Экзистенциальное безумие

Солнце в Сан-Валерио палило нещадно. На главной площади, у фонтана со статуей основателя города, застыл в нелепой позе уличный мим. Он тянул руки к небу уже битый час, и его белое лицо блестело от пота под слоем грима. Туристы бросали в его шляпу мятые купюры и шли дальше, попивая ледяной лимонад. И только один человек в толпе знал, что мим — вовсе не мим, а бронзовый памятник, с которого два часа назад исчезла табличка «Достопочтенный Эрнандо дель Валье». Диего сидел в тени апельсинового дерева, потягивая мате, и наслаждался представлением. Его глаза, большие и выпуклые, вращались независимо друг от друга. Левый следил за толпой, а правый — за входом в полицейский участок. Длинный, чешуйчатый хвост лениво постукивал по скамейке, свернувшись кольцом, как спящая игуана. Секрет памятника-мима был прост: Диего пробрался на площадь в три часа ночи. Он разделся догола, став полностью невидимым благодаря своей чешуе, меняющей цвет и текстуру, забрался на постамент и старательно выкрасил бронзового генерала белой краской, подрисовал ему румяные щеки и слезу на правой щеке. А чтобы никто не заметил пропажи таблички раньше времени, он повесил вместо неё картонку с надписью: «Плачу, потому что вы не бросаете монетки». Полицейские вышли из участка ровно в полдень, когда жара стала невыносимой. Их было трое. Старший, сержант Гарсия, протирал лысину платком и щурился на памятник. — Слушайте, — сказал он напарникам, — а этот мим… он вообще дышит? Младший полицейский подошел ближе, пригляделся и постучал дубинкой по ноге статуи. Раздался глухой металлический звон. — Сержант! Это памятник! Кто-то раскрасил памятник Эрнандо дель Валье! Диего не мог сдержаться. Его хвост задрожал от смеха, а глаза завращались с бешеной скоростью. Чешуя на спине пошла радужными разводами от удовольствия. Это был его семнадцатый крупный пранк за месяц. Он обожал этот город. Он обожал его прямые улочки, его чопорных жителей, его скучающих туристов. Город был идеальным холстом для его искусства. В прошлый вторник он сделал так, что все голуби на Площади Согласия внезапно «покраснели» — безвредный пигмент, который он рассыпал в их пылевых ваннах, срабатывал от тепла. Город выглядел так, будто его захватили маленькие фламинго. В четверг он пробрался в библиотеку и переставил суперобложки на всех книгах. Трактаты по философии теперь щеголяли в обложках любовных романов, а дамские детективы — в суровых переплетах уголовного кодекса. Главный библиотекарь, сеньора Агилар, до сих пор пьет сердечные капли. Но сегодня он превзошел сам себя. Сегодня первое апреля, и Диего приготовил городу особый подарок. Он встал со скамейки, потянулся всем своим гибким телом и направился к центральному офису мэрии. Идти обычным шагом было скучно, поэтому он замедлился, позволяя солнечному свету играть на его коже. Сначала исчезли ноги, словно растворились в горячем асфальте. Потом — туловище. Через несколько секунд над тротуаром, на высоте человеческого роста, парила только пара выпуклых, вращающихся глаз и покачивающийся в такт шагам хвост. Прохожие шарахались в стороны. Какая-то туристка взвизгнула, выронив мороженое, а ребенок в коляске залился счастливым смехом, тыча пальцем в «воздушную ящерицу». Диего подмигнул ребенку одним глазом (второй в это время смотрел назад, чтобы не налететь на фонарный столб) и скользнул в подворотню. В мэрии как раз заканчивалось экстренное совещание. Мэр, грузный мужчина с пышными усами, стучал кулаком по столу: — Пятый инцидент за неделю! Кража восковых фигур из музея! Розовые голуби! Говорящая статуя генерала! Я требую найти этого хулигана! В городе введен комендантский час, на улицах усиленные патрули! Он не мог уйти далеко! Диего, абсолютно невидимый, сидел на подоконнике в кабинете мэра и с интересом слушал. Его хвост аккуратно обвился вокруг горшка с фикусом. Он знал, что мэр прав. Полиция перекрыла все выезды из города. В небе барражировали два вертолета. Но проблема была в том, что для человека, умеющего полностью сливаться с