Пустой, Выживи

Госпожа закончила исследования на четвёртый цикл. Она вышла из лаборатории с красными от недосыпа глазами, но с торжествующей улыбкой на тонких губах. Свитки с формулами были аккуратно сложены в футляр из кожи глубинного нетопыря. Колбы с образцами нового яда — три маленьких хрустальных флакона с тёмно-золотой жидкостью — стояли в специальном ларце, обитом изнутри свинцом и серебром. Она была довольна. Более чем довольна. Она была готова к демонстрации. — Приведите их, — приказала она старшей Жрице. — Всех троих. — Троих, Госпожа? — Пустого, полукровку и того человека, которого взяли в прошлом набеге. Он ещё жив? Кажется, его держали в восточном блоке для черновых работ. — Жив, Госпожа. Истощён, но жив. — Отлично. Тащите его тоже. Сегодня у нас сравнительный анализ. Жрица поклонилась и исчезла за дверью. Госпожа прошла в операционную, где уже суетились младшие сёстры, готовя инструменты. Сегодня всё должно было пройти иначе — не как обычный эксперимент, не как представление для развлечения. Сегодня она покажет им всем, что значит настоящая наука. И заодно решит одну маленькую проблему. Она заметила, что Пустой стал... другим. Не сломленным — сломленным он был и раньше. Но в его пустоте появилось что-то новое. Что-то, что она не смогла идентифицировать во время представления, но что теперь, после нескольких циклов размышлений, начала понимать. Привязанность. К полукровке. К этой жалкой девчонке со светлой магией. Это было недопустимо. Привязанность давала силы — она видела это по тому, как Пустой смотрел на Иливию. По тому, как полукровка отвечала ему тем же. Они поддерживали друг друга, и эта поддержка делала их устойчивее к её методам. Значит, нужно было разорвать эту связь. Не физически — физически она их уже разделила, — а здесь, в их головах. Заставить одного из них чувствовать вину за страдания другого. А ещё лучше — за страдания третьего, невинного. Человек подходил для этого идеально. Зинзерфа привели первым. Он шёл медленно, но не шатался — три цикла регулярного питания сделали своё дело. Мышцы ещё не восстановились, рёбра всё ещё выпирали, но движения стали более уверенными, а взгляд — менее мутным. Госпожа отметила это краем сознания. Ничего, скоро это пройдёт. Иливию привели следом. Она выглядела лучше, чем после экстракции: синяки под глазами посветлели, кожа перестала быть пепельно-серой, плечи расправились. Она вошла и сразу нашла глазами Зинзерфа. Он стоял у дальней стены, опустив голову, но когда она вошла — поднял взгляд. Всего на секунду. Всего на одно мгновение. Но Госпожа заметила. Она всегда замечала. — Скучали друг по другу? — произнесла она с лёгкой усмешкой. — Похвально. Сегодня у вас будет возможность поработать вместе. Или, вернее, рядом. Познакомьтесь с третьим участником. Дверь открылась, и стражники втолкнули в операционную человека. Он был молод — может быть, двадцать зим, не больше. Светлые волосы, слипшиеся от грязи, кожа, покрытая ссадинами и шрамами от грубой работы. Одет в лохмотья, босой, с пустым, затравленным взглядом. Он явно не понимал, зачем его привели сюда, и озирался по сторонам с ужасом, который ещё не успел превратиться в привычную апатию. Его взяли недавно. Он ещё не привык к Подземью. Он ещё помнил солнце. — Это... — начала Иливия, но Госпожа перебила её. — Это сравнительный образец, — сказала она, обходя всех троих по кругу. — Видите ли, мои исследования светлой магии продвинулись. Я создала новый яд. Он называется «Свет Иливии» — я уже говорила тебе это название, Пустой, и ты его помнишь. Но сегодня я хочу показать, как именно он работает. Не на словах. На деле. Она взяла с подставки первый флакон — тот самый, с тёмно-золотой жидкостью, которая слабо пульсировала в хрустале. — Этот яд уникален. Он связывается с магическим следом, оставленным в крови Пустого во время предыдущих экспериментов. Свет Иливии, соединённый с «Поцелуем Паучьей Королевы», ищет в организме мишень — остаточные токсины, к которым тело