Экзистенциальное безумие

"Когда-то этот мир делили поровну. Люди и монстро-люди жили бок о бок — не в утопической гармонии, но в зыбком, выстраданном равновесии. Остатки той эпохи ещё можно найти в старых кварталах: стершиеся барельефы, где человеческая ладонь сплетается с когтистой лапой, или дверные проёмы высотой в три метра, рассчитанные на существ, что передвигались на мощных, вывернутых в обратную сторону суставах. Монстро-люди были разными. Одни напоминали химер — человеческий торс на теле гигантского варана. Другие казались почти обычными, если не смотреть на бездонную черноту склер или вибрирующие под кожей жабры. Они обладали силой, недоступной нам, и чувствами, которые мы называли магией, пока не научились измерять их приборами. Именно это отличие в итоге и стало приговором. Никто не помнит точно, с чего началась война. В учебниках пишут о "превентивной мере", о "врождённой угрозе", которую человечество обязано было устранить, чтобы выжить. Но на самом деле мы просто испугались. Страх — вот что превратило соседа во врага. Страх перед клыкастой улыбкой, перед нечеловеческой грацией движений, перед тем, что мы никогда не сможем контролировать их так же, как контролируем огонь или сталь. Война была жестокой и короткой. Против нашей стали, пороха и методичной тактики их сила и чутьё оказались бесполезны. Мы залили их гнёзда напалмом, обрушили их храмы направленными взрывами. Сломив сопротивление, человечество не остановилось на уничтожении. В нас проснулся другой, куда более практичный голод. Пленных загнали в лагеря, которые быстро превратились в фабрики. Шершавая шкура варанов-носильщиков оказалась идеальной для транспортировки грузов в пустынях. Их регенерация позволяла зашивать раны грубой бечёвкой, не тратясь на лекарства. Учёные, освобождённые от оков этики, дорвались до живого материала. В подземных лабораториях их органы пересаживали умирающим богачам, их кровь, разбавленная антикоагулянтами, стала основой для сывороток омоложения. Монстро-людей каталогизировали, маркировали, словно скот, и разбирали на запчасти. Так рассказывали учителя. Так было написано в приказах. Это стало новой нормой, фундаментом нашего процветания. Именно в этом процветании, среди выхлопных газов грузовиков, везущих очередную партию "биоматериала" в Институт Прикладной Сепарации, и началась наша история. История о том, как один человек решил, что норма — это ещё не приговор." Тюремная камера больше напоминала зверинец, чем место для содержания пленных. Прутья клеток из чёрного железа тянулись вдоль стен в три яруса, и в каждой теснились живые существа — измученные, грязные, прижимавшиеся друг к другу в поисках тепла. Воздух был тяжёлым от запаха немытых тел и застарелой крови. В углу средней клетки, спиной к решётке, сидел неко по имени Кейл. От обычного человека его отличали только покрытые серебристой шёрсткой кошачьи уши на макушке и длинный гибкий хвост, что сейчас безвольно лежал на каменном полу. Уши то и дело подрагивали, улавливая малейший шорох — привычка, выработанная годами выживания. Одно ухо было надорвано, память о давней поимке. Широкие жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели устало, но цепко. Рядом, свернувшись калачиком на куче прелой соломы, спала его жена Лирра. Её пушистые уши были плотно прижаты к голове, хвост обернулся вокруг тонкой талии. Даже во сне она хмурилась, вздрагивая от каждого далёкого лязга. Лирра была на сносях, и Кейл каждый день молился неведомым богам, чтобы их не разлучили, когда придёт время. Напротив, на жёрдочке, заменявшей насест, устроилась гарпия Селена. Её некогда белоснежные перья потускнели и свалялись, могучие крылья, теперь принудительно связанные у запястий грубой верёвкой, нервно подрагивали. Острые черты лица, больше человеческие, чем птичьи, были искажены тревогой. Круглые немигающие глаза янтарного цвета неотрывно смотрели на Кейла. — За что? — прошелестела она, в который раз перебирая когтистыми пальцами путы. — Мы ведь ничего им не сделали. Почему они так с нами? Кейл перевёл взгляд на жену, убедился, что та спит, и тихо заговорил. Его голос звучал глухо, но в мёртвой тишине камеры его слышали все, кто