплыл ближе, обнял её сзади, ладони легли на огромный живот, а хвост обвил бедро. Щекой он ткнулся ей в шею и тихо хмыкнул: — Ну вот, дошли. Теперь веселись, пока я тебя случайно не утоплю. Или не трахну прямо здесь, между этими жадными чайками. Мария откинула голову ему на плечо, щупальца обвили его руки, присоски мягко прилипли к чешуе. — Сначала покупаемся. А потом… посмотрим, кто кого утопит. Волны плескались вокруг них, солнце пробивалось сквозь облака, а на мокром песке уже оставались два следа — один от ступней хамелеона, второй — от тяжёлых, слегка расплывчатых отпечатков беременной осьминожки. Вода приняла Марину с благодарностью. Она вошла в прибой, и океан словно вздохнул: волны расступились, пена закружилась вокруг её огромного живота, щупальца-волосы расплескались по поверхности, и Марина наконец-то стала невесомой. Её лицо осветилось блаженством. — О-о-о-ох, — простонала она. — Почему я не живу в воде? Почему я вообще вышла на сушу? Кто придумал эволюцию? Марина перевернулась на спину и теперь дрейфовала, позволяя волнам баюкать её. Проект внутри, почувствовав невесомость, затих — видимо, малышу тоже нравилось плавать. Диего смотрел на неё, и его чешуя медленно переливалась оттенками заката: розовый, оранжевый, лиловый. Он подумал, что никогда не видел ничего красивее — женщина-океан с горой-животом, дрейфующая в закатных лучах. — Я устала, — объявила она через полчаса. — Вытаскивай меня. Операция «Вытаскивание» заняла ещё пятнадцать минут и потребовала участия хвоста, всех двенадцати щупалец и импровизированного пандуса из мокрого песка, который Диего соорудил, пока Марина ждала в прибое, как выброшенный на мель кит. Наконец она выбралась на сушу, доковыляла до расстеленного пледа и рухнула на песок с грацией падающей звезды. — Не трогай меня полчаса… — пробормотала она. — Малыш сегодня пинается, как пьяный моряк. Диего усмехнулся. Пока она дремала, он принялся закапывать её. Сначала ноги, потом бёдра, пышные ягодицы, руки. Песок был тёплый, чуть влажный. Он оставил только лицо и огромный круглый живот — специально, чтобы тот оставался на солнце. Напоследок насыпал небольшую горку вокруг живота, будто делал из него замок. Прошло минут пятнадцать. По огромному животу вдруг медленно пополз краб — небольшой, но шустрый, с одной клешнёй побольше. Он карабкался вверх по натянутой перламутровой коже, оставляя крошечные следы. Диего сидел рядом, уже перекрашенный под цвет мокрого песка, и тихо посмеивался. Краб добрался почти до пупка. Тут одно из щупалец Марии резко метнулось, прихлопнуло его к животу присосками и сильно сдавило. Хрустнуло. Мария, не открывая глаз, подтянула щупальце ко рту, откусила клешню, потом остальное, громко чавкая. — Мм… солоноватый, — пробормотала она сонно. — Диего, следующий будет твоим. Диего хохотнул вголос. — Жадная ты. Я тебе ещё медузу поймаю, если хочешь. Или сам тебе в рот чего-нибудь засовывать начну — на выбор. Мария приоткрыла один глаз, ухмыльнулась и снова закрыла. Щупальца разбросались по песку вокруг, два из них доползли до ноги Диего и мягко обвили лодыжку. Живот медленно поднимался и опускался. Молоко из сосков опять начало слегка сочиться, оставляя белёсые пятна на тёплом песке. Диего лёг рядом, положил ладонь на её живот и почувствовал, как внутри кто-то сильно пнул. Они вернулись в особняк уже под вечер. Песок ещё хрустел между пальцами, соль стягивала кожу, а Мария шла особенно тяжело — живот от воды и усталости казался ещё больше. Диего открыл скрипучую дверь плечом, пропуская её первой. Кожа на нём постепенно возвращала привычный изумрудно-нефритовый оттенок, стряхивая морскую маскировку. Едва переступив порог, Мария остановилась посреди полутёмной гостиной и громко, почти жалобно заявила: — Я жрать хочу. Прямо сейчас. И много. Диего хмыкнул, бросив мокрое полотенце на пол. — Бро проголодалась. Логично. Ты сегодня краба