Пустого уже адаптировалось. И бьёт по ним. Для Пустого этот яд смертелен — ну, почти смертелен, он у нас живучий. Но что будет, если ввести его другому? Она подошла к человеку. Тот попятился, но стражники схватили его за плечи. — У этого экземпляра нет остаточных токсинов в крови. Нет адаптации. Нет многолетней привычки к ядам. Его организм чист. Теоретически, «Свет Иливии» должен подействовать на него иначе. Возможно, мягче. Возможно — совсем не подействовать. Мы проверим. — Не надо, — сказала Иливия. Голос дрогнул. — Он не имеет к этому отношения. Он просто... — Он просто раб, — закончила Госпожа. — Как и вы. Его жизнь ничего не стоит. Но его смерть может дать мне ценные данные. А заодно — преподать вам двоим урок. Она повернулась к Зинзерфу. Её глаза сузились, и на губах заиграла та самая улыбка, которая не предвещала ничего хорошего. — Урок будет таким, Пустой. Ты знаешь, зачем я вожу тебя на эксперименты уже столько лет. Ты — уникальный материал. Твоё тело адаптировалось к десяткам ядов, которые убили бы любого другого. Ты выжил там, где другие умирали за минуты. И это делает тебя... проблемой. Зинзерф молчал. Он уже понял, к чему она ведёт, но не собирался показывать этого. — Видишь ли, — продолжала Госпожа, — когда я создаю новый яд, я должна быть уверена, что он сработает на любом организме. Не только на твоём. Но как мне это проверить? Ты — не показатель. Ты — аномалия. Ты можешь выдержать дозу, которая убьёт троих. Значит, мне нужен кто-то ещё. Кто-то, кто не проходил через годы тренировок. Кто-то вроде него. Она указала на человека. Тот задрожал. — Если бы ты не был таким живучим, Пустой, мне не пришлось бы искать дополнительные образцы. Если бы ты не адаптировался к ядам, я могла бы проверять всё на тебе, и этого было бы достаточно. Но ты адаптировался. Ты выжил. И теперь из-за тебя умрёт он. Понимаешь? Его смерть — на твоей совести. Не на моей. Я — учёный. Я делаю то, что необходимо. А ты — причина, по которой это необходимо. Она сделала паузу, давая словам осесть. Иливия смотрела то на неё, то на человека, то на Зинзерфа. Её лицо побелело. Человек что-то залепетал — кажется, молитву или просьбу о пощаде, но его голос звучал приглушённо, словно сквозь толщу воды. Зинзерф не отвечал. Его лицо оставалось неподвижным, но внутри что-то дёрнулось. Он знал эту тактику. Госпожа использовала её и раньше — заставлять жертву чувствовать вину за то, в чём она не виновата. Но знать — не значило защититься. Слова проникали глубже, чем он хотел бы признать. Его живучесть. Его адаптация. Его годы тренировок. Всё, что он делал, чтобы выжить, — всё это теперь оборачивалось против него. И против этого человека, которого он даже не знал. — Приступим, — сказала Госпожа и щёлкнула пальцами. Человека привязали к плите первым. Он кричал, вырывался, но стражники были сильнее. Иливия отвернулась, но Жрица схватила её за подбородок и заставила смотреть. — Госпожа хочет, чтобы вы видели, — прошипела она. — Оба. Яд вошёл в вену человека быстро — Госпожа не церемонилась. Тёмно-золотая жидкость потекла по прозрачной трубке, и на мгновение ничего не происходило. Человек замер, глядя на свою руку с недоумением. Может быть, он подумал, что всё обойдётся. Может быть, решил, что яд не подействует. А потом он начал кричать. Это был не тот крик, к которому Зинзерф привык за годы в Подземье. Это был крик существа, которое никогда не испытывало такой боли. Чистый, животный, разрывающий голосовые связки вопль. Тело человека выгнулось дугой на плите, цепи натянулись до предела. Его кожа начала менять цвет — не на пепельно-серый, как у Зинзерфа, а на неестественно жёлтый, словно свет Иливии, ставший ядом, пытался вырваться наружу через поры. — Интересно, — произнесла Госпожа, делая пометки в свитке. — У него нет токсинов, с которыми яд мог бы связаться. Значит, он атакует здоровые ткани напрямую. Смотрите: кожа приобретает оттенок светлой магии. Это может означать, что яд распространяется по лимфатической