ещё не разучился слушать. — Старики говорили, что когда-то было иначе. Люди и мы, монстро-люди, жили рядом. Не всегда мирно, но как соседи. В городах строили общие дома — с высокими дверями для больших и низкими лежанками для маленьких. Торговали, заключали браки… пока люди не почувствовали страх. Селена подалась вперёд, когти скрипнули по дереву. — Страх перед кем? Перед нами? — Перед тем, чего не могли понять, — Кейл усмехнулся, кончик хвоста нервно хлестнул по камню. — Наша сила, наша магия, как они её называли, наше отличие — всё это вдруг стало угрозой. Они объявили войну. Быструю, подлую. Они жгли наши гнёзда и норы напалмом, взрывали храмы, травили колодцы. Мы проиграли. Он замолчал, поглаживая спящую Лирру по голове. Та что-то пробормотала во сне и прижалась к его ноге. — А потом? — Селена почти не дышала. — А потом они поняли, что убивать всех — расточительно. И начали использовать. Кого на стройках, кого в шахтах, где ядовитые испарения не так страшны звериным лёгким. А кого — как материал для экспериментов, — голос Кейла стал жёстче. — Ты ведь знаешь, почему мы здесь? Завтра или через неделю придёт охранник, тыкнет пальцем, и кого-то уведут в Институт. А там разрежут на части, чтобы богатые могли жить дольше. Гарпия вздрогнула, крылья дёрнулись, пытаясь раскрыться, но верёвки лишь больно впились в плоть. — Неужели всё так безнадёжно? Неужели никто не борется? Кейл поднял на неё усталые глаза. В их янтарной глубине горел странный огонёк — не надежда, скорее, холодная решимость. — Борются. Но без оружия, без магии, в этих клетках. Я борюсь тем, что помню и рассказываю. Пока мы помним, что когда-то были свободны, они не победили до конца. Лирра пошевелилась, и Кейл тут же замолк, поправляя край ветхого одеяла. Селена осталась сидеть неподвижно, переваривая услышанное. В темноте камеры её глаза блестели от подступивших слёз — но то были не слёзы отчаяния, а слёзы ярости, обещавшей однажды вырваться на свободу. Лирра была хрупкой, почти невесомой на вид — но только для тех, кто не знал, сколько в ней спрятано упрямства. Такая же неко, как и Кейл, она носила свою звериную часть с какой-то тихой, врождённой грацией. Уши цвета тёмного мёда, более пушистые и чуть меньше, чем у мужа, всегда первыми выдавали её настроение. Сейчас, во сне, они были расслаблены, но стоило ей проснуться — и они тут же вставали торчком, чутко сканируя пространство. Её хвост, длинный и тонкий, с тёмной кисточкой на кончике, во сне сворачивался колечком вокруг собственного бедра, словно пытаясь укрыть самое дорогое. У Лирры были большие, чуть раскосые глаза цвета старого янтаря, но из-за тусклого освещения и постоянного недоедания их блеск потускнел. Тонкие черты лица заострились, кожа, некогда золотистая, стала бледной. И всё же, когда она улыбалась, а улыбалась она теперь редко, на щеках проступали едва заметные полоски — не шрамы, а что-то вроде врождённого узора, делавшего её похожей на лесного духа. Она была на маленьком сроке — всего несколько недель. Со стороны ещё ничего не было заметно: плоский живот, та же тонкая талия. Но Кейл знал. Он чувствовал это по изменившемуся запаху её кожи, по тому, как она стала быстрее уставать и как иногда, прижимаясь к нему, замирала с особенным выражением — смесью испуга и бездонной нежности. Лирра и сама поняла почти сразу, ещё до того, как их схватили и бросили в эту клетку. Тогда, в их маленьком убежище на чердаке заброшенной мельницы, она взяла его ладонь и прижала к своему животу. — Там пока лишь искра, — прошептала она, и её уши дрожали. — Но я уже слышу её сердце. Оно бьётся быстро-быстро, как у тебя, когда ты волнуешься. Кейл тогда засмеялся сквозь слёзы и поклялся, что вытащит их, что найдёт безопасное место. Но через два дня пришли охотники — люди с сетями и электрическими дубинками. Лирра не сопротивлялась, лишь заслоняла живот, пока её тащили. Сейчас, лёжа на грязной соломе, она спала так глубоко, как только может спать измученное тело, которому нужно растить новую жизнь. Её дыхание было тихим и ровным, одна рука лежала на животе — защитный жест, ставший инстинктом. Кейл старался лишний раз не тревожить её, но каждое утро, просыпаясь