съела, молоко раздала чайкам и ещё полдня меня тискала. Сейчас организуем. Он исчез в сторону старой кухни и через несколько минут вернулся с тем, что удалось найти: большая миска варёных мидий, копчёная рыба, банка консервированных кальмаров, буханка чёрствого хлеба, кусок сыра и даже какая-то банка сладкой сгущёнки, которую он откопал в дальнем шкафу. Всё это он сгрузил на низкий столик рядом с матрасами. Мария уже сидела, расставив ноги, чтобы огромный живот удобно лежал между бёдер. Грудь тяжело поднималась и опускалась, из сосков снова начали просачиваться капли молока — видимо, от голода и усталости. Щупальца-волосы зашевелились с явным нетерпением. Она не стала церемониться. Сначала одно щупальце ловко схватило целую горсть мидий и поднесло прямо ко рту. Мария открыла рот широко и начала есть быстро, жадно, почти не жуя. Створки хрустели, сок стекал по подбородку на грудь, смешиваясь с молоком. Второе щупальце уже разрывало копчёную рыбу на крупные куски и запихивало ей в рот следом. Она чавкала громко, с аппетитом, иногда тихо стонала от удовольствия. — Ммм… наконец-то… — пробормотала она с набитым ртом, не останавливаясь. Диего сел напротив, подперев щёку рукой, и наблюдал. Глаза независимо следили: один за её лицом, второй — за тем, как двигается живот. — Ты как комбайн, честное слово. Оставь хоть что-нибудь мне, а то я тоже голодный. Мария даже не посмотрела на него. Третье щупальце открыло банку с кальмарами, зачерпнуло скользкие кольца и начало запихивать их ей в рот вместе с рыбой. Она жевала уже медленнее, но всё равно много — щёки раздувались, горло работало. Иногда она откидывала голову, чтобы кусок легче прошёл, и тогда было видно, как двигается её шея. Молоко капало на огромный живот, оставляя белёсые дорожки. Она добралась до хлеба, разломила его руками, намазала толстым слоем сгущёнки и принялась уплетать огромными кусками. Сгущёнка липла к губам, к щупальцам, стекала на грудь. Мария облизывала присоски, не гнушаясь, и продолжала. Живот под майкой (которую она так и не надела обратно) заметно округлился ещё сильнее, стал тверже. Мария наконец сглотнула огромный кусок, вытерла рот тыльной стороной ладони и тяжело выдохнула. Щупальца всё ещё лениво ковырялись в миске, доедая остатки. Мария погладила свой огромный, набитый живот и тихо икнула. В полутёмной гостиной пахло морем, рыбой, сгущёнкой и молоком, а она продолжала медленно, уже с видимым удовольствием, добивать последние куски, пока Диего ушёл на поиски добавки. Диего вернулся с манго в руках и увидел такую картину. Мария лежала на матрасах, раскинув руки и щупальца, и даже не пыталась пошевелиться. Снаружи она выглядела огромной и беспомощной: круглый, туго натянутый живот возвышался тяжёлым куполом, кожа на нём блестела перламутром от сильного растяжения. Майка давно была отброшена в сторону, и было видно, как под тонкой кожей иногда пробегают слабые волны — то ли еда переваривается, то ли малыш пытается найти место. Грудь налилась ещё сильнее, стала твёрдой и горячей на вид; из тёмных сосков медленно, непрерывно тянулись белёсые струйки молока, стекая по нижней стороне и оставляя мокрые дорожки на животе и матрасе. Внутри всё было ещё хуже. Желудок распирало плотной, горячей массой. Каждое дыхание превращалось в короткую, поверхностную попытку — диафрагма упиралась в переполненный орган и не могла опуститься. Давление поднималось под рёбра, отдавалось тупой болью в грудине и вызывало постоянную, тяжёлую тошноту. Когда малыш резко пинал, удар проходил прямо через стенку желудка, вызывая короткие спазмы и ощущение, будто всё содержимое вот-вот поднимется обратно. Мария тихо шипела сквозь зубы, пальцы вцеплялись в ткань матраса, а щупальца слабо сжимались и разжимались, будто тоже страдали от тесноты. Поясница ныла от веса. Ноги слегка дрожали, бёдра отекли. Даже сглатывание слюны отдавалось неприятной вибрацией