Экзистенциальное безумие

С того момента, как Тен прижался к Лирре и зарыдал, а она молча обняла его в ответ, между ними установилась странная, хрупкая связь. Они не говорили о ней, не обсуждали, что произошло. Но когда Тен наконец затих и вытер мокрое лицо, он не отсел обратно на свой ярус. Он остался рядом. Дни тянулись медленно, серой чередой тусклых ламп и баланды. Тен больше не пытался шутить — прежний, язвительный лис исчез, уступив место кому-то более тихому, более задумчивому. Он всё ждал Рена, каждый раз вздрагивая при звуке открывающейся двери, но Рен не возвращался. И с каждым днём надежды становилось чуть меньше, а боль — чуть глубже. Однажды вечером, когда камера погрузилась в полумрак и остальные узники затихли, они сидели вдвоём, привалившись спинами к холодной стене. Лирра смотрела в одну точку — как всегда, — но Тену показалось, что сегодня её взгляд чуть более осмысленный, чем обычно. Он кашлянул, прочищая горло. — Знаешь, — начал он, — я тут подумал… мы ведь даже не знаем друг друга. Ты, я, Рен — мы сидим в одной клетке уже сколько времени, а я даже не знаю, откуда ты родом. Как тебя вообще занесло в эту дыру? Лирра не ответила. Её пальцы машинально поглаживали живот. Тен уже привык к этому молчанию и не ждал ответа, но на всякий случай продолжил: — Мы с Реном из северных лесов. Там такие сосны — до самого неба. В детстве мы думали, что они упираются прямо в облака, и если залезть на самую верхушку, можно потрогать луну. — Он слабо усмехнулся. — Один раз Рен действительно полез. Забрался почти до середины, а потом ветка обломилась. Он летел вниз и орал так, что, наверное, во всей округе было слышно. Но приземлился в куст папоротника, отделался парой царапин. А я стоял внизу и смеялся, пока он меня не побил. Он замолчал, ожидая хоть какой-то реакции. Лирра не шевелилась. Но её уши — её кошачьи уши — слегка повернулись в его сторону. Тен воспринял это как приглашение продолжать. — Наш посёлок был маленький — всего несколько семей. Мы жили на отшибе, потому что люди нас не особо жаловали. Ну, знаешь, как это бывает: лисы — воры, лисы — хитрые, от них одни неприятности. В чём-то они были правы, конечно. Мы действительно воровали. Но только еду, и только когда было совсем нечего жрать. — Он почесал за ухом. — Мать умерла, когда нам было по пять. Отец — ещё раньше, на войне. Так что мы были сами по себе. Два лисёнка против всего мира. Он помолчал, собираясь с мыслями, и вдруг неожиданно для самого себя добавил: — Я никогда не был один. Никогда. Понимаешь? Мы с Реном родились с разницей в несколько минут, он первый, я второй, и с тех пор мы всегда были вместе. Мы делили всё: еду, одежду, постель. Мы даже говорить начали одновременно — так мать рассказывала. Однажды Рен заболел лихорадкой, и я просидел рядом с ним всю неделю, держа его за руку. Я думал, что если отпущу — он умрёт. Глупо, да? Но он выжил. А когда я сломал лапу, он таскал меня на спине целый месяц. Мы — как две половинки одного целого. И теперь… теперь, когда его нет… Он осёкся. В горле снова застрял ком, но он сглотнул его и замолчал, боясь разреветься снова. Лиppа долго молчала после его рассказа. Тен уже решил, что она снова ушла в себя, но вдруг она заговорила — тихо, медленно, словно вытаскивая слова из глубокого колодца прошлого. — Когда мне было семь лет, я украла у матери её свадебное ожерелье, — сказала она. Тен удивлённо повернул голову. — Украла? Ты? — Я была не всегда такой тихой, — в голосе Лирры мелькнуло что-то похожее на тень улыбки. — Мне