первым, первым делом прислушивался: не участилось ли её дыхание, не появился ли жар. Он не знал, как сказать ей, что в таких условиях выносить ребёнка почти невозможно. Что охранники, прознав о беременности, могут либо отделить её в "специальный" блок, либо использовать как подопытную — ведь плод полукровки был лакомым материалом для Института. Поэтому они молчали об этом. Даже когда Лирру мутило от запаха тюремной баланды, она лишь виновато улыбалась и говорила: "Всё в порядке, просто несвежая рыба". Но каждую ночь, когда Кейл засыпал, она открывала глаза и тихо, одними губами, пела колыбельную на древнем языке, который передавался в их роду. Песенку о ветре, что уносит страх, и о том, что настоящий дом там, где бьётся сердце матери. Она верила — пока она поёт, искра внутри неё не погаснет. Тяжёлая железная дверь в дальнем конце коридора лязгнула, и по камере прокатилась волна напряжения. Все, кто ещё не спал, мгновенно замерли, вжимаясь в прутья или отползая в тень. Кейл насторожился, его уши развернулись в сторону звука, хвост напрягся. Лирра, разбуженная грохотом, испуганно распахнула глаза и тут же прижалась к мужу. В проёме возник охранник. Он был огромен — под два метра ростом, с массивными плечами, обтянутыми чёрной формой из плотной прорезиненной ткани, которая не пропускала ни влагу, ни кровь. Высокие ботинки на толстой подошве с металлическими вставками глухо стучали по камню. Лицо его скрывал шлем с затемнённым забралом, так что видны были лишь квадратная челюсть и жёсткая линия губ. На поясе покачивалась электрическая дубинка, а в левой руке он держал планшет со светящимся списком. Вся его фигура дышала безжалостной, механической силой — ни капли сомнения, ни тени эмоций. Он остановился прямо перед клеткой, где сидели Кейл, Лирра и Селена. Палец в чёрной перчатке скользнул по экрану планшета. — Слушайте сюда, зверьё, — голос из-под шлема звучал глухо, без интонаций, будто лаял металлический пёс. — Кейл и Лирра, два неко. Приказ: немедленно проследовать в экспериментальный корпус. Кейл медленно поднялся, заслоняя собой жену. Его хвост хлестнул воздух. — Она не пойдёт, — сказал он тихо, но твёрдо. — Она больна. Возьми меня одного. За двоих отработаю. Охранник даже не удостоил его взглядом. Он нажал кнопку на панели, и замок клетки с шипением открылся. Тяжёлая дверца отъехала в сторону. — Выходите оба. Живо. Лирра, дрожа всем телом, прижала ладонь к животу и попыталась встать. Её уши прижались к голове, хвост испуганно поджался. Она сделала шаг вперёд, но Кейл выставил руку, преграждая путь. — Я сказал, она не пойдёт. В следующее мгновение охранник шагнул внутрь клетки. Движение было грубым и стремительным — он оттолкнул Кейла плечом и, почти не целясь, наотмашь пнул тяжёлым ботинком Лирру по ягодице. Удар пришёлся несильно, но унизительно и неожиданно. Лирра вскрикнула, пошатнулась и упала на колени на солому. Из её глаз брызнули слёзы — не столько от боли, сколько от ужаса и беззащитности. Она тоненько, по-звериному всхлипнула и на четвереньках метнулась за спину Кейла, вжавшись лицом в его спину. — Не трогай её! — Кейл взревел, хвост распушился, уши прижались к черепу в боевой стойке. Он сжал кулаки, но драться с вооружённым охранником в клетке было безумием. Селена на насесте глухо заклекотала, дёргая связанные крылья. Охранник хмыкнул. — Будешь выступать — следующий пинок придётся по животу. Мне плевать, кто там у вас внутри. Приказ ясен: два неко в лабораторию. Идите сами или поволоку силой. Кейл почувствовал, как пальцы Лирры судорожно цепляются за его рубашку. Он обернулся, встретился с ней взглядом. Её глаза, полные слёз, молили о защите, но оба понимали: выбора нет. Если их поволокут силой, Лирра может пострадать сильнее. — Мы пойдём, — выдавил он, сглатывая ярость. — Мы пойдём. Только не трогай её больше. Он помог Лирре подняться. Та, всё ещё всхлипывая, прижималась к нему, дрожа как осиновый лист. Её хвост обвил его ногу, ища опоры. Медленно, шаг за шагом, они вышли из клетки под пристальным взглядом гарпии, чьи янтарные глаза метали молнии. Охранник закрыл дверцу и махнул дубинкой в сторону коридора: — Вперёд. И без глупостей. Коридор