внутри. Она попыталась чуть сменить позу — только чтобы облегчить давление на позвоночник — и тут же замерла: еда внутри тяжело перекатилась, живот внешне дрогнул, а по телу прошла новая волна распирающей боли. Диего сел рядом, кожа на руках приглушённо мерцала. Он видел и внешнее — как напряжена кожа на животе, как течёт молоко, как щупальца лежат вяло и почти безжизненно, — и понимал, что внутри у неё сейчас настоящий ад наполненности. Мария медленно открыла глаза и сипло, почти шёпотом сказала: — Не трогай… Даже смотреть тяжело. Он полный. Совсем. И этот маленький уродёнок ещё и пинается… Она снова закрыла глаза, тяжело сглатывая, и просто лежала, терпя одновременно и внешнюю тяжесть своего тела, и внутреннее, плотное, не отпускающее давление, которое заполнило её целиком. — Открой рот, — сказал он спокойно, почти ласково. Мария медленно открыла глаза. Взгляд у неё был тяжёлый, мутный от дискомфорта. — Ты издеваешься?.. Мне уже некуда… Диего не стал спорить. Он просто взял её за подбородок, чуть сильнее, чем нужно, и большим пальцем нажал на нижнюю губу, заставляя рот открыться шире. Щупальца слабо дёрнулись, но сил сопротивляться почти не было. Диего быстро, одним движением засунул манго ей в рот — целиком. Крупный плод растянул губы, упёрся в нёбо и язык. Сок сразу потёк по уголкам рта. Мария захлебнулась звуком, глаза расширились. Она попыталась вытолкнуть фрукт языком, но Диего держал её челюсть, не давая закрыть рот полностью. — Глотай, — тихо приказал он. — Давай. Ты же умеешь. Мария застонала, горло судорожно сжалось. Она начала медленно, с видимым усилием проталкивать манго глубже. Челюсти работали, щёки раздувались. Плод скользил, растягивая горло, оставляя сладкий, липкий след. Когда самая широкая часть прошла, она резко вздрогнула всем телом — и проглотила. Манго ушло вниз тяжёлым, плотным комом. Сразу после этого её лицо исказилось. Живот под руками Диего заметно дрогнул и стал ещё круглее, кожа натянулась до предела. Внутри всё сместилось, давление резко усилилось. Мария издала сдавленный, почти жалобный звук, щупальца резко впились в матрас присосками. Молоко брызнуло из сосков сильной струёй — организм отреагировал на новую порцию еды паникой. Она тяжело дышала через нос, глаза слезились. Горло ещё сокращалось после проглоченного плода. Живот теперь выглядел опасно натянутым, почти блестящим. Диего провёл ладонью по куполу, чувствуя, какая тот стал твёрдый. — Вот так, — сказал он тихо, с лёгкой усмешкой. — Теперь точно полный. Лежи. И не вздумай срыгнуть — я всё равно заставлю проглотить обратно. Мария только слабо кивнула, не в силах даже ответить. Внутри манго уже занимало своё место, добавляя к прежней тяжёлой массе ещё один плотный, сладкий груз, от которого распирало ещё сильнее. Вечер окончательно сгустился за грязными витражами. В полуразрушенном особняке было сыро и прохладно, поэтому Диего сначала растопил старый водонагреватель в ванной комнате на первом этаже. Вода набралась медленно, с шумом и клубами пара. Пахло ржавчиной и мылом, которое он откопал в одном из шкафов. Мария вошла в ванную последней, тяжело поддерживая живот обеими руками. Живот всё ещё был опасно тугим после всего съеденного, кожа на нём блестела. Грудь налитая, соски тёмные и влажные. Щупальца вяло волочились за ней по полу. — Если я сейчас не лягу в воду… — сипло сказала она, — я просто останусь стоять здесь до утра. Диего помог ей переступить через высокий бортик. Мария медленно, с тихим стоном опустилась в тёплую воду. Живот частично погрузился, и она с облегчением выдохнула — давление чуть ослабло. Вода сразу стала молочно-мутноватой от остатков песка, соли и подтекающего молока. Диего стянул с себя остатки одежды и тоже забрался в ванну, устроившись позади неё. Кожа на его груди и руках мгновенно покрылась мелкими каплями, чешуя мягко переливалась в тусклом свете лампочки. Он