хотелось быть красивой. Как мать на старых фотографиях, где она стоит в белом платье, а на шее у неё — нитка жемчуга. Настоящего речного жемчуга, который отец сам добыл для неё. Он нырял за ним в нашу реку целое лето. Каждую жемчужину выбирал лично — говорил, что в каждой из них заключена капля его любви. Она поправила край ветхой рубахи, натянутой на животе. — Ожерелье лежало в шкатулке, в спальне родителей. Я знала, что трогать его нельзя, но очень хотелось хотя бы примерить. Просто постоять перед зеркалом и представить, что я — принцесса. Или невеста. Или кто-то важный, а не просто маленькая неко с вечно содранными коленками. — И ты его взяла, — подсказал Тен. — Взяла. Дождалась, пока мать уйдёт на рынок, а отец — в поле. Прокралась в спальню, открыла шкатулку и надела. Жемчуг был тяжёлым и холодным, он лежал на моей шее как что-то чужое, но в зеркале я себе нравилась. Я стояла и вертелась, представляя, что я — взрослая, красивая, что за мной приедет принц на белом коне… или на белом драконе. У нас в деревне не было лошадей, но был один старый ящер, на котором пахали. Я представляла, что он белый и умеет летать. Тен фыркнул, представив эту картину. — И что дальше? Тебя поймали? — Не сразу, — Лирра покачала головой. — Я пошла гулять в ожерелье. По деревне. Представляла, что все смотрят на меня и думают: «Вот идёт самая прекрасная неко на свете». На самом деле, конечно, никто не смотрел. Все занимались своими делами. Но мне было всё равно. Я шла мимо домов, мимо лавок, мимо старого дуба на площади — и чувствовала себя королевой. А потом… Она замолчала, и её пальцы на животе замерли. — А потом я споткнулась о корень. Упала лицом в грязь. И ожерелье порвалось. — О нет, — выдохнул Тен. — Жемчужины рассыпались по всей улице. Я стояла на коленях в луже и пыталась собрать их, но они катились в разные стороны — белые шарики, которые исчезали в траве, в канавах, под заборами. Я плакала и ползала по земле, собирая их в подол. Но собрала не все. Несколько так и не нашла. Она глубоко вздохнула, и её плечи опустились. — Когда мать узнала, она не кричала. Это было хуже всего. Она просто посмотрела на меня — и заплакала. А отец молча собрал оставшиеся жемчужины и ушёл к реке. Он нырял три дня подряд, пытаясь найти замену потерянным. Но жемчуг не выбирают — он либо есть, либо нет. Так и не нашёл. — Тебя наказали? — Меня не наказывали. Мать сказала: «Ты уже наказана тем, что испортила что-то дорогое не только себе, но и другим». И это было правдой. Я ходила с этим чувством несколько месяцев. С чувством, что я что-то сломала, что-то безвозвратно испортила. Она опустила взгляд на свой живот и погладила его. — Отец потом сделал для матери другое ожерелье. Из речных ракушек. Оно было не такое красивое, но она носила его до самой смерти. Говорила, что в ракушках тоже есть любовь. Просто другая — не такая яркая, но более прочная. Тен молчал. Он представил маленькую Лирру, ползающую по земле в слезах и грязи, и что-то в его груди сжалось. — У тебя было хорошее детство, — сказал он наконец. — Несмотря ни на что. — Да, — согласилась она. — Было. Пока не началась война. Они замолчали. Тен думал о её родителях, о жемчуге, о ракушках. Лирра думала о чём-то своём, но её рука нашла его ладошку и слабо сжала. Они ещё долго сидели молча после рассказа Лирры. Тен обдумывал её историю — о жемчуге, рассыпавшемся по улице, о ракушках, которые прочнее красоты. Ему казалось, что в этой истории было что-то важное, что он ещё не до конца понял. Лирра снова ушла в себя, но теперь