Пустой, Выживи

Госпожа была гениальна. Она знала это сама, и подтверждение её гениальности отражалось в подобострастных взглядах Жриц, в трепете слуг, в том, как покорно склоняли головы даже мужчины-дроу из высших Домов, когда она проходила мимо. Она создала яды, которые не снились ни одному алхимику Мензоберранзана. Она научилась связывать светлую магию с токсинами так, как никто до неё. Она сломала бесчисленное множество рабов, и каждый слом был произведением искусства. Но даже гении ошибаются. Её ошибка была не в расчётах. Не в формуле нового яда. Не в выборе подопытных. Её ошибка была в том, что она слишком увлеклась. После представления — того самого, где Пустой и полукровка посмели проявить что-то, что она не смогла сразу идентифицировать, — Госпожа заперлась в своей лаборатории. Образец светлой магии, выкачанный из Иливии, лежал перед ней в хрустальном резервуаре: тёмно-золотая жидкость, слабо пульсирующая, словно живое сердце. Она была прекрасна. Она была уникальна. И она требовала изучения. — Сёстры, — бросила Госпожа, не оборачиваясь к Жрицам, — меня не беспокоить. Рабов — кормить по минимуму, чтобы не сдохли. Представлений не назначать, пока я не разберусь с этим. — А эксперименты, Госпожа? — спросила старшая Жрица. — Приостановить. Пустой мне нужен живым и относительно целым. Полукровка — тем более. Проследите, чтобы они получали паёк. Обычный паёк для рабочих рабов. И воду. Ничего больше. Жрица поклонилась и вышла. Госпожа склонилась над резервуаром, и её глаза загорелись тем самым огнём, который всегда загорался перед великим открытием. Она забыла о времени. Она забыла о еде и сне. Она забыла о том, что где-то в подвалах её Дома двое рабов всё ещё дышат, всё ещё думают, всё ещё помнят. Это была её ошибка. Зинзерф услышал шаги. Он лежал на циновке, свернувшись в привычный клубок, когда лязгнул засов, и в камеру просунулась рука стражника. Не Жрицы — простого раба-дроу в ошейнике, такого же, как он сам, только с большей свободой передвижения. Рука поставила на пол глиняную миску и глиняную кружку, а затем дверь снова захлопнулась. Зинзерф не пошевелился. Он ждал. В прошлом еда часто была отравлена — не для того, чтобы убить, а чтобы проверить новый состав. Или в ней было снотворное, чтобы он не сопротивлялся во время очередного эксперимента. Или — хуже всего — она была абсолютно нормальной, но её давали ровно перед тем, как забрать на пытки, чтобы у него было больше сил терпеть боль. Но время шло, а за ним не приходили. Он подполз к миске. Понюхал. Никаких посторонних запахов — только варёные подземные грибы, кусок чёрного хлеба, пара полосок вяленого мяса. Вода в кружке была чистой. Никаких примесей. Никаких сюрпризов. Он начал есть. Медленно, маленькими кусочками, как приучил себя за годы — если съесть слишком быстро после долгого голода, тело могло не справиться. Грибы были безвкусными, хлеб — жёстким, мясо — похожим на подошву. Но это была еда. Настоящая еда. И её было достаточно. Зинзерф ел и чувствовал, как внутри что-то меняется. Не кардинально — до кардинальных изменений было далеко. Но микроскопически. Клетка за клеткой, глоток за глотком. Его тело, измученное годами экспериментов, получило ресурс. Немного. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы затянуться одним-двум внутренним повреждениям. Чтобы печень, изъеденная ядами, начала регенерировать. Чтобы мышцы, сведённые судорогами, чуть расслабились. Он доел. Выпил воду до последней капли. И впервые за долгое время почувствовал не голод. Сытость. Это было странное ощущение. Он отвык от него. Сытость делала мысли другими — не быстрее, не оптимистичнее, но... яснее. Туман в голове, ставший привычным фоном за годы истощения, немного рассеялся. И сквозь этот туман проступило то, что он пытался похоронить. Иливия. Он думал о ней. Не с отчаянием — с расчётом. Она сказала ему: «Ты не один». Он поверил ей. Не сразу, не полностью, но поверил — потому что её действия совпадали со словами. И теперь, когда его тело получило крошечную передышку, его разум начал работать иначе. Не