взял мочалку, намылил руки и начал медленно водить ими по её телу. Сначала — по огромной груди. Ладони полностью не закрывали тяжёлые, горячие сферы. Он мягко поднимал их, промывал снизу, где кожа была особенно нежной и липкой от молока. Большие пальцы круговыми движениями проходили по тёмным соскам, смывая белёсые потёки. Мария тихо шипела, когда он слишком сильно нажимал — грудь всё ещё ныла от наполненности. — Аккуратнее… — пробормотала она, откидывая голову ему на плечо. — Они сейчас как камни. — Знаю, — ответил Диего низко, почти мурлыкая. — Поэтому и мою. А то заснёшь грязная, а я потом к тебе приставать не смогу. Он спустился ниже. Руки скользнули по круглому, тугому животу, обогнули его и добрались до пышных, мягких ягодиц. Мария слегка приподнялась, опираясь на бортик, чтобы дать ему доступ. Диего намылил обе ладони и принялся тщательно, медленно массировать её задницу — большую, тяжёлую, с глубокой ложбинкой. Пальцы скользили между ягодиц, промывая всё, раздвигая мягкую плоть, смывая песок и остатки дня. Присоски на её щупальцах слабо пульсировали, когда он особенно тщательно проходил чувствительные места. Мария закрыла глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Руки Диего были прохладными по сравнению с её разгорячённой кожей, но вода быстро уравняла температуру. Когда его ладони легли на грудь, она почувствовала сначала тяжёлую, плотную наполненность желёз — и тут же мягкое, почти облегчающее давление его пальцев. Он поднимал каждую грудь снизу, и кожа там, особенно чувствительная, отозвалась мелкой дрожью. Мыльная пена скользила между его ладонями и её кожей, превращая каждое движение в медленное, тягучее скольжение. Когда большие пальцы кругами проходили по соскам, Мария тихо втянула воздух: там было одновременно и больно от переполненности, и сладко до мурашек. Молоко под слабым нажимом вытекало теплыми струйками, и это ощущение — как будто из неё что-то аккуратно выпускают — отдавалось глубоко в животе теплом. Его чешуя слегка царапала, но не больно — скорее щекотно и остро. Каждая пластинка оставляла на мокрой коже мимолётное, колкое касание, которое контрастировало с мягкостью его ладоней. Когда руки спустились ниже и обхватили ягодицы, ощущения стали глубже. Пышная, мягкая плоть легко поддавалась под пальцами. Диего разминал её медленно, сильно, и Мария чувствовала, как тепло от его ладоней проникает внутрь, снимая усталость мышц. Мыло делало кожу невероятно скользкой. Когда он раздвинул ягодицы и провёл пальцами между ними, Мария невольно подалась назад — там было горячо, чувствительно, почти стыдно. Вода плескалась, усиливая каждое касание. Кончики его пальцев иногда задевали более нежные места, и тогда по спине пробегала короткая, сладкая искра. Щупальца реагировали сами. Присоски плотно прилипали к его предплечьям, чувствуя под собой и гладкую чешую, и сильные мышцы. Каждое его движение отдавалось в присосках лёгкой вибрацией, будто они тоже «пробовали» его на вкус. Самым странным было ощущение собственного живота между ними. Тугой, тяжёлый, он слегка покачивался от движений Диего, и это постоянное внутреннее давление смешивалось с внешними ласками, создавая странное, переполненное, но уже не только болезненное чувство. Мария тихо выдохнула, когда он особенно тщательно промыл нижнюю часть груди, собирая стекающее молоко. — Ещё… — прошептала она почти беззвучно. И Диего послушался, продолжая водить руками по её телу — медленно, глубоко, с нажимом, от которого кожа горела, а внутри всё постепенно расслаблялось под тёплой водой и его касаниями. Диего осторожно выбрался из-за спины Марии и переместился вперёд, устроившись между её слегка разведённых ног. Вода плеснула, когда он менял положение. Теперь он сидел лицом к ней, кожа на груди и плечах переливалась влажным изумрудом в тусклом свете. — Давай ногу, — тихо сказал он. Мария тяжело подняла одну