Экзистенциальное безумие

Ночь в камере была особенно тёмной и душной. Единственный источник света — тусклая лампа в коридоре — едва пробивался сквозь прутья, рисуя на полу бледные полосы. Узники спали: старый волк похрапывал в нижней клетке, близнецы-лисята свернулись клубком на своих нарах, и даже вездесущие крысы затихли. Рен и Тен дремали на верхнем ярусе, прижавшись друг к другу для тепла, когда снизу донёсся звук. Сначала тихий, едва различимый — влажное, прерывистое всхлипывание. Затем громче: сдавленные рыдания, которые сотрясали тело, но сдерживались из последних сил, словно плачущий боялся потревожить мёртвую тишину. Рен пошевелил ухом и приоткрыл один глаз. — Опять эта кошка, — пробормотал он хриплым со сна голосом. — Тен, ты слышишь? Тен, не открывая глаз, заворочался и буркнул: — Слышу. Пусть воет. Может, охранников разбудит, и они ей дубинкой врежут. Будет повод заткнуться. Рыдания снизу стали громче. Теперь это были не просто всхлипы, а полновесный, горький плач, прерываемый судорожными вдохами. Лирра раскачивалась взад-вперёд, прижимая живот руками, и из её глаз текли слёзы, которых она, казалось, даже не замечала. Рен перевернулся на живот и свесил голову вниз. — Эй, киска! — крикнул он в темноту. — Ты там рожаешь, что ли? Или просто решила устроить ночной концерт? У нас тут, знаешь ли, другие планы на эту ночь — спать, например. Тен подхватил, лениво и с усмешкой: — Может, ей опять жрать охота? Чего ревёшь, Лирра? Проголодалась? Может, тебе ещё одну подружку поджарят? Ответа не последовало. Лирра даже не подняла головы. Она продолжала рыдать, уткнувшись лицом в ладони, её хвост безжизненно лежал на грязной соломе, уши висели, как тряпки. Она не слышала их или не хотела слышать. — Эй, — Рен перестал ухмыляться. — Ты нас слышишь? Тишина. Только плач. Он позвал ещё раз, громче, но результат был тем же. Лирра не реагировала — ни на оскорбления, ни на своё имя, ни на что. Она была где-то далеко, в своём собственном аду, куда не достучаться словами. Лисы переглянулись. Тен спустился первым, за ним, поколебавшись, Рен. Они приблизились к Лирре, обойдя её с двух сторон. Вблизи она выглядела ещё хуже, чем днём: осунувшееся лицо, тёмные круги под заплаканными глазами, искусанные в кровь губы. Живот колыхался от рыданий, и внутри что-то беспокойно толкалось — дети чувствовали состояние матери. — Лирра, — позвал Тен уже без всякой насмешки, присаживаясь рядом. — Лирра, эй. Она не ответила. Не посмотрела на него. Её мокрые губы беззвучно шевелились, но слов было не разобрать — только влажное, невнятное бормотание, обращённое не то к себе, не то к кому-то, кого здесь не было. Рен опустился на корточки с другой стороны. — Она нас не видит, — сказал он тихо, и в его голосе прорезалась непривычная, почти испуганная нотка. — Вообще не видит. Как будто нас нет. — И что делать? — Тен растерянно посмотрел на брата. Рен не ответил. Он просто сидел и смотрел, как эта сломленная, раздутая самка захлёбывается слезами, и в его груди что-то медленно, неприятно ворочалось. Может быть, стыд. Может быть, запоздалое сожаление. Может быть, просто усталость от бесконечной жестокости этого места. Тен первым протянул лапу. Осторожно, словно боясь обжечься, он коснулся её головы. Лирра вздрогнула — рефлекторно, всем телом, — но не отстранилась и не повернулась. Тогда он начал гладить её: медленно, неумело, проводя ладонью по спутанным волосам, между дрожащих ушей. Это было странное, непривычное для него движение. Та самая лапа, что когда-то сжимала её живот до боли, теперь мягко скользила по её голове, ища способ успокоить. Рен смотрел на это мгновение, затем, словно решившись, опустился на колени с другой стороны. Он протянул руки к её животу, но замер, не коснувшись. Ему было страшно — страшно, что она закричит, страшно, что он сделает больно. Но Лирра продолжала плакать, и её живот напрягся, вздулся от очередного спазма, и тогда Рен осторожно положил на него ладони. Кожа под его пальцами была тугой и горячей. Он чувствовал, как внутри что-то шевелится — маленькие, настойчивые толчки. Он начал двигать руками: круговыми, мягкими движениями, как когда-то делала Селена. Он старался не давить сильно, боясь причинить вред, и постепенно его движения стали более уверенными, почти ритмичными. Лирра не отвечала на их прикосновения. Она не открывала глаз, не произносила ни слова. Но постепенно её рыдания начали затихать. Сначала исчезли судорожные всхлипы, потом выровнялось дыхание, потом перестали дрожать плечи. Она не заговорила с ними, не поблагодарила, даже не взглянула. Она просто затихала, медленно, как затихает ветер перед рассветом. И через некоторое время её тело обмякло, дыхание стало глубоким и ровным. Она заснула. Просто заснула — прямо так, с мокрым от слёз лицом, с лапами Тена в волосах и руками Рена на животе. Они ещё несколько минут сидели неподвижно, боясь потревожить её сон. Затем Тен медленно убрал лапу с её головы. Рен, поколебавшись, убрал руки с живота. — Мы идиоты, — прошептал Тен. — Знаю, — так же тихо ответил Рен. Они поднялись и бесшумно забрались обратно на верхний ярус. Долго ещё лежали без сна, прислушиваясь к тихому, ровному дыханию снизу. А Лирра спала — впервые за много дней глубоким, почти спокойным сном, не зная и не узнав, кто сидел с ней этой ночью. И внутри неё, в тепле и темноте, спали её дети, которым ещё предстояло родиться в этот жестокий мир. Но сегодня их мать не была одна, даже если не знала об этом. Дни потянулись серой, вязкой массой, в которой Лирра существовала, но не жила. Она больше не разговаривала — ни с животом, ни с лисами, ни с кем. Она сидела в своём углу, откинувшись спиной к холодной стене, и смотрела в одну точку на противоположной стене. Её глаза были открыты, но в них ничего не отражалось — ни света, ни теней, ни пробегающих мимо крыс. Только бесконечная, стеклянная пустота. Дереализация накрыла её не сразу. Сначала мир просто стал чуть более тусклым, звуки — чуть более приглушёнными. Затем краски выцвели окончательно, и всё вокруг превратилось в плоскую, ненастоящую декорацию. Каменные стены казались нарисованными на холсте. Прутья клетки — бутафорским реквизитом из папье-маше. Сама Лирра ощущала себя отделённой от собственного тела. Она наблюдала за собой со стороны — за огромным, раздутым животом, за чужими, отёкшими ногами, за пальцами, которые машинально поглаживали натянутую кожу. Иногда она смотрела на свою руку и не узнавала её. Это была не её рука. Это была рука какой-то несчастной самки, которая ещё дышала, но уже не существовала. Рен и Тен пытались до неё достучаться. Они говорили с ней — сначала по очереди, потом вместе, потом снова по очереди. Иногда Рен присаживался рядом и что-то рассказывал — бессвязные истории из их деревенской жизни, воспоминания о лесе, о ручье, о том, как они с братом воровали кур у фермеров. Иногда Тен просто садился рядом и молчал, прижимаясь плечом к её плечу. Но Лирра не отвечала. Она смотрела сквозь них, и её губы иногда беззвучно шевелились, но слова были обращены не к ним. — Она как стена, — сказал однажды Тен, отходя в сторону. — Как каменная стена. Только тёплая. — Ничего, — ответил Рен, хотя в его голосе уверенности не было. — Она выкарабкается. Она сильная. Просто нужно время. Они продолжали пытаться. Каждый день. А потом настал день, когда дверь лязгнула, и в камеру вошли охранники. Они прошли прямо к клетке, и один из них зачитал с планшета: — Рен. На выход. Экспериментальный корпус. Тен вскочил мгновенно, но Рен положил лапу ему на плечо. — Спокойно, — сказал он. — Всё будет нормально. — Конечно, — Тен попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я знаю. Ты у нас везучий. Что они могут тебе сделать? Пару уколов, и обратно. Ты же Рен. Ты всегда возвращался. — Вот именно, — Рен кивнул, и в его глазах не было страха — только спокойная, уверенная решимость. — Я вернусь. Не успеешь соскучиться. Охранник схватил его за шкирку и поволок к выходу. Рен не сопротивлялся. Он шёл, расправив плечи, и только кончик хвоста едва заметно дрожал. На пороге он обернулся, встретился взглядом с