Пустой, Выживи

Иливию забрали первую. Она проснулась от грубого тычка в плечо и, открыв глаза, увидела над собой лицо молодой Жрицы — той самой, что с особым наслаждением наблюдала за вчерашним представлением. Сегодня Жрица улыбалась иначе: не возбуждённо, а предвкушающе, словно знала нечто, чего не знала Иливия. «— Поднимайся, полукровка», — произнесла она почти ласково. — Госпожа желает поработать с тобой лично. Без твоего дружка. Зинзерф, сидевший в своём углу, встрепенулся. Это было настолько нехарактерное для него движение — быстрое, резкое, — что Иливия удивлённо обернулась. Он уже стоял, хотя ещё секунду назад, казалось, дремал. Его глаза, обычно полуприкрытые, были широко распахнуты и смотрели на Жриц с чем-то, чего Иливия раньше не видела. С напряжением. С готовностью. — Куда вы её? — спросил он. Голос был ровным, но Иливия уже научилась различать его оттенки. Сейчас в нём звенел металл. — Не твоя забота, Пустой, — отмахнулась Жрица. — Сиди и жди своей очереди. Ты тоже понадобишься, но позже. Иливию подняли на ноги. Она попыталась поймать взгляд Зинзерфа, но её уже тащили к двери. Последнее, что она увидела, обернувшись, — как он стоит посреди камеры, сжав кулаки, и смотрит ей вслед. Его лицо было неподвижным, но в глазах горело то самое, что она заметила вчера, во время представления. Не пустота. Не покорность. Нечто иное. Нечто опасное. Коридоры, по которым её вели, были незнакомыми. Не в лабораторию — выше. Туда, где она ещё не бывала. Стены здесь были покрыты фресками: Ллос в окружении пауков, Ллос, пожирающая сердца врагов, Ллос, совокупляющаяся с демонами. Иливия смотрела на эти изображения, и её передёргивало. Она выросла среди орков и полуорков, где жестокость была частью жизни, но то была жестокость честная — боевая, прямая, без этого извращённого эстетизма. Дроу превратили страдание в искусство, и от этого оно становилось стократ омерзительнее. Её привели в небольшой круглый зал без окон, освещённый холодным магическим светом. В центре зала стояло кресло — высокое, с металлическими зажимами для рук и ног. Рядом с креслом возвышался сложный алхимический аппарат: перегонные кубы, стеклянные трубки, резервуары с разноцветными жидкостями. И над всем этим — большой хрустальный шар, подвешенный к потолку на серебряных цепях. Внутри шара медленно вращалось нечто, похожее на жидкий свет. Госпожа уже ждала. Она стояла спиной ко входу, изучая показания магических мониторов, но, услышав шаги, обернулась. Сегодня на ней был простой рабочий халат из тёмной кожи, перепачканный химикатами, и высокие перчатки до локтей. Волосы были собраны в тугой узел. Она выглядела не как Жрица на церемонии, а как учёный перед важным экспериментом. Это пугало сильнее любых ритуальных одеяний. — Полукровка, — произнесла Госпожа, и её голос прозвучал почти приветливо. — Прекрасно. Садись в кресло. — Зачем? — Иливия упёрлась ногами в пол, но Жрицы с двух сторон уже тащили её к креслу. — Что вы собираетесь делать? — То, чего ещё никто не делал, — Госпожа улыбнулась краешком губ. — Ты войдёшь в историю, полукровка. Твоё имя — как там тебя зовут? Ах да, Иливия, — будет записано в моих анналах как имя первой, чья магия была соединена с «Поцелуем Паучьей Королевы». Видишь ли, я давно искала способ усилить мои яды. Сделать их не просто смертельными, а... избирательными. Чтобы они убивали не всех подряд, а только тех, на кого я укажу. Светлая магия может стать ключом. Твоя светлая магия. Иливию втолкнули в кресло. Зажимы сомкнулись на запястьях и лодыжках, фиксируя её на месте. Она дёрнулась, но металл держал