ногу, опираясь руками о бортики ванны. Живот мешал, но она всё же смогла. Диего подхватил её икру обеими руками. Ладони скользнули вверх-вниз, смывая песок и соль. Мыльная пена сразу сделала кожу гладкой. Он тщательно промыл голень, колено, затем опустился ниже. Мария полностью расслабилась в тёплой воде, отдаваясь только ощущениям его рук. Когда Диего взял её ногу, первым было чувство сильной, уверенной поддержки. Его ладони — чуть шершавые от чешуи — плотно обхватили икру, и тепло от них сразу проникло под кожу. Мыло сделало всё невероятно скользким: каждое движение вверх-вниз превращалось в длинное, тягучее скольжение. Когда он дошёл до ступни и начал намыливать подошву, Мария тихо вздрогнула. Подушечки пальцев были особенно чувствительными. Большие пальцы Диего давили глубоко, кругами, и это давление отдавалось приятной тупой болью, которая постепенно переходила в тепло. Крошечные присоски на стопе сами реагировали — слегка сжимались и расслаблялись под его пальцами, будто пробуя его кожу в ответ. Когда он массировал свод стопы и пятку, напряжение, которое сидело в ногах весь день от тяжести живота, начало медленно расползаться и уходить. Каждое сильное нажатие вызывало короткую волну облегчения, поднимающуюся вверх по ноге. Со второй ступнёй ощущения повторились, но уже острее — тело успело настроиться. Мыльная пена хлюпала между его пальцами и её пальцами, а когда он особенно тщательно промывал промежутки, Марию пробивала мелкая, сладкая дрожь. Потом его руки легли на живот. Это было совсем другое. Огромный, тугой купол сразу отозвался глубоким, внутренним давлением. Ладони Диего были тёплыми и широкими. Когда он начал водить ими кругами, Мария почувствовала, как внешнее тепло сталкивается с внутренней тяжестью еды и ребёнка. Кожа на животе была натянута так сильно, что даже лёгкое касание ощущалось очень отчётливо. Мыло скользило, и каждое движение оставляло после себя мокрый, прохладный след, который быстро снова нагревался. Когда Диего чуть сильнее нажимал снизу, пытаясь снять часть давления, внутри что-то смещалось — не больно, но очень ощутимо. Малыш иногда отвечал слабым толчком прямо в его ладонь, и тогда Мария чувствовала двойное касание: снаружи — руки Диего, изнутри — крошечная пяточка или локоток. Самым сильным было ощущение, когда он промывал нижнюю часть живота, там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Там каждое движение отдавалось глубоко вниз, почти между ног, вызывая странную смесь облегчения и лёгкого возбуждения. Щупальца сами собой крепче обхватили его запястья, присоски плотно присосались к мокрой чешуе, передавая ей даже мелкую дрожь его мышц. Мария дышала ртом, глаза были закрыты. Всё тело постепенно становилось тяжёлым и мягким одновременно — ноги гудели приятной истомой после массажа, живот под его руками немного расслабился, а кожа горела от долгого, внимательного скольжения мыльных ладоней. — Хорошо?.. — спросил Диего, не прекращая движений. — Очень… — выдохнула она. Он повторил то же самое со второй ногой: сначала тщательное мытьё, потом долгий, старательный массаж ступни. Вода вокруг них стала ещё мыльнее. Когда обе ноги были чистыми и расслабленными, Диего аккуратно опустил их обратно. Теперь его руки легли на огромный живот. Он намылил ладони заново и начал медленно, почти благоговейно водить ими по тугому куполу. Движения были круговыми, широкими. Пена скользила по натянутой перламутровой коже, собираясь в ложбинках. Диего массировал живот осторожно, но уверенно — снизу вверх, от боков к центру, слегка вдавливая пальцы, чтобы снять часть внутреннего давления. Иногда он чувствовал, как под кожей шевелится малыш, и тогда задерживал ладонь, давая ему «поздороваться». Мария дышала чаще. Ощущения были странными: внешнее тепло и давление рук Диего смешивались с внутренней тяжёлой наполненностью. Когда он особенно тщательно промывал нижнюю