как у сломленного раба, который ждёт смерти. Как у того, кто годами наблюдал и запоминал. Он знал расписание стражи. Знал, где лежат ключи. Знал, как подкупить гоблина. Знал лабораторию. И теперь, после еды, он мог думать об этом не как о наборе бесполезных фактов, а как о пазле, который можно сложить. Если они снова сведут нас вместе... Он оборвал мысль. Не хотел загадывать. Но она вернулась. Если они снова сведут нас вместе — я скажу ей. Всё, что знаю. И мы начнём готовиться. Иливия съела свою порцию быстрее, чем следовало. Оркская кровь требовала пищи громче и настойчивее, чем дроуская, и она не смогла удержаться. Грибы, хлеб, мясо — всё исчезло в несколько укусов. Она сидела, привалившись к стене, и чувствовала, как по телу разливается тепло. Еда была как топливо для угасающего костра: пламя не вспыхнуло заново, но угли заалели ярче. Она думала о нём. Не о себе. Не о том, как выбраться. О нём. О том, как он двигается — медленно, словно каждое движение причиняет боль. О том, как он смотрит — редко, но когда смотрит, кажется, что видит её насквозь. О том, как он сказал ей своё имя. Настоящее имя. Не «Пустой». Зинзерф. Она повторяла его про себя, как молитву. Не Ллос, не богам предков — ему. Зинзерф. Зинзерф. Зинзерф. Имя, которое он ненавидел, но которое дал ей. Словно ключ. Словно сказал: «Ты можешь войти». Она вошла. И теперь не могла выйти. Да и не хотела. Её тело, получившее еду и воду, начало восстанавливаться. Медленно, как и у него. Мышцы, сведённые судорогами после экстракции, расслабились. Головокружение, ставшее привычным за дни голода, отступило. Она чувствовала, как силы возвращаются — не боевые, не те, что нужны для побега, но те, что нужны для того, чтобы думать. А думать было о чём. Госпожа разделила их. Это было плохо — но, возможно, не навсегда. Если Госпожа хотела сломать их окончательно, она должна была продолжать представления. А для представлений они нужны вдвоём. Значит, их снова сведут вместе. Рано или поздно. Когда это случится, она должна быть готова. И он тоже. Иливия закрыла глаза и начала мысленно перебирать всё, что знала. Расписание стражи. Расположение постов. Коридоры. Лестница наверх. Всё это было где-то в её памяти, собранное за дни наблюдений. Теперь, когда голод больше не застилал разум, она могла наконец сложить эти куски в единую картину. Она не знала, сколько времени займёт подготовка. Она не знала, удастся ли им вообще. Но она знала, что когда их сведут вместе — она будет готова говорить не только о том, что они чувствуют. Она будет готова говорить о том, что они будут делать. Госпожа подняла голову от расчётов. Прошло три цикла. Или четыре? Она не помнила. Она не спала всё это время, поддерживая себя магическими стимуляторами. Перед ней лежали исписанные свитки, колбы с образцами, диаграммы магических полей. Она продвинулась дальше, чем за последние годы. Светлая магия полукровки открывала такие перспективы, о которых она даже не мечтала. — Госпожа, — в дверях стояла старшая Жрица. — Рабы получили паёк, как вы приказали. Три цикла подряд. С ними всё в порядке. — Хорошо, — рассеянно ответила Госпожа. — Пусть отдыхают. Скоро они мне понадобятся. Она не спросила, как именно они отдыхают. Не спросила, о чём они думают. Не спросила, восстанавливаются ли они. Ей это было неинтересно. Они были ресурсом, а ресурс нужно поддерживать в рабочем состоянии — не более того. Она совершила ошибку. Она дала им еду. Не из милости — из прагматизма. Но эта еда стала для них не просто топливом. Она стала шансом. Маленьким, микроскопическим шансом на то, что их тела и разумы начнут работать не в режиме выживания, а в режиме планирования. Что они смогут думать. Что они смогут надеяться. Госпожа не знала этого. Она была гениальна. Но гении тоже ошибаются. И эта ошибка ещё аукнется ей. Позже. Когда два сломленных раба, которых она считала полностью подконтрольными, вдруг окажутся не такими уж сломленными. Не такими уж пустыми. Не такими уж предсказуемыми. Но пока — она склонилась над расчётами и забыла о них. А они — помнили.