системе, а не по крови. Нужно будет проверить... Человек кричал. Госпожа говорила. Жрицы записывали. А Зинзерф смотрел. Он видел, как человек умирает. Видел, как его глаза закатываются, как пена выступает на губах, как тело сотрясается в конвульсиях, похожих на те, что когда-то сотрясали его самого. Видел и чувствовал, как внутри что-то сжимается — не от жалости, нет. Жалость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Это было другое. Это было чувство, которое он не испытывал очень давно. Вина. — Достаточно, — сказала Госпожа, когда крики стихли. — Субъект мёртв. Зафиксируйте время: четыре минуты тридцать две секунды. Теперь — Пустой. Посмотрим, как справится его адаптированный организм. Зинзерфа привязали к плите. Он не сопротивлялся. Иливия дёрнулась, но её держали двое стражников. — Не трогайте его! — крикнула она. — Вы же видите, что это делает! Вы убьёте его! — Вряд ли, — усмехнулась Госпожа. — Он у нас живучий. Помнишь, Пустой? Ты сам виноват в этом. Если бы ты не был таким живучим, я бы не стала проверять яд на других. Игла вошла в вену. Тёмно-золотая жидкость потекла в кровь. Зинзерф почувствовал знакомое жжение — такое же, как в прошлый раз, когда Госпожа впервые испытала «Свет Иливии». Свет и тьма столкнулись внутри него, и его тело снова стало полем битвы. Но на этот раз что-то было иначе. Может быть, потому что он ел последние три цикла. Может быть, потому что его организм действительно адаптировался. Может быть, потому что где-то внутри него всё ещё горел тот самый огонёк — искра, которую зажгла Иливия. Агония была страшной. Но она была короче. И когда Зинзерф обмяк на плите, тяжело дыша, но живой, Госпожа недовольно поджала губы. — Четыре минуты двадцать восемь секунд, — произнесла она, сверяясь с мониторами. — Он справился быстрее, чем обычный человек. Его организм уже начал вырабатывать частичный иммунитет к этому составу. Это... неожиданно. Она повернулась к Иливии. — Твоя очередь, полукровка. Посмотрим, как твой собственный свет убивает тебя саму. — Нет! — голос Зинзерфа прозвучал неожиданно громко. Он приподнялся на плите, превозмогая боль. — Не её. Ты уже взяла человека. Ты получила данные. Оставь её. Госпожа замерла. Медленно, очень медленно она повернулась к нему. Её лицо было непроницаемым, но в глазах горел холодный интерес. — Ты подаёшь голос, Пустой? — произнесла она. — Ты, который годами молчал, как камень? Ради неё? Это... трогательно. Она подошла к нему ближе. Наклонилась, заглядывая в глаза. — Именно поэтому я и должна это сделать. Ты привязался к ней. Она привязалась к тебе. Эта связь делает вас сильнее — я видела это во время представлений. Но я не могу допустить, чтобы мои подопытные становились сильнее. Поэтому я разрушу эту связь. Не физически — вы оба останетесь живы. Но каждый раз, когда вы будете смотреть друг на друга, вы будете помнить, что из-за вас умирают другие. Что ваша привязанность — это не свет. Это проклятие. Которое убивает невинных. Она выпрямилась и повернулась к Иливии. — Впрочем, сегодня я передумала. Ты нужна мне для следующего этапа исследований. А твой страх и твоя вина — они будут копиться. И однажды прорвутся. Это будет прекрасный эксперимент. Она щёлкнула пальцами. — Уведите их. В разные камеры. И добавьте паёк — они мне нужны живыми. А тело этого... — она брезгливо кивнула на мёртвого человека, — выбросьте в общую яму. Пусть пауки полакомятся. Зинзерфа отвязали от плиты. Он едва стоял на ногах — ноги подкашивались после яда. Но он нашёл в себе силы посмотреть на Иливию. Она смотрела на него в ответ — глазами, полными ужаса не за себя, а за него. — Ты не виноват, — прошептала она одними губами. Он услышал. И ничего не ответил. Потому что не знал, правда ли это. Стражники поволокли его к выходу. Мёртвое тело человека осталось лежать на плите — ещё одно имя в списке. Ещё одна жертва. Ещё один гвоздь в крышку его надежды. Но внутри, под слоем яда и вины, всё ещё теплилась та самая искра. И она не гасла.