встретил их холодным светом люминесцентных ламп и запахом антисептика. Кейл шёл, крепко держа Лирру за руку, чувствуя, как подрагивают её пальцы. Каждый шаг отдавался эхом в пустом пространстве, приближая их к месту, откуда не возвращаются. Но Кейл продолжал идти — и думал. Думал, как вырваться, как спасти жену и нерождённого ребёнка, как найти хоть одну трещину в этой бездушной машине угнетения. А пока — просто шёл, стараясь не показывать страха. Экспериментальная комната встретила их ослепительно-белым светом. В отличие от тусклых камер и серых коридоров, здесь всё сияло стерильной чистотой. Стены, пол и потолок были выложены белоснежной кафельной плиткой, бесшовной и гладкой, так что не за что было зацепиться ни взглядом, ни пальцами. Посередине возвышались два металлических стола с блестящими подносами, уставленными инструментами: скальпелями, зажимами, колбами с разноцветными жидкостями и шприцами с длинными тонкими иглами. Вдоль стен тянулись стеклянные шкафы, на полках которых в банках с формалином плавали образцы тканей и органов — чьи-то сердца, фрагменты кожи с чешуёй, глазные яблоки с вертикальными зрачками, зародыши на разных стадиях развития. Пахло здесь химией так что у Лирры защипало в носу, а уши непроизвольно прижались. Их встретили двое учёных в белых халатах поверх тёмно-синей униформы. Первый — высокий сутулый мужчина с залысинами и тонкими, почти прозрачными пальцами, на которых поблескивали латексные перчатки. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало лишь холодное профессиональное любопытство. Второй — коренастая женщина с пучком седых волос на затылке и квадратными очками на цепочке. Она держала электронный планшет и, даже не взглянув на вошедших, принялась деловито листать данные. — Два неко, самец и самка, — произнесла она монотонно. — Самка на раннем сроке беременности. Отлично. Начнём с неё. Кейла оттолкнули к стене. Охранник в чёрном заломил ему руку за спину и защёлкнул наручники, приковав к металлическому кольцу в стене. Кейл рванулся, но сталь держала крепко. — Не трогайте её! — выкрикнул он, но учёные не обратили на его слова никакого внимания. Лирру подвели к одному из столов. Та дрожала всем телом, слёзы беззвучно катились по щекам. Женщина-учёный взяла со стола длинный шприц с мутноватой жидкостью янтарного цвета. Игла была тонкой, но устрашающе длинной. — Не бойся, — произнесла она без тени сочувствия. — Это всего лишь витаминный коктейль для плода. Мы хотим посмотреть, как он повлияет на развитие гибрида. Лирра всхлипнула и инстинктивно прикрыла живот руками, но охранник грубо отвёл их в стороны. Учёный одним точным движением ввела иглу в мягкую плоть чуть ниже пупка. Лирра зажмурилась, издав сдавленный стон. Укол был быстрым, почти безболезненным, но само ощущение — холодной стали, проникающей в то самое место, где теплилась крошечная жизнь, — заставило её зарыдать в голос. Её колени подкосились, и она бы упала, если бы её не держали. — Готово, — констатировала учёная, откладывая шприц. — Теперь к самцу. Кейла отстегнули от стены и подвели к центру комнаты. Мужчина-учёный обошёл его кругом, приподнял его верхнюю губу, заглянул в зрачки, ткнул пальцем в позвоночник. Затем разочарованно хмыкнул. — У этого никаких уникальных особенностей. Обычный неко. Для наших текущих проектов интереса не представляет. — Бесполезный, — согласилась женщина, делая пометку в планшете. — Что ж, не пропадать же материалу. Активируем протокол утилизации. Она нажала на сенсорную панель на стене. Часть пола в углу комнаты бесшумно раздвинулась, и из образовавшегося проёма поднялась круглая платформа. На ней, свернувшись кольцами, сидела ламия. Это было жуткое и одновременно завораживающее зрелище. Верхняя половина тела напоминала женщину: бледная, почти серая кожа, длинные спутанные чёрные волосы, лицо с резкими, хищными чертами и глаза с вертикальными зрачками. Но ниже талии человеческое тело переходило в мощный змеиный хвост, покрытый тёмно-зелёной чешуёй с ромбовидным узором. Хвост был невероятно длинным, метров пять, и сейчас он вяло лежал на платформе, лишённый сил. Ламия была истощена до крайности: сквозь чешую проступали очертания