Пустой, Выживи

Дверь захлопнулась, и Иливия осталась одна. Она не сразу осмотрелась — просто стояла, прижавшись лбом к холодному камню стены, и пыталась выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Тело всё ещё звенело после представления: бёдра ныли, на запястьях горели следы от верёвок, а внизу живота всё ещё пульсировало что-то горячее и неудовлетворённое. Но всё это было неважно. Важно было другое. Его нет рядом. Она оттолкнулась от стены и медленно, на негнущихся ногах, обошла камеру. Маленькая. Точно такая же, как их прежняя, — может быть, даже меньше. Циновка. Миска. Пятно плесени. Ничего нового. Ничего, за что можно зацепиться взглядом. Ничего, что могло бы отвлечь от мыслей. Она села в угол, обхватила колени руками и закрыла глаза. Зинзерф. Имя всплыло в сознании само — не «Пустой», не «дроу», не «тот самый раб с белыми волосами». Зинзерф. Имя, которое он ненавидел, которое ему дали в том проклятом Доме, которое было клеймом. Но он разрешил ей его называть. Он, который не разрешал никому ничего уже много лет, — он посмотрел на неё и сказал: «Зинзерф». Словно подарил ключ. Словно сказал: «Ты можешь войти». И она вошла. Она не знала, когда именно это случилось. Может быть, в ту ночь, когда он лежал на камне, не в силах пошевелиться, а она сидела рядом и гладила его по голове. Может быть, раньше — когда он впервые посмотрел на неё не сквозь, а прямо в глаза, и в его пустоте что-то дрогнуло. А может, это началось ещё до того, как они обменялись первыми словами, — когда она увидела его в углу камеры, изломанного, покрытого шрамами, и поняла: этот дроу не враг. Он такая же жертва, как она. Теперь она сидела одна и думала о нём. Не о плане побега. Не о том, как выбраться. Не о Госпоже и её Жрицах. О нём. О том, как он двигается — медленно, словно каждое движение требует сознательного усилия. О том, как он молчит — но его молчание говорит больше, чем чужие крики. О том, как он смотрит — редко, коротко, но когда смотрит, кажется, что видит её насквозь. Она вспоминала их первое представление. Как он шепнул ей: «Прости. Так надо». Как его пальцы сжимали её горло, но не душили по-настоящему. Как его глаза, бледно-красные, почти безжизненные, всё время оставались в контакте с её глазами, и в этом контакте было больше близости, чем во всём, что они делали телами. Он не наслаждался. Не доминировал. Он просто был рядом — даже тогда, даже в аду, устроенном Госпожой. А сегодня — сегодня она сама его связала. Он лежал перед ней, беспомощный, как жертва на алтаре, и доверился ей. Не Жрицам. Не Госпоже. Ей. И она чувствовала это доверие кожей, чувствовала, как оно отдаётся в каждом движении, в каждом вздохе. Она не доминировала над ним — она держала его. Как держат того, кто наконец-то перестал падать. Иливия открыла глаза. В камере было темно, но она уже привыкла к темноте. Она вообще ко многому привыкла за эти дни. К холоду. К голоду. К боли. К унижению. Но к одному она не могла привыкнуть — к мысли, что он где-то там, за каменными стенами, один. Без неё. Без того, кто скажет: «Ты не один». Она знала, что он сейчас чувствует. Не магически — магия была заблокирована ошейником, и она не могла ощущать его присутствие, как раньше ощущала тех, с кем была связана. Но она знала его. Она наблюдала за ним достаточно, чтобы понимать: его пустота сейчас стала ещё глубже. Что он лежит в такой же камере, смотрит в такой же потолок и думает, что всё кончено. Что Госпожа победила. Что надежда сдохла. И от этой мысли ей хотелось крушить стены. Не для того, чтобы сбежать, — для того, чтобы добраться до него. Чтобы сесть рядом. Чтобы положить руку на плечо. Чтобы сказать: «Я здесь. Я всё ещё здесь. Ты не один». Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони — боль помогла сосредоточиться. Злость — это хорошо. Злость — это топливо. Но сейчас ей нужна была не злость. Сейчас ей нужно было думать. Что она знала о нём? Он был сломлен. Он был пуст. Он годами жил в этой дыре, и каждая попытка выбраться заканчивалась смертью тех, кто пытался. Он не верил в планы. Он не верил в надежду. Он не верил ни во что — и всё же разрешил ей назвать своё имя. Всё же сказал ей «Выживи». Всё же смотрел на неё так, словно она была не просто ещё одной жертвой, а кем-то. Кем-то важным. Она не знала, почему это произошло. Может быть, потому что её свет напомнил ему о сестре. Может быть, потому что она не пыталась его спасти — просто была рядом. Может быть, потому что они оба были сломаны, но по-разному, и их трещины совпали. Иливия не была наивной. Она знала, что их шансы выбраться ничтожны. Она знала, что Госпожа не остановится, пока не высосет из них всё до капли. Она знала, что завтра может наступить новый эксперимент, новая пытка, новое унижение — и неизвестно, выдержат ли они. Но она знала и другое. Она знала, что он дал ей своё имя. Она знала, что он сказал ей «Выживи». Она знала, что он доверился ей на алтаре — связанный, беспомощный, — и она держала его, а не ломала. И этого было достаточно. Не для побега. Не для спасения. Для того, чтобы пережить эту ночь. Для того, чтобы дождаться момента, когда их снова сведут вместе — на представлении, в лаборатории, где угодно, — и она сможет посмотреть на него и сказать без слов: «Я помню. Я всё ещё здесь. Ты всё ещё не один». Она откинула голову на камень и закрыла глаза. Где-то там, за стенами, он лежал сейчас. Думал о ней — или не думал. Чувствовал искру — или не чувствовал. Может быть, он снова провалился в свою пустоту, и нить, которую она так старательно плела между ними, оборвалась. А может быть — нет. Может быть, он тоже смотрел в потолок и думал о том, что у них есть что-то, чего не отнять. Она не знала. Но она надеялась. Тихо, осторожно, почти суеверно — надеялась. И эта надежда была не на побег, не на чудо, не на вмешательство богов. Она была на него. На Зинзерфа. На того, кто разрешил ей называть имя, которое ненавидит. На того, кто, возможно, прямо сейчас, в такой же тёмной камере, впервые за долгое время думал не о том, как умереть. А о том, как жить.