любой поверхностью, не существовало слова «далеко». Он мог часами стоять у стены полицейского участка, и ни одна ищейка его бы не учуяла. Когда мэр, выдохшись, рухнул в кресло, Диего приступил к финальному акту. Он спрыгнул с подоконника, бесшумно подошел к столу и взял графин с водой. На мгновение позволив чешуе на пальцах проявиться бирюзовым цветом, он наполнил стакан мэра. Тот, не глядя, сделал глоток. Вода была абсолютно нормальной. Но Диего знал, что мэр — жуткий параноик. Само осознание того, что стакан наполнился сам по себе, должно было сработать как детонатор. — К-кто это сделал? — прошептал мэр, глядя на стакан так, будто в нем плавала змея. В этот момент на столе ожил селектор. Голос секретарши дрожал: — Господин мэр… там, на площади… Памятник… Мэр бросился к окну. Диего встал рядом с ним, снова став видимым, но только частично: так, чтобы мэр краем глаза уловил движение. Он отрастил чешую на лице, придав ему фактуру и цвет оконной рамы, но оставил глаза и улыбку. Широкая, зубастая улыбка Чеширского Кота повисла в воздухе в полуметре от лица градоначальника. Мэр закричал. За дверью загрохотали ботинки охраны. Диего рассмеялся — тихим, дробным смехом, похожим на стрекот цикады. — Всего хорошего, сеньор мэр, — прошептал он. — Не скучайте без меня. Город в вашем распоряжении. К тому моменту, как охранники выломали дверь, в кабинете никого не было. Только занавеска колыхалась у открытого окна, да на идеально чистом листе промокательной бумаги лежала одинокая чешуйка, переливающаяся всеми цветами радуги, как мыльный пузырь. А на главной площади, на глазах у сотен людей и камер новостных вертолетов, раскрашенный памятник генералу дель Валье… зевнул. Он потянулся, потер нарисованные глаза, спустился с постамента и, шаркающей походкой уставшего мима, направился прочь с площади, чтобы затеряться в переулках. Ведь это был вовсе не памятник. Настоящего генерала Диего аккуратно спрятал в кустах жасмина еще на рассвете. Сан-Валерио запомнил этот День Дурака навсегда. А Диего, полухамелеон с глазами-перископами и невидимым хвостом, ушел в закат, придумывая новый пранк для следующего скучного города. Мир Сан-Валерио был куда причудливее, чем думали туристы, приезжавшие поглазеть на старую архитектуру. Да, они видели памятник, который зевает, и голубей цвета фуксии. Но они понятия не имели, что тихий квартал Лас-Сомбрас, с его увитыми бугенвиллеей домиками и вечно закрытыми ставнями, населён теми, кого городские легенды называли «особенными». Диего вернулся в город через три дня после инцидента с мэром. Он не уходил далеко — просто переждал суету в заброшенной колокольне, слившись цветом и фактурой с замшелым камнем. Теперь он сидел в своём любимом подвальчике — «У Морриса», крошечном кафе, куда обычных людей не пускал простой, но действенный трюк: на двери висела табличка «Закрыто навсегда. Уехали в Перу». За стойкой меланхоличный голем месил тесто для круассанов, даже не глядя на свои каменные руки. В углу компания трёххвостых лисиц-кицунэ играла в маджонг, тихо хихикая и пряча мордочки в шарфах. А напротив Диего сидела она. Марина. С виду — обычная девушка двадцати с небольшим. Тёмные глаза, чуть смуглая кожа, лёгкая улыбка. Но её волосы... они никогда не лежали спокойно. Сейчас, например, одна прядь, извиваясь и переливаясь присосками цвета морской волны, держала чашку с латте, другая листала страницы потрёпанного томика Борхеса, а третья нежно массировала ей виски. — Ты опять за своё, Диего, — сказала она, не поднимая глаз от книги. Её голос был мягким, но с булькающей, журчащей интонацией, будто слова проходили сквозь толщу воды. — Мэр объявил награду за твою поимку. Пять тысяч песо. Я уже подумывала сдать тебя и купить новую аква-ферму. — Всего пять тысяч? — хмыкнул Диего, и кончик его хвоста, высунувшись из-под стола, изобразил фигуру скорби. — Мэр явно меня недооценивает. В прошлом году за похищение его парика давали семь. Одна из «прядей» Марины потянулась через стол и легонько шлёпнула его по руке. Щупальце было прохладным и чуть