её молчание было другим — не таким пустым. Она гладила живот, и иногда её губы шевелились, но она не выглядела безумной. Скорее — задумчивой. Прошёл час. Может, немного больше. Дверь в дальнем конце коридора лязгнула, и Тен мгновенно вскочил на ноги. Каждый раз, когда открывалась эта дверь, его сердце замирало. Он ждал Рена. Ждал каждый день, каждый час. И каждый раз, когда вталкивали кого-то другого или когда дверь просто хлопала впустую, надежда угасала ещё на каплю. Но в этот раз он услышал шаги — тяжёлые, шаркающие, — и его уши встали торчком. В клетку втолкнули Рена. Тен не узнал его. Первые несколько секунд он просто смотрел на это существо и не верил своим глазам. Рен — его брат, его вторая половина, — выглядел так, будто его пропустили через мясорубку и кое-как собрали обратно. Кожа на лице и руках была стёрта до мяса — не просто царапины или синяки, а сплошные ссадины, красные, сочащиеся сукровицей, местами покрытые жёлтой коркой. Как будто его волокли по бетону лицом вниз. На месте некогда густой рыжей шевелюры зияли проплешины — клочья волос торчали неравномерно, а в некоторых местах кожа головы была обожжена или содрана, обнажая розовую, блестящую плоть. Но хуже всего были зубы. Когда Рен попытался что-то сказать, его рот приоткрылся, и Тен увидел: передних зубов не было. Вообще. Только тёмные дыры в дёснах, из которых сочилась кровь. Клыки, которыми он так гордился, которыми он рвал мясо в столовой, — вырваны. Остались только несколько задних зубов, и те, кажется, шатались. Его губы были разбиты в мясо, опухшие, так что он едва мог их сомкнуть. — Рен… — выдохнул Тен, и это было не слово даже, а хрип, вырванный из самой глубины души. Рен поднял голову — медленно, с трудом, будто даже это движение причиняло боль. Его глаза, единственное, что осталось прежним, встретились с глазами брата. И он улыбнулся — жуткой, кровавой улыбкой беззубого рта. — Ну и видок у меня, да? — прошамкал он, пытаясь говорить несмотря на отсутствие зубов. Слова получались свистящими, нечёткими, как у глубокого старика. — Как тебе новая улыбка? Модная. Экономия на стоматологе. Тен бросился к нему и схватил его за плечи — осторожно, боясь коснуться содранной кожи. Его руки дрожали. Глаза наполнились слезами, и он даже не пытался их скрыть. — Что они с тобой сделали? Что они… — Да так, — Рен попытался пожать плечами, но тут же сморщился от боли. — Эксперименты. Им, видишь ли, нужна была кожа. И волосы. И зубы. Говорят, у лисов отличная регенерация. Проверяли. Спойлер: не настолько отличная. — Ты шутишь, — Тен всхлипнул, и это был одновременно смех и плач. — Ты стоишь тут… с дырами во рту… и шутишь. — А что ещё делать? — Рен посмотрел на него, и его улыбка стала чуть менее кривой. — Плакать? Я уже отплакал своё. Там, на столе. А здесь… здесь я хочу видеть тебя. И… Он перевёл взгляд за плечо Тена и увидел Лирру. Она смотрела на него — не сквозь, не мимо, а прямо на него. Её глаза, впервые за долгое время, были осмысленными. — Кошка, — прошамкал Рен. — Ты всё ещё здесь. Это хорошо. Лирра ничего не ответила. Но она начала подниматься. Медленно, тяжело, опираясь на стену и на свой колоссальный живот. Тен хотел помочь ей, но она отстранила его руку — мягко, но настойчиво. Она подошла к Рену, и её глаза изучали его изуродованное лицо без страха и отвращения. Затем она подняла руку и осторожно, едва касаясь, погладила его по щеке — там, где кожа была целой. — Ракушки, — сказала она тихо. — Что? — Рен непонимающе нахмурился. — Ракушки прочнее жемчуга, — пояснила