Теном и коротко кивнул — мол, всё под контролем. Дверь захлопнулась. Тен остался стоять посреди камеры. Он глубоко вдохнул, расправил плечи и сказал вслух, обращаясь то ли к Лирре, то ли к самому себе: — Он вернётся. Он всегда возвращается. Мы с ним с детства вместе. Нас ничто не может разлучить. Ни война, ни тюрьма, ни эти ублюдки в белых халатах. Он вернётся. Он сел на солому, скрестил ноги и начал ждать. Его хвост лежал ровно, уши стояли торчком — он был спокоен. Совершенно спокоен. В конце концов, о чём волноваться? Рен сказал, что вернётся. Рен никогда не врал. Прошло полчаса. Тен продолжал сидеть, глядя на дверь. Его уши иногда подрагивали, улавливая далёкие звуки, но в остальном он был неподвижен. — Скоро уже, — сказал он в пустоту. — Обычно они долго не держат. Укол, осмотр, и обратно. Скоро. Прошёл час. И вот тут что-то сломалось. Не резко — медленно, как трескается лёд под ногами. Сначала Тен просто перестал улыбаться. Затем его уши начали опускаться — медленно, одно за другим. Хвост задрожал. Он обхватил колени руками и начал раскачиваться взад-вперёд. — Он вернётся, — прошептал он, но голос уже был не тот — тихий, надтреснутый. — Он сказал, что вернётся. Он обещал. Он никогда не врёт. Никогда. Ещё несколько минут. Его дыхание стало прерывистым. В горле застрял ком. — Пожалуйста, — прошептал он в тишину. — Пожалуйста, Рен. Вернись. Пожалуйста. А потом его прорвало. Он уткнулся мордой в колени и зарыдал — громко, безутешно, по-звериному. Его плечи тряслись, хвост метался по соломе, из горла вырывались хриплые, захлёбывающиеся всхлипы. Он был никем без брата. Он не знал, как существовать один. Они всегда были вдвоём — с самого рождения, с первого вздоха. А теперь его половину оторвали, и осталась зияющая, кровоточащая рана. — Я не могу… — выл он. — Я без него не могу… я никто… Лирра сидела в своём углу. Она слышала этот вой — он доносился до неё как сквозь толщу воды, искажённый, приглушённый. Где-то глубоко внутри, в том омертвевшем пространстве, где когда-то жили чувства, что-то дрогнуло. Не мысль. Не осознание. Чистый, первобытный инстинкт — инстинкт матери, которая слышит плач ребёнка. Она медленно, неуклюже повернулась. Её тело двигалось само, без участия разума. Она подползла к Тену — тяжёлая, громоздкая, с колоссальным животом, который волочился по соломе. Тен не видел её — он был погружён в своё горе, захлёбывался слезами и не замечал ничего вокруг. Лирра села рядом с ним. Затем, всё так же медленно, обхватила его руками и притянула к себе. Огромный живот упёрся в его бок, мешая, но она не обратила на это внимания. Она прижала его голову к своей груди и замерла. Тен вздрогнул от неожиданности. Он попытался отстраниться, но её руки держали крепко — не сильно, но уверенно. Он поднял мокрые, красные глаза и увидел её лицо. Она не смотрела на него. Её взгляд всё ещё был устремлён куда-то в пустоту, губы беззвучно шевелились. Но руки — её руки — обнимали его. Прижимали к себе. Укачивали. — Ты… — прошептал он, но осёкся. Она ничего не ответила. Она просто держала его. И в этом молчаливом объятии было что-то древнее, что-то, что существовало задолго до слов. Одна сломленная душа прижимала к себе другую — не спрашивая, не требуя, не ожидая благодарности. Тен замер на мгновение, а затем его тело обмякло. Он уткнулся мокрым носом в её плечо и зарыдал с новой силой — но теперь это были не те безутешные, дикие рыдания, что раньше. Теперь в них слышалось что-то ещё. Может быть — капля надежды. Может быть — просто облегчение от того, что он не один. Лирра продолжала обнимать его. Она не говорила ни слова. Она не обещала, что всё будет хорошо. Она просто была рядом — тёплая, живая, настоящая в этом мире картонных декораций. И этого было достаточно. Они просидели так долго — час, может, больше. Тен постепенно затих, его дыхание выровнялось, слёзы высохли. Но он не отстранился — продолжал сидеть, прижавшись к Лирре, слушая биение её сердца и толчки детей внутри её живота. А Лирра смотрела в стену и молчала. Но её руки всё ещё обнимали его.