позвонков, бока ввалились, а глаза смотрели мутно и отстранённо. Её морили голодом — явно не первую неделю. — Объект «Ламия-7», — прокомментировала учёная. — Отказывается принимать синтетический корм. Посмотрим, сработает ли живая подача. Кейл понял, что сейчас произойдёт, за мгновение до того, как охранник грубо скрутил его и поволок к платформе. Он забился, вырываясь изо всех сил, но охранник держал крепко. Ламия подняла голову, и в её мутных глазах мелькнуло что-то похожее на ужас. Она попыталась отползти, но была слишком слаба. — Нет… — прошептала она потрескавшимися губами. — Не надо… — Ешь, — приказала учёная. — Или сдохнешь. Охранник заломил Кейла вперёд. Второй учёный подошёл, разжал ламии челюсти — они раскрылись неестественно широко, как у настоящей змеи, — и охранник начал проталкивать Кейла головой вперёд в этот разверзшийся зев. Лирра, увидев это, закричала так, что её крик резанул по ушам всех присутствующих. — Нет! Нет! Кейл! Отпустите его! Она рванулась вперёд, но женщина-учёный перехватила её сзади, заломив руки. Охранник, тот самый в чёрном, подоспел и грубо удержал её за плечи, не давая шелохнуться. Лирра билась в их руках, выкрикивая имя мужа, но её держали крепко. Кейл почувствовал, как его голова проталкивается в горячую, влажную тесноту. Мышцы глотки ламии рефлекторно сжались вокруг него, увлекая глубже. Было темно, жарко и скользко. Слизь обволакивала лицо, лишая воздуха. Он пытался цепляться пальцами за чешую, но всё было тщетно. Перистальтика — мощная, неумолимая — тащила его вниз. Его плечи, затем грудь, затем торс исчезли в пасти ламии. Та, не в силах сопротивляться инстинкту и голоду, судорожно сглатывала, и её челюсти смыкались всё дальше и дальше. Наконец она запрокинула голову, делая финальное глотательное движение, и ступни Кейла скрылись в её пасти. Он оказался внутри. Вокруг него была кромешная тьма, пропитанная запахом кислоты и мускуса. Стены желудка плотно облегали его тело, сокращаясь волнами. Кейл закричал и принялся биться руками и ногами, молотя по упругим стенкам. Снаружи было видно, как на теле ламии вздувается бугор, который перемещался вниз, из человеческой части торса в змеиную. Ламия застонала — не от сытости, а от боли и отвращения к себе. Она извивалась на платформе, но ничего не могла изменить. Лирра, рыдая в голос, видела, как очертания Кейла медленно сползают по пищеводу в длинный змеиный хвост. Последний раз дёрнувшись, бугор замер где-то в середине хвоста. Ламия тяжело дышала, её лицо исказилось гримасой муки. Внутри Кейл обнаружил, что пространство стало теснее. Он опустился из растяжимого желудка в более узкую часть пищеварительного тракта, в саму змеиную половину. Здесь стенки были жёстче, мускулистее, и они сокращались ритмично, перетирая его. Жгучая боль прошла по коже — желудочные соки ламии начали свою работу. Он чувствовал, как печёт лицо, руки, грудь. Крик его становился слабее, пока не превратился в сдавленный хрип. Ламия свернулась клубком на платформе, её тело сотрясала дрожь. Она зажмурила глаза, из-под век текли слёзы. Она не хотела этого. Она была лишь таким же узником, таким же орудием в руках людей. Учёные, удовлетворившись результатом, нажали кнопку, и платформа с ламией и её живой добычей бесшумно опустилась обратно в пол. Плиты сомкнулись, скрыв их от глаз. Лирра рухнула на колени, лишившись сил. Её держали, но она уже не сопротивлялась. Она смотрела в одну точку, туда, где только что исчез её муж, и беззвучно шевелила губами. По её щекам текли слёзы, но голос пропал. Только внутри, в самой глубине, вместе с едва зародившейся жизнью, росла ледяная, беспросветная пустота. Обратный путь в камеру Лирра не запомнила. Он остался в её сознании рваными, бессвязными фрагментами: холодный пол коридора, по которому волочились её ослабевшие ноги; грубый захват охранника на плече, уже небрежный, как ноша, которую тащат без всякой осторожности; мелькание тусклых ламп под потолком; лязг дверей. Она не сопротивлялась — тело двигалось механически, но разум её застрял там, в экспериментальной комнате, перед платформой, в которой исчез Кейл. Когда её втолкнули обратно в клетку, она упала на колени прямо в солому, даже не попытавшись смягчить падение. Железная дверца с лязгом захлопнулась за спиной. Охранник, не проронив ни слова, развернулся и ушёл, его шаги затихли в глубине коридора. В камере повисла тишина — та особенная, напряжённая тишина, какая бывает, когда все узники замирают, увидев, что один из них вернулся один. Селена на своём насесте встрепенулась, её янтарные глаза впились в сжавшуюся на полу фигурку. Лирра сидела на коленях, опустив голову. Её дыхание было частым, поверхностным, грудная клетка вздымалась рывками, словно она не могла вдохнуть полной грудью. Уши плотно прижались к голове, хвост лежал неподвижно, только самый кончик мелко-мелко подрагивал. А потом внутри неё что-то сломалось. Она издала звук — не крик даже, а низкий, утробный вой, который шёл откуда-то из самой глубины существа. Этот вой перерос в истошный вопль, полный такой муки, что у Селены перья встали дыбом. Лирра схватилась за голову обеими руками и начала бить себя кулаками по вискам — раз, другой, третий. Глухие, страшные удары, от которых голова мотнулась в стороны. — Почему! Почему я! Почему он! — выкрикивала она сквозь рыдания, слова путались, перебивая друг друга. Она перенесла удары на свои руки: колотила себя по предплечьям, по локтям, оставляя красные следы на бледной коже. Затем вцепилась ногтями в собственные плечи, раздирая ткань рубахи и царапая плоть. Ей казалось, что физическая боль хоть на мгновение перебьёт ту, что рвала её изнутри, — но это не помогало. Пустота внутри росла, заполняя всё: грудь, горло, живот. И тут её взгляд упал на собственный живот. Лирра замерла. На одно бесконечное мгновение она уставилась на то место, где под слоями одежды и плоти теплилась крошечная жизнь — искра, которую она поклялась беречь. Но теперь эта искра казалась насмешкой. Зачем? Зачем растить дитя в этом аду? Зачем давать ему родиться, чтобы его отняли, как отняли Кейла? Чтобы его тоже скормили какому-нибудь монстру или разрезали на столе? Её лицо исказилось гримасой отчаяния, смешанного с безумием. Она занесла руку — сжатую в кулак, со всей силы — и нацелила удар прямо в низ живота. — НЕТ! Селена сорвалась с насеста так стремительно, как только позволяли связанные крылья. Она не взлетела — скорее, рухнула вниз, но сумела извернуться в воздухе и приземлилась прямо перед Лиррой. Её когтистые пальцы перехватили занесённую руку неко за запястье, сжав крепко, но не раня. Вторая рука гарпии обхватила Лирру за плечи, а большие, всё ещё стянутые верёвкой крылья распахнулись насколько возможно и накрыли их обеих, точно живой плащ. — Не смей, — выдохнула Селена прямо в прижатое кошачье ухо. Голос её, обычно резковатый и скрипучий, сейчас звучал мягко, почти нежно. — Не смей, слышишь? Ты не сделаешь этого. Лирра попыталась вырваться, забилась в руках гарпии, но Селена держала крепко. Тогда неко перенесла ярость на себя: попыталась ударить свободной рукой по груди, расцарапать лицо. Селена перехватила и эту руку, прижала к своей груди, и теперь они сидели на грязной соломе — гарпия, неуклюже обхватившая неко и крыльями, и руками, и Лирра, содрогающаяся в рыданиях. — Пусти меня! Пусти! Я не хочу! Я не хочу больше! — захлёбывалась Лирра, дёргаясь всем телом. — Я знаю, — Селена прижалась щекой к её макушке, к спутанным волосам между дрожащих ушей. — Я знаю, маленькая. Знаю. Но ты не одна. Ты слышишь? Ты не одна. Лирра замотала головой, пытаясь отрицать, но сил уже не было. Рыдания сотрясали её с новой силой — но теперь это были не сухие истерические всхлипы, а полновесные, горькие слёзы, которые наконец прорвали плотину. — Он ушёл… они его… он внутри неё… я видела… — лепетала она бессвязно, уткнувшись лицом в перья на груди гарпии. Перья намокли от слёз, но Селена не двигалась. — Тсс, тихо, тихо, — гарпия начала мерно покачивать её, как ребёнка. Связанные крылья мешали, причиняли боль, но она не обращала внимания. — Я здесь. Я с тобой. Я не уйду. Постепенно, очень медленно, сопротивление Лирры начало слабеть. Она перестала вырываться, руки безвольно упали вдоль тела. Её дыхание оставалось прерывистым, но уже не таким судорожным. Она всхлипывала, икая, как маленький котёнок, и всё глубже зарывалась в объятия гарпии. — Я боюсь, — прошептала она едва слышно. — За него… за малыша… за нас всех… Я так боюсь. Селена погладила её по спине — неловко, когтистой лапой, стараясь не оцарапать. — Бойся, — ответила она тихо. — Бояться можно. Но не смей винить себя и не смей причинять боль тому, кого он любил больше всего. Кейл хотел, чтобы вы жили. Он дрался за это до конца. Не делай его жертву напрасной. Лирра вздрогнула при упоминании имени мужа, но на этот раз не закричала. Она лишь сильнее прижалась к гарпии, её пальцы нащупали край крыла и вцепились в перья, как в спасательный круг. — Я не смогу без него, — выдохнула она. — Не смогу. — Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. И ты не одна, повторяю. У тебя есть я. У тебя есть малыш. Мы справимся. День за днём. Ночь за ночью. Вместе. Они просидели так долго — может быть, час, может быть, несколько. Солома под ними пропиталась слезами. Другие узники, уважая горе Лирры, не издавали ни звука. Только старый волк в нижней клетке тихо заскулил, вторя её страданию, да близнецы-лисята прижались друг к другу, глядя на взрослых огромными испуганными глазами. Когда Лирра наконец затихла, измученная до предела, Селена не отпустила её. Она осторожно уложила неко на солому, устроив её голову у себя на коленях, и накрыла её своим крылом, точно одеялом. Лирра провалилась в сон — тревожный, поверхностный, но сон. А гарпия осталась бодрствовать, охраняя её покой, и в глубине её янтарных глаз тлела холодная, беспощадная решимость. Однажды, пообещала она себе, глядя на железные прутья, однажды они выйдут отсюда. И тогда люди заплатят. Прошло несколько дней. А может, недель — время в тюрьме текло густо и неравномерно, как застоявшаяся вода. Но перемены в теле Лирры происходили с пугающей, неестественной скоростью. То, что началось с почти незаметного уплотнения внизу живота, превратилось в нечто такое, что невозможно было скрыть или игнорировать. Живот её рос не по дням, а по часам. Сначала округлился мягко, почти трогательно, напоминая о новой жизни внутри. Но затем, словно подстёгнутый той дьявольской инъекцией, введённой учёными, начал раздуваться всё сильнее. Кожа натянулась до предела, стала тонкой, просвечивающей, с голубоватыми прожилками вен. Живот приобрёл чудовищные размеры: выпуклый, тугой, словно гигантский барабан, он выпирал вперёд и в стороны, полностью меняя очертания хрупкой фигурки Лирры. Когда она пыталась посмотреть вниз, то не видела собственных ног — только эту колоссальную, живую гору, которая, казалось, жила собственной жизнью. Там, внутри, определённо был не один малыш. Движения ощущались в нескольких местах одновременно — толчки, перекаты, лёгкие судороги. Целое гнездо крошечных существ, чьё развитие искусственно ускорили и размножили. Состояние Лирры колебалось между изнеможением и каким-то отчаянным, инстинктивным упрямством. Физически она чувствовала себя разбитой. Огромный вес живота давил на таз, на позвоночник, заставляя ныть поясницу при малейшем движении. Дышать становилось всё труднее: диафрагма была поджата к лёгким, и каждый вдох давался с усилием, будто на груди лежал мешок с камнями. Особенно мучительно становилось после еды — но есть хотелось постоянно. Изменился и сам процесс питания. Лирра, которая раньше деликатно, почти брезгливо ковырялась в тюремной баланде, теперь набрасывалась на еду с животной жадностью. Это был не её голод — это требовали они, те, кто рос внутри. Едва в миске появлялась порция жидкой каши или мутного варева, как Лирра выхватывала её и начинала глотать, почти не жуя, не чувствуя вкуса. Она запрокидывала голову, судорожно дёргая кадыком, и пища исчезала в ней в считанные секунды. Селена, видя это, молча пододвигала к ней половину своей порции, а иногда и всю. Гарпия и сама ослабла от недоедания, но пернатое сердце разрывалось при виде этой отчаянной, голодной самки. — Ешь, — тихо говорила она, подталкивая миску. — Им нужно. Лирра поднимала на неё мутные, полные стыда и благодарности глаза, но отказываться не могла. Она глотала и глотала, словно пыталась заполнить бездонную пропасть внутри. Однако такая манера есть немедленно сказывалась. Желудок, сдавленный громадной маткой, не справлялся. Пища лежала в нём тяжёлым комом, не перевариваясь, начиная бродить. Живот урчал, бурлил, вздувался ещё сильнее от скопившихся газов, и тогда начинались настоящие мучения. Лирра стонала, ворочаясь на соломе. Её лицо кривилось от боли, на лбу выступала испарина. Газы распирали кишечник мучительными спазмами, давили на диафрагму, делая дыхание и вовсе поверхностным, прерывистым. Она хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. К этому добавлялись и другие унизительные страдания. Мочевой пузырь, придавленный тяжёлым плодным мешком, наполнялся мгновенно и причинял острую, режущую боль при каждой попытке сдержаться. Но дойти до зловонного ведра в углу камеры, не имея возможности видеть пол под собой, было целым испытанием. Часто она терпела до последнего, до слёз, а когда всё же решалась, её шатало, и только руки Селены удерживали её от падения. Сходить в туалет по-большому стало почти невозможным испытанием. Малоподвижность, сдавленный кишечник и скудная, неестественная пища приводили к жестоким запорам. Редкие позывы превращались в часовую пытку: Лирра тужилась, задыхалась, слёзы градом катились по щекам, но результата почти не было. После таких попыток она чувствовала себя полностью опустошённой, разбитой, и возвращалась на свою подстилку лишь для того, чтобы снова страдать от распирающих газов. В эти минуты её единственным утешением и лекарством становилась Селена. Гарпия, уже освоившаяся с ролью сиделки, терпеливо и без малейшей брезгливости помогала ей справляться с телесными муками. Она усаживалась рядом, помогала Лирре откинуться на свёрнутое тряпьё и начинала массировать её живот. Её когтистые пальцы, обычно столь опасные, двигались с удивительной осторожностью. Селена наносила на ладони чуть тёплого жира, что оставался на дне мисок, и начинала медленно, круговыми движениями поглаживать натянутую кожу по часовой стрелке. Она осторожно надавливала на тугие бока, где прощупывались очертания крошечных тел, обходя самые твёрдые бугры — головки или спинки плодов. Лирра сначала стонала от боли при каждом прикосновении, но постепенно, под мерное движение рук, её дыхание выравнивалось. Спазмы отпускали, бурление внутри становилось громче, а затем наступало долгожданное облегчение. — Давай, маленькая, выпускай, — приговаривала Селена, продолжая массаж. — Не держи в себе. И Лирра, краснея от стыда, позволяла себе расслабиться. Сначала с губ срывалась долгая, низкая отрыжка — выходил воздух, скопившийся в переполненном желудке. Иногда она была такой громкой и продолжительной, что другие узники вздрагивали, но быстро отводили глаза — здесь не до стеснения. Затем, когда давление в кишечнике становилось нестерпимым, а рука Селены надавливала чуть сильнее, проходя вдоль изгиба ободочной кишки, газы вырывались и с другой стороны — с резким, шипящим звуком, прорываясь сквозь сжатые мышцы. После этого Лирра чувствовала, как спадает мучительное распирание, как диафрагма наконец опускается, позволяя лёгким наполниться воздухом. — Вот так… хорошо… — выдыхала она, и по щекам её снова текли слёзы, но теперь уже от облегчения. Селена убирала руки, поправляла сползшее одеяло и садилась рядом, позволяя Лирре опереться на её плечо. Гарпия смотрела на этот невероятный живот, внутри которого билась не одна жизнь, и в груди её закипала ярость пополам с горькой нежностью. Что за чудовищный эксперимент они поставили над этой и без того сломленной женщиной? Что за существа появятся на свет в этом проклятом месте? Но эти мысли она держала при себе. Лирре нужно было другое. — Ты справишься, — шептала она в кошачье ушко. — Ты сильная. Самая сильная из нас. И когда они родятся, мы что-нибудь придумаем. Обязательно. Лирра не отвечала, лишь прижималась крепче, сжимая в кулачке перья гарпии. Она смотрела на свой чудовищный живот и иногда чувствовала, как внутри что-то толкается — сразу в нескольких местах. И тогда, вопреки всей боли, всему унижению, вопреки ужасу перед будущим, уголки её губ едва заметно приподнимались. Там, внутри, билось продолжение Кейла. И пока они живы — она будет терпеть. Будет жрать эту проклятую баланду, задыхаться, терпеть боль.