она. — Ты вернулся. Это главное. Остальное — просто внешнее. Как шерсть, как зубы, как кожа. Это всё неважно. Важно, что ты здесь. Тен смотрел на неё во все глаза. Лирра — та самая Лирра, которая неделями не реагировала на внешний мир, — сейчас говорила с его братом. Утешала его. И в её глазах больше не было стеклянной пустоты. Рен моргнул. Затем, к удивлению обоих, его разбитые губы дрогнули в подобии улыбки. — Ракушки, значит, — прошамкал он. — Ладно. Пусть будут ракушки. Мне нравится. Тен обнял их обоих — осторожно, но крепко. Он прижимал к себе брата, от которого пахло кровью и химией, и Лирру, чей огромный живот мешал, но она не отстранялась. И в этот момент — посреди грязной камеры, в окружении железных прутьев и тусклых ламп, — они стояли втроём, и это было самым близким к тому, что называют «дом». Однако этот дом скоро будет сломан. Ночь в камере была тихой, только старый волк изредка поскуливал во сне да близнецы-лисята возились на своём ярусе. Рен лежал на соломе, привалившись спиной к прутьям, и пытался не шевелить разбитыми губами — каждая попытка заговорить отдавалась болью в пустых дёснах. Тен сидел рядом, то и дело бросая на брата тревожные взгляды. Лирра дремала в своём углу, обхватив живот руками. И тут Тен заметил это. В камере напротив, той самой, что пустовала уже несколько дней, что-то шевелилось. Из темноты к прутьям приближалась фигура, и двигалась она странно — плавно, перетекая с места на место, как густой кисель. Тен замер, его уши встали торчком, хвост напрягся. — Рен, — прошептал он, пихая брата в плечо. — Рен, посмотри. Что это за хрень? Рен с трудом повернул голову и прищурился. Его зрение ещё не восстановилось после экспериментов, но даже он разглядел: в клетке напротив стоял человек — или то, что было на него похоже. Тело незнакомца мерцало, переливалось в тусклом свете ламп, словно сделанное из полупрозрачного студня. Внутри этой субстанции плавали тёмные сгустки — не то органы, не то остатки непереваренной еды. Но самым невероятным были усы. Огромные, закрученные вверх, чёрные как смоль, они красовались на лице слайма, но сидели криво, неестественно, и явно сползали при каждом движении. Один ус был заметно длиннее другого, и оба топорщились под дурацким углом, придавая слайму вид не то опереточного злодея, не то ярмарочного фокусника, который перебрал дешёвого пойла. — Это… это слайм? — прошептал Рен, и слова получились свистящими из-за отсутствия зубов. — С усами? — Я тоже это вижу, — Тен протёр глаза. — Значит, мне не мерещится. Буди кошку. — Зачем? — Буди, говорю. Если этот скользкий тип что-то задумал, она должна быть готова. Тен на четвереньках подполз к Лирре и осторожно коснулся её плеча. — Лирра. Лирра, проснись. Тут такое… короче, ты должна это увидеть. Она не реагировала. Тогда он легонько встряхнул её, и она медленно, словно всплывая из глубины, открыла глаза. — Что? — её голос был хриплым, сонным. — Смотри, — Тен указал лапой в сторону коридора. Лирра повернула голову и увидела, как последняя часть слайма — его нога, точнее, то, что было ногой, — просачивается сквозь прутья и собирается обратно в более-менее человеческую форму. Слайм стоял в коридоре, поправляя сползшие усы, и выглядел при этом до абсурда самодовольным. — Усы, — произнесла Лирра без всякого выражения. — У него фальшивые усы. — Вот и я о том же! — зашептал Тен. — Откуда у слайма усы?! Зачем они ему?! — Может, он думает, что так он выглядит солиднее, — предположил Рен, морщась от боли в дёснах. — Или это маскировка. Хреновая