влажным. — Не прибедняйся. Ты устроил хаос. Моя тётя, которая держит сувенирную лавку, до сих пор не может отмыть бронзовую краску с дверей. Ты зачем вообще раскрасил памятник? — Он выглядел грустным, — невозмутимо ответил Диего, и его глаза на секунду разъехались: один посмотрел на витрину с пирожными, другой — на Марину. — А теперь к делу. Ты обещала. Марина вздохнула, отложила книгу и жестом фокусника выудила откуда-то из-под ворота своей блузки старомодный кожаный саквояж. Саквояж был покрыт соляными разводами и пах океаном. Её щупальца-волосы ловко расстегнули замки и извлекли на свет инструменты: несколько игл разной толщины, сделанных из заточенных кораллов, и баночки с чернилами. Но чернила были не простые. В одной баночке переливалась золотом эссенция светящегося планктона. В другой — густая, фиолетовая жидкость, которая медленно меняла цвет на янтарный. — Раздевайся, — скомандовала она будничным тоном. Диего стянул футболку. Его грудь была гладкой, с чешуёй, которая сейчас, в спокойном состоянии, приняла нейтральный серо-зеленый оттенок. Но на коже уже проступал контур — сложный геометрический узор, нарисованный специальным составом, который не давал чешуе менять цвет на этом участке. Марина наклонилась. Её глаза на мгновение стали абсолютно черными, как у глубоководного кальмара — это значило, что она полностью сосредоточена. Три её главных «рабочих» щупальца, самых тонких и чувствительных, поднялись над плечами. Одно держало иглу, другое — рамку с натянутой кожей (она сама её выделывала, Диего боялся спрашивать, из кого), третье окунуло кончик иглы в золотые чернила. Первый укол. Диего даже не поморщился — он мог контролировать боль, просто отключая нервные окончания на нужном участке, но предпочитал чувствовать. Это было... интимно. Ритмичное, точное постукивание. Марина работала молча. Только её «волосы» тихо шуршали, переплетаясь между собой. — Почему именно хамелеон? — спросила она вдруг, не прерывая работы. Татуировка медленно проступала: изгибающийся хвост, выпуклый глаз. — Потому что я им и так являюсь, — ответил Диего. — Зачем мне на груди осьминог? Ты же не набиваешь себе на спине лицо своей тётушки. — Моя тётушка — прекрасная женщина, — возразила Марина, и игла вошла чуть глубже, заставив его вздрогнуть. — Просто она не выносит, когда какой-то невидимый наглец портит ей бизнес. Так вот, я хочу сказать... ты рисуешь себя. А я — тебя. Это своего рода... симбиоз. Игла замерла. Рисунок был готов. По центру груди Диего, прямо над сердцем, расположился свернувшийся в спираль хамелеон. Но это было не просто изображение. Благодаря планктонным чернилам татуировка слабо фосфоресцировала, а фиолетовый пигмент делал её слегка объёмной, живой. И самое главное — татуировка, в отличие от остальной его чешуи, не становилась невидимой. Она всегда оставалась на коже, даже когда он сливался со стеной. Только светящийся контур хамелеона парил в воздухе. Диего посмотрел в зеркало за стойкой бара. Голем как раз закончил месить тесто и теперь протирал стаканы, тактично отвернув свою каменную голову. — Красиво, — прошептал Диего. — Ты знаешь, что это значит? Теперь, даже когда я невидим, враги смогут увидеть, куда целиться. Прямо в сердце. — Значит, не давай им повода целиться, — Марина улыбнулась и слегка прикоснулась щупальцем к свежей татуировке, остужая её прохладой океанских глубин. — И перестань бесить мэра. И тётю. И голубей. Голуби вообще не при чём. Она собрала инструменты. Её волосы снова улеглись в подобие причёски. — Это тебе подарок, — сказала она, защёлкивая саквояж. — На день рождения. Ты же помнишь, что он у тебя через неделю? Диего, всё ещё разглядывающий татуировку, нахмурился. Его глаза синхронно уставились на Марину. — Мой день рождения в марте. — Ах, ну да. Значит, на Рождество. Поздравляю. Ты не забыл, что мы идём запускать фейерверки к скалам? Диего ухмыльнулся. Его чешуя пошла рябью, подстраиваясь под новый, мерцающий узор на груди. Он представил, как над спящим городом взлетят в небо ракеты, которые Марина