часть живота, где кожа была самой чувствительной, у неё по спине пробегали мурашки. Щупальца слабо обвили его запястья, присоски прилипли к мокрой чешуе. — Ещё немного… — прошептала Мария. — Здесь… особенно давит. Диего послушно усилил массаж в указанном месте, смывая пену чистой водой из ковшика. Капли стекали по её животу ручьями, собирались в пупке и снова стекали ниже. Он продолжал, пока кожа не стала абсолютно чистой, а мышцы под его руками — чуть менее напряжёнными. Только после этого он остановился, провёл ладонями ещё раз по всему животу напоследок и тихо сказал: — Готово. Теперь ты чистая. Можно вылезать и спать. Мария медленно открыла глаза и слабо улыбнулась, глядя на него сверху вниз. Вода вокруг них слегка колыхалась, отражая тусклый свет и мерцание его чешуи. Вода стекла с них последними каплями. Диего помог Марии выбраться из ванны, поддерживая под локоть и под тяжёлый живот. Они не стали одеваться — оба остались полностью голыми. Кожа Марии ещё блестела от влаги и мыла, перламутровый отлив смешивался с каплями молока, которые всё ещё иногда проступали на сосках. Чешуя Диего мягко переливалась в тусклом свете коридора, пока они шли к спальне. В комнате уже был надут большой надувной матрас — единственное относительно мягкое место, которое они смогли найти. Диего сначала опустился на колено и осторожно помог Марии лечь. Она медленно, с тихим стоном опустилась на бок, устраивая огромный живот на низкой подушке, которую он заранее подложил. Щупальца расползлись по поверхности матраса, ища удобное положение. — Нормально? — спросил он тихо. Мария кивнула, уже закрывая глаза. — Да… только не уходи далеко. Диего лёг сзади, придвинувшись вплотную. Мария чуть отвернулась от него, выгибая спину, и он сразу обнял её. Одна рука легла на огромный, всё ещё тугой живот, пальцы мягко раскинулись по натянутой коже. Вторая рука прошла выше, обхватила её поперёк груди, но не сжимала — просто держала. Хвост лениво обвил её бедро и нижнюю часть ягодиц, присоски едва заметно пульсировали, фиксируя. Он прижался всей грудью к её спине. Чешуя касалась влажной кожи Марии — прохладная, гладкая, слегка рельефная. Живот Марии тяжело поднимался и опускался под его ладонью. Иногда внутри кто-то слабо шевелился, и Диего чувствовал эти толчки прямо ладонью. Его бёдра касались её пышных ягодиц, мягкая плоть поддавалась под ним. Мария тихо выдохнула, когда он ещё чуть сильнее притянул её к себе. Щупальца сами нашли его руку на животе и обхватили запястье, присоски мягко прилипли к коже. — Тёплый… — прошептала она уже совсем сонно. — Спи, — ответил Диего ей в затылок, губами касаясь влажных волос-щупалец. — Я никуда не денусь. Они лежали так, полностью голые, переплетённые. Его рука на её животе, грудь прижата к спине, хвост и бёдра удерживают её ягодицы. Дыхание постепенно выровнялось. В комнате стало совсем тихо — только иногда тихо скрипел надувной матрас под их весом да где-то далеко капала вода. Мария проснулась резко, с тихим, сдавленным всхлипом, который сразу перешёл в тяжёлый выдох. Тело горело изнутри. Между ног пульсировало так сильно, что бельё (которого не было) давно бы промокло насквозь. Живот лежал тяжёлым, тугим куполом на подушке, кожа на нём была горячей и натянутой. Грудь ныла от наполненности, соски отвердели и уже начали подтекать. Щупальца беспокойно извивались по матрасу, присоски то сжимались, то разжимались, будто тоже требовали внимания. Она почувствовала, как Диего за её спиной проснулся — его длинный член уже полностью твёрдый, горячий, влажный на головке, упирался ей прямо между мягких ягодиц. — Диего… — голос вышел хриплый, почти жалобный. — Я не могу больше… Мне нужно. Сейчас. Он не стал ничего спрашивать. Просто сел, помог ей подняться. Мария тяжело, с усилием перекинула одну ногу через его бёдра и опустилась сверху, устраиваясь в позе наездницы. Огромный беременный живот