маскировка. — Тсс! — шикнул Тен. Слайм прижал полупрозрачный палец к губам — точнее, к тому месту, где у него были губы, — и прошелестел в сторону выключателя на стене. Его движение было почти бесшумным, только лёгкое влажное хлюпанье сопровождало каждый шаг. Он дотянулся до выключателя, и свет погас. Тьма накрыла камеру — густая, абсолютная, как в могиле. Тен инстинктивно схватил Лирру за руку, а другой рукой вцепился в плечо Рена. В темноте раздался металлический лязг — не один, а сразу много, целый хор щелчков. Будто открылись все замки разом. — Он открывает клетки, — прошептала Лирра, и в её голосе не было страха — только констатация факта. Свет вспыхнул снова. Слайма не было. Он исчез, словно его никогда и не существовало. Но дверцы всех клеток — абсолютно всех — стояли распахнутыми настежь. Замки были разблокированы, коридор пуст. В камере повисла напряжённая тишина. — Вы это видели? — выдохнул Тен, всё ещё не отпуская руку Лирры. — Мы можем выйти! Мы реально можем выйти! — Погоди, — Рен с трудом приподнялся на локте. — Почему он это сделал? Кто он вообще такой? И куда делся? — Не знаю, — Тен уставился на открытую дверь, и его хвост нервно заметался. — Но я не собираюсь ждать, пока охранники вернутся и всё закроют. Лирра, вставай. Мы уходим. Лирра медленно, тяжело начала подниматься. Она опёрлась на руку Тена, упёрлась другой рукой в стену и с натугой выпрямилась. Её живот колыхнулся, внутри что-то заворочалось — дети почувствовали движение матери и отреагировали на него. Она сделала шаг вперёд, чтобы размять затёкшие ноги, и тут… Она врезалась во что-то. Это было как удар о невидимую стену — её огромный живот уткнулся во что-то твёрдое, чего здесь быть не должно. Лирра охнула, отшатнулась и потеряла равновесие. Она бы упала, если бы Рен не подхватил её сзади, кряхтя от натуги — его собственное тело едва держалось после экспериментов. — Какого хрена?! — выдохнул Тен, оборачиваясь. И тут они увидели его. Пистолет висел в воздухе. Чёрный, матовый, он не лежал на полу, не был прикреплён к стене — он парил на уровне груди, направленный прямо в лицо Тену. За ним не было руки. За ним не было тела. Только пустота. Только холодный, безжалостный металл, нацеленный между глаз. Тен замер. Его уши прижались к голове, хвост безвольно упал на пол. Он смотрел в дуло пистолета и не мог отвести взгляд. Пистолет слегка покачивался, и это было самое жуткое — осознание, что кто-то держит его. Кто-то стоит прямо там, в пустоте, невидимый, и целится. Рен замер, всё ещё поддерживая Лирру. Его глаза расширились. Лирра стояла неподвижно, прижимая руки к животу. Её сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в другом конце камеры. Дети внутри затихли, будто тоже понимали опасность. Она смотрела на пистолет и на пустоту за ним, и в её голове билась единственная мысль: «Только не сейчас. Только не когда мы почти… почти…» А потом из пустоты раздался голос. Тихий, мягкий, с лёгким акцентом — испанским или итальянским, трудно было определить. — Buenas noches. Тен вздрогнул. Пистолет чуть сместился в сторону, нацеливаясь теперь в грудь Рену. — Прошу прощения за столь драматичное появление, — продолжил голос. — Но я здесь не для того, чтобы стрелять. По крайней мере, пока. — Пистолет слегка качнулся, будто невидимка сделал жест свободной рукой. — Мой коллега со смешными усами, — в голосе послышалась лёгкая ирония, — открыл ваши клетки. Он очень старался. Не заставляйте его старания пропасть даром. Но и не делайте глупостей. Стойте смирно и слушайте...