собственноручно начинила чернилами глубоководных медуз — взрываться они будут не искрами, а облаками светящейся, переливающейся слизи. — Забыл, — соврал он. — Но теперь, с такой красивой подсветкой, я буду лучшей мишенью. Идём. Только по пути заглянем в мэрию. У меня там осталась пара незаконченных дел. Марина закатила глаза, и все её двенадцать щупалец на голове повторили этот жест, создав вокруг её лица подобие живого, негодующего нимба. — Неисправим, — прошептала она, но в её голосе слышалось море. Бескрайнее, глубокое и почему-то очень, очень ласковое. Покинув «У Морриса», Диего не сразу направился к скалам. Сперва ему нужно было зайти домой — оставить там старую куртку, проверить, не засветился ли его схрон, и, главное, дать груди отдохнуть от покалывающих разрядов новой татуировки. Марина перестаралась с планктоном, и теперь хамелеон на его сердце пульсировал, словно живой, испуская бледно-золотое сияние даже сквозь ткань футболки. Город стремительно пустел. Редкие прохожие кутались в плащи, а фонари загорались мутным оранжевым светом. Диего свернул с широкой Авениды де ла Луна в лабиринт кривых переулков. Здесь уже не было ни туристических лавок, ни полицейских патрулей. Здесь жили те, кого город предпочитал не замечать. Дом Диего прятался в самом сердце квартала Баррио-Оскурo — «Тёмного квартала». Это был даже не дом в привычном понимании, а, скорее, архитектурное недоразумение, прилепившееся к глухой стене старого кожевенного склада. Когда-то здесь была сторожка ночного охранника, но склад закрылся лет двадцать назад, и место это на всех картах значилось как «непригодное для проживания». Идеально для того, кто умеет становиться невидимым. Внешне дом напоминал сгорбленного старика. Крыша, крытая выцветшей черепицей, просела так, что с одного края почти касалась земли. Стены были сложены из чего попало: битого кирпича, кусков песчаника, деревянных досок, прибитых кривыми гвоздями. Всё это великолепие покрывал толстый слой пыли и сажи, а в дождливые дни ещё и слизь, стекавшая с крыши склада. Единственное окно, маленькое и круглое, словно иллюминатор с затонувшего корабля, было заклеено пожелтевшими газетами вместо стекла. Ни колокольчика, ни почтового ящика — только низкая дверь, обитая листовым железом и выкрашенная в ядовито-зелёный цвет. Краска облупилась, и под ней проступали ржавые разводы, похожие на засохшую кровь. Диего подошёл к двери и коснулся её кончиками пальцев. Чешуя на ладони на мгновение переняла ржавый узор, и замок, узнав хозяина, тихо щёлкнул. Внутри пахло старыми книгами, сушёными травами и чем-то ещё — сладковатым и чуть химическим, как в лавке алхимика. Этот запах Диего притащил с собой: смесь чернил Марины, пигментов для чешуи и его собственного, мускусного аромата. Комнатушка была крошечной, не больше десяти квадратных метров. Потолок нависал так низко, что Диего, будь он чуть выше, царапал бы его макушкой. Но главной бедностью здесь была не теснота, а полное отсутствие личных вещей, которое бросалось в глаза. У дальней стены стояла старая железная кровать с продавленным матрасом. На матрасе — серое одеяло, заштопанное в двадцати местах, и подушка без наволочки. Рядом с кроватью — деревянный ящик из-под апельсинов, служивший тумбочкой. На нём — огарок свечи в пивной банке и потрёпанный комикс про Человека-ящера. В углу, под окном, примостился колченогий стол, который подпирал не тот словарь, а стопка кирпичей. На столе царил единственный предмет роскоши во всём доме — старая портативная печатная машинка «Ундервуд». Клавиши её были покрыты налётом от его чешуек, а в каретку заправлен лист с обрывками фраз: «…сержант Гарсия сел на кнопку…», «…голубиный краситель рецепт №2…», «…Марина смотрела так, будто хотела меня утопить, но она всегда так смотрит…». Рядом с машинкой — очки с одним стеклом (второе он потерял) и пустая бутылка из-под колы, в которой теперь жил паук. Паука звали Фред. Пол был земляной, утоптанный, с вросшими в него обрывками старых газет. На стенах — ни одной картины, ни одного зеркала. Только