сразу оказался между ними — круглый, горячий, упругий. Он упёрся Диего в живот и низ груди. Её собственная громадная грудь тяжело качнулась, и из тёмных сосков сразу брызнуло молоко — несколько тёплых, густых струек попали ему на чешую, на шею, на ключицы. Мария обхватила его длинный, гибкий член ладонью. Он был горячим, слегка пульсирующим, кожа гладкая. Она направила заострённую головку к себе и медленно, с протяжным, дрожащим стоном начала опускаться. Головка раздвинула мокрые, опухшие складки и вошла сразу глубоко. Стенки плотно обхватили его. Мария выгнулась, запрокинув голову, щупальца резко впились присосками в его плечи и верх груди. Живот сильнее прижался к нему, кожа натянулась ещё больше. — Блядь… — выдохнула она дрожащим голосом. — Он такой глубокий… Я чувствую его прямо под животом. Кажется, он упирается в малыша… Диего держал её за бёдра обеими руками. Пальцы глубоко тонули в мягкой, пышной плоти. Кожа на его теле вспыхнула ярким изумрудно-нефритовым цветом от возбуждения. Глаза вращались независимо: один не отрываясь смотрел ей в лицо, второй следил за тем, как молоко стекает по огромным грудям на круглый живот и дальше — на него. Мария начала двигаться. Сначала медленно, пробуя. Приподнималась, почти выпуская его, и снова тяжело опускалась до самого основания. Каждый раз, когда она садилась полностью, яйца шлёпались о её мокрую киску с громким, влажным звуком. Громадная грудь подпрыгивала и плескала молоком во все стороны. Капли разлетались, падали Диего на лицо, на губы, на мерцающую чешую. Он облизывал их, не отрывая рук от её бёдер. Потом она ускорилась. Движения стали размашистыми, тяжёлыми, используя весь вес беременного тела. Живот качался между ними огромным маятником, иногда малыш резко пинал изнутри — и тогда Мария вздрагивала всем телом, внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг члена, заставляя Диего шипеть сквозь зубы. Щупальца крепче обвили его запястья, шею и плечи, присоски плотно прилипли, передавая каждую дрожь. Влажные звуки заполняли комнату: громкое чавканье, ритмичные шлепки кожи о кожу, тяжёлое дыхание, тихие всхлипы Марии. Диего начал поднимать бёдра навстречу, входя ещё глубже с каждым её движением вниз. Каждый такой встречный толчок отдавался у неё внутри тупой, сладкой, почти болезненной полнотой — член упирался так глубоко, что она чувствовала давление прямо под нижним краем живота. — Смотри на меня, — хрипло приказал он, сильно сжимая её ягодицы и разводя их шире. — Скачи. Выдай всё это молоко мне. Хочу, чтобы ты вся текла. Мария послушалась. Она наклонилась ниже, опираясь руками ему на грудь, и продолжила жёстко, глубоко насаживаться. Молоко лилось уже почти без остановки — тёплые струи стекали по её животу, смешивались с потом и его семянами, когда он был особенно глубоко. Живот тёрся о его, чешуя скользила по мокрой, натянутой коже. Внутри всё сжималось всё сильнее, волны тепла поднимались от киски вверх, к тяжёлой груди. Она двигалась, пока ноги не начали сильно дрожать, а стоны не стали почти непрерывными, срывающимися. Оргазм накрыл тяжело, глубоко, с судорогами всего тела. Мария выгнулась дугой, щупальца впились до боли, внутренние мышцы запульсировали вокруг его члена частыми, сильными сжатиями. Молоко брызнуло особенно мощно, заливая его грудь и лицо. Диего рыкнул, резко вскинул бёдра и кончил следом — горячо, обильно, длинными пульсациями, заполняя её ещё больше. Мария чувствовала, как внутри становится ещё теснее, ещё тяжелее, как семя смешивается с её соками. Она рухнула ему на грудь, тяжело, прерывисто дыша. Огромный живот распластался между ними, горячий и влажный. Молоко, семя и пот смешивались на коже. Диего медленно, почти нежно гладил её спину, ягодицы и бока живота, пока она приходила в себя, всё ещё сидя на нём, соединённые до самого основания. Щупальца постепенно ослабли, но не отпустили его полностью.