выцветшие пятна от сырости, напоминающие очертания континентов. И провода. Много проводов. Они тянулись от неизвестно где ворующего электричество счётчика к единственной лампочке, свисавшей на шнурке с потолка. Лампочка была тусклой, ватт на сорок, и всё время мигала. Диего снял футболку, бросил её на кровать и, оставшись в одних джинсах, упал на скрипучий матрас. Татуировка на груди засветилась ярче, озарив убогую комнатушку мягким золотым светом. В этом свете даже пятна сырости на стенах стали походить на звёздные скопления, а пустая бутылка — на хрустальный графин. Здесь, в этой конуре, он чувствовал себя в безопасности. Не потому, что дом был крепостью — однажды его чуть не ограбил бродячий кот, — а потому, что это место не ждало от него ничего. Дом не просил быть громким, смешным, заметным. Здесь можно было просто лежать, смотреть на мигающую лампочку и слушать, как за стеной склада скребутся крысы. Он вытянул хвост, и тот, лениво извиваясь, обвил ножку стола, чуть не опрокинув стопку кирпичей. Диего усмехнулся. Бедный дом. Бедный, старый, нелепый дом, похожий на него самого, когда он забывает менять цвет — серый, сливающийся с пыльными стенами, никому не заметный. Только светящаяся татуировка на сердце и щёлкающие клавиши печатной машинки напоминали, что внутри этой серости бьётся что-то живое. Что-то, что жаждет завтра снова выкрасить чей-нибудь памятник в белый цвет и увидеть, как тёмные глаза Марины на секунду теплеют, когда он появится на пороге её аква-фермы. Он закрыл глаза. До фейерверков у скал оставалось два часа. Нужно было немного поспать. И, возможно, придумать новую надпись для мэрского парика. Покинув «У Морриса», Диего не сразу направился к скалам. Сперва ему нужно было зайти домой — оставить там старую куртку, проверить, не засветился ли его схрон, и, главное, дать груди отдохнуть от покалывающих разрядов новой татуировки. Марина перестаралась с планктоном, и теперь хамелеон на его сердце пульсировал, словно живой, испуская бледно-золотое сияние даже сквозь ткань футболки. Город стремительно пустел. Редкие прохожие кутались в плащи, а фонари загорались мутным оранжевым светом. Диего свернул с широкой Авениды де ла Луна в лабиринт кривых переулков. Здесь уже не было ни туристических лавок, ни полицейских патрулей. Здесь жили те, кого город предпочитал не замечать. Дом Диего прятался в самом сердце квартала Баррио-Оскурo — «Тёмного квартала». Это был даже не дом в привычном понимании, а, скорее, архитектурное недоразумение, прилепившееся к глухой стене старого кожевенного склада. Когда-то здесь была сторожка ночного охранника, но склад закрылся лет двадцать назад, и место это на всех картах значилось как «непригодное для проживания». Идеально для того, кто умеет становиться невидимым. Внешне дом напоминал сгорбленного старика. Крыша, крытая выцветшей черепицей, просела так, что с одного края почти касалась земли. Стены были сложены из чего попало: битого кирпича, кусков песчаника, деревянных досок, прибитых кривыми гвоздями. Всё это великолепие покрывал толстый слой пыли и сажи, а в дождливые дни ещё и слизь, стекавшая с крыши склада. Единственное окно, маленькое и круглое, словно иллюминатор с затонувшего корабля, было заклеено пожелтевшими газетами вместо стекла. Ни колокольчика, ни почтового ящика — только низкая дверь, обитая листовым железом и выкрашенная в ядовито-зелёный цвет. Краска облупилась, и под ней проступали ржавые разводы, похожие на засохшую кровь. Диего подошёл к двери и коснулся её кончиками пальцев. Чешуя на ладони на мгновение переняла ржавый узор, и замок, узнав хозяина, тихо щёлкнул. Внутри пахло старыми книгами, сушёными травами и чем-то ещё — сладковатым и чуть химическим, как в лавке алхимика. Этот запах Диего притащил с собой: смесь чернил Марины, пигментов для чешуи и его собственного, мускусного аромата. Комнатушка была крошечной, не больше десяти квадратных метров. Потолок нависал так низко, что Диего, будь он чуть выше, царапал бы его макушкой. Но главной бедностью здесь была не теснота, а полное отсутствие личных вещей, которое бросалось в глаза. У дальней стены стояла старая железная кровать с продавленным матрасом. На матрасе — серое одеяло, заштопанное в двадцати местах, и подушка без наволочки. Рядом с кроватью — деревянный ящик из-под апельсинов, служивший тумбочкой. На нём — огарок свечи в пивной банке и потрёпанный комикс про Человека-ящера. В углу, под окном, примостился колченогий стол, который подпирал не тот словарь, а стопка кирпичей. На столе царил единственный предмет роскоши во всём доме — старая портативная печатная машинка «Ундервуд». Клавиши её были покрыты налётом от его чешуек, а в каретку заправлен лист с обрывками фраз: «…сержант Гарсия сел на кнопку…», «…голубиный краситель рецепт №2…», «…Марина смотрела так, будто хотела меня утопить, но она всегда так смотрит…». Рядом с машинкой — очки с одним стеклом (второе он потерял) и пустая бутылка из-под колы, в которой теперь жил паук. Паука звали Фред. Пол был земляной, утоптанный, с вросшими в него обрывками старых газет. На стенах — ни одной картины, ни одного зеркала. Только выцветшие пятна от сырости, напоминающие очертания континентов. И провода. Много проводов. Они тянулись от неизвестно где ворующего электричество счётчика к единственной лампочке, свисавшей на шнурке с потолка. Лампочка была тусклой, ватт на сорок, и всё время мигала. Диего снял футболку, бросил её на кровать и, оставшись в одних джинсах, упал на скрипучий матрас. Татуировка на груди засветилась ярче, озарив убогую комнатушку мягким золотым светом. В этом свете даже пятна сырости на стенах стали походить на звёздные скопления, а пустая бутылка — на хрустальный графин. Здесь, в этой конуре, он чувствовал себя в безопасности. Не потому, что дом был крепостью — однажды его чуть не ограбил бродячий кот, — а потому, что это место не ждало от него ничего. Дом не просил быть громким, смешным, заметным. Здесь можно было просто лежать, смотреть на мигающую лампочку и слушать, как за стеной склада скребутся крысы. Он вытянул хвост, и тот, лениво извиваясь, обвил ножку стола, чуть не опрокинув стопку кирпичей. Диего усмехнулся. Бедный дом. Бедный, старый, нелепый дом, похожий на него самого, когда он забывает менять цвет — серый, сливающийся с пыльными стенами, никому не заметный. Только светящаяся татуировка на сердце и щёлкающие клавиши печатной машинки напоминали, что внутри этой серости бьётся что-то живое. Что-то, что жаждет завтра снова выкрасить чей-нибудь памятник в белый цвет и увидеть, как тёмные глаза Марины на секунду теплеют, когда он появится на пороге её аква-фермы. Он закрыл глаза. До фейерверков у скал оставалось два часа. Нужно было немного поспать. И, возможно, придумать новую надпись для мэрского парика. Покинув «У Морриса», Диего не сразу направился к скалам. Сперва ему нужно было зайти домой — оставить там старую куртку, проверить, не засветился ли его схрон, и, главное, дать груди отдохнуть от покалывающих разрядов новой татуировки. Марина перестаралась с планктоном, и теперь хамелеон на его сердце пульсировал, словно живой, испуская бледно-золотое сияние даже сквозь ткань футболки. Город стремительно пустел. Редкие прохожие кутались в плащи, а фонари загорались мутным оранжевым светом. Диего свернул с широкой Авениды де ла Луна в лабиринт кривых переулков. Здесь уже не было ни туристических лавок, ни полицейских патрулей. Здесь жили те, кого город предпочитал не замечать. Дом Диего прятался в самом сердце квартала Баррио-Оскурo — «Тёмного квартала». Это был даже не дом в привычном понимании, а, скорее, архитектурное недоразумение, прилепившееся к глухой стене старого кожевенного склада. Когда-то здесь была сторожка ночного охранника, но склад закрылся лет двадцать назад, и место это на всех картах значилось как «непригодное для проживания». Идеально для того, кто умеет становиться невидимым. Внешне дом напоминал сгорбленного старика. Крыша, крытая выцветшей черепицей, просела так, что с одного края почти касалась земли. Стены были сложены из чего попало: битого кирпича, кусков песчаника, деревянных досок, прибитых кривыми гвоздями. Всё это великолепие покрывал толстый слой пыли и сажи, а в дождливые дни ещё и слизь, стекавшая с крыши склада. Единственное окно, маленькое и круглое, словно иллюминатор с затонувшего корабля, было заклеено пожелтевшими газетами вместо стекла. Ни колокольчика, ни почтового ящика — только низкая дверь, обитая листовым железом и выкрашенная в ядовито-зелёный цвет. Краска облупилась, и под ней проступали ржавые разводы, похожие на засохшую кровь. Диего подошёл к двери и коснулся её кончиками пальцев. Чешуя на ладони на мгновение переняла ржавый узор, и замок, узнав хозяина, тихо щёлкнул. Внутри пахло старыми книгами, сушёными травами и чем-то ещё — сладковатым и чуть химическим, как в лавке алхимика. Этот запах Диего притащил с собой: смесь чернил Марины, пигментов для чешуи и его собственного, мускусного аромата. Комнатушка была крошечной, не больше десяти квадратных метров. Потолок нависал так низко, что Диего, будь он чуть выше, царапал бы его макушкой. Но главной бедностью здесь была не теснота, а полное отсутствие личных вещей, которое бросалось в глаза. У дальней стены стояла старая железная кровать с продавленным матрасом. На матрасе — серое одеяло, заштопанное в двадцати местах, и подушка без наволочки. Рядом с кроватью — деревянный ящик из-под апельсинов, служивший тумбочкой. На нём — огарок свечи в пивной банке и потрёпанный комикс про Человека-ящера. В углу, под окном, примостился колченогий стол, который подпирал не тот словарь, а стопка кирпичей. На столе царил единственный предмет роскоши во всём доме — старая портативная печатная машинка «Ундервуд». Клавиши её были покрыты налётом от его чешуек, а в каретку заправлен лист с обрывками фраз: «…сержант Гарсия сел на кнопку…», «…голубиный краситель рецепт №2…», «…Марина смотрела так, будто хотела меня утопить, но она всегда так смотрит…». Рядом с машинкой — очки с одним стеклом (второе он потерял) и пустая бутылка из-под колы, в которой теперь жил паук. Паука звали Фред. Пол был земляной, утоптанный, с вросшими в него обрывками старых газет. На стенах — ни одной картины, ни одного зеркала. Только выцветшие пятна от сырости, напоминающие очертания континентов. И провода. Много проводов. Они тянулись от неизвестно где ворующего электричество счётчика к единственной лампочке, свисавшей на шнурке с потолка. Лампочка была тусклой, ватт на сорок, и всё время мигала. Диего снял футболку, бросил её на кровать и, оставшись в одних джинсах, упал на скрипучий матрас. Татуировка на груди засветилась ярче, озарив убогую комнатушку мягким золотым светом. В этом свете даже пятна сырости на стенах стали походить на звёздные скопления, а пустая бутылка — на хрустальный графин. Здесь, в этой конуре, он чувствовал себя в безопасности. Не потому, что дом был крепостью — однажды его чуть не ограбил бродячий кот, — а потому, что это место не ждало от него ничего. Дом не просил быть громким, смешным, заметным. Здесь можно было просто лежать, смотреть на мигающую лампочку и слушать, как за стеной склада скребутся крысы. Он вытянул хвост, и тот, лениво извиваясь, обвил ножку стола, чуть не опрокинув стопку кирпичей. Диего усмехнулся. Бедный дом. Бедный, старый, нелепый дом, похожий на него самого, когда он забывает менять цвет — серый, сливающийся с пыльными стенами, никому не заметный. Только светящаяся татуировка на сердце и щёлкающие клавиши печатной машинки напоминали, что внутри этой серости бьётся что-то живое. Что-то, что жаждет завтра снова выкрасить чей-нибудь памятник в белый цвет и увидеть, как тёмные глаза Марины на секунду теплеют, когда он появится на пороге её аква-фермы. Он закрыл глаза. До фейерверков у скал оставалось два часа. Нужно было немного поспать. И, возможно, придумать новую надпись для мэрского парика. Диего спал без снов — так, как умеют только те, кто весь день провёл на ногах, прячась от полиции и получая татуировку коралловыми иглами. Он свернулся калачиком на продавленном матрасе, натянув серое одеяло до самого подбородка, а хвост свесил на пол, где тот лениво обвил ножку кровати. Татуировка на груди мерно пульсировала золотом, словно маяк в миниатюре, освещая убогую комнатушку неровными вспышками. Первый хлопок он услышал сквозь сон. Глухой, далёкий удар, будто где-то уронили мешок с песком. Диего поморщился, перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову. Но за первым ударом последовал второй, потом третий, а потом небо словно взорвалось. Звук был такой, будто гигантский осьминог хлопнул всеми своими щупальцами по воде одновременно — влажный, гулкий, пронизывающий до костей. Он резко сел на кровати. Пружины жалобно взвизгнули. В комнате было темно, если не считать татуировки, которая теперь светилась ярче, реагируя на его участившееся сердцебиение. Лампочка под потолком мигнула и погасла — вечная проводка не выдержала скачка напряжения. — Нет, нет, нет... — пробормотал Диего, протирая глаза. Его зрачки независимо друг от друга метнулись к окну, заклеенному газетами. Он вскочил с кровати, едва не споткнувшись о собственный хвост, и в два шага пересёк комнату. Газеты на окне были старые, пожелтевшие, с заголовками вроде «Рекордный урожай апельсинов» и «Мэр обещает победить коррупцию». Диего одним движением сорвал ближайший лист. Тот отклеился с мерзким треском, оставив на раме полоски засохшего клея и клочки бумаги. В образовавшуюся щель хлынул свет. Это был не обычный свет уличных фонарей. Небо над Сан-Валерио полыхало. Огромные, переливающиеся сферы медленно распускались в вышине, словно диковинные цветы. Сначала вспышка ярко-бирюзового — и шар рассыпался сотней светящихся капель, которые падали вниз, как дождь из жидкого неона. Потом алая вспышка, сменившаяся глубоким фиолетовым, и небо на мгновение стало похоже на синяк, оставленный щупальцем гигантского кальмара. Но самое поразительное было не в цветах. Фейерверки не просто взрывались и гасли. Они двигались. Бирюзовые капли, не долетая до крыш, вдруг собирались в стайку и начинали выписывать в воздухе замысловатые узоры — спирали, волны, восьмёрки. Алые сгустки пульсировали, как медузы, лениво дрейфуя в воздушных потоках. А из самого большого, золотого шара, который лопнул с оглушительным хлопком, вырвалась целая стая светящихся рыбок. Они плыли по ночному небу, огибая шпиль собора, и таяли, оставляя за собой мерцающий шлейф. Диего застыл, прижавшись лбом к холодному стеклу иллюминатора. Его чешуя сама собой пошла радужными разводами — от изумления, восторга и лёгкой зависти. Эти фейерверки могла запустить только она. Только Марина, с её коллекцией глубоководных чернил, с её двенадцатью щупальцами, способными одновременно поджигать фитили и дирижировать стайками планктонных светлячков. Он перевёл взгляд дальше, за крыши старого кожевенного склада, туда, где тёмной громадой возвышались скалы Морро-Альта. И увидел её. На самом краю обрыва, подсвеченная сиянием собственного фейерверка, стояла тонкая фигура. Её волосы, живые и текучие, были подняты вверх, словно дюжина рук, и каждое щупальце держало новый заряд, готовый взмыть в небо. Марина была похожа на древнюю богиню, дирижирующую хаосом. Диего усмехнулся, и его хвост нервно застучал по земляному полу. — Ну конечно, — прошептал он. — Ты не стала ждать. Он не злился. Наоборот, внутри разливалось странное тепло. Она всё равно запустила фейерверки, хотя могла просто уйти домой. Запустила, потому что знала, что он увидит. Потому что это был их ритуал, даже если один из них опаздывает. Ещё один залп. На этот раз — ослепительно-белый, похожий на распускающийся лотос. Диего отдёрнул остатки газет и распахнул окно. В комнату ворвался холодный ночной воздух, смешанный с запахом серы и океанской соли. Татуировка на его груди запульсировала в такт далёкому взрыву, словно хамелеон на коже узнал почерк своей создательницы. — Иду, Марина, — сказал он в пустоту и, схватив футболку, перемахнул через подоконник. Через минуту о его присутствии в доме напоминал только забытый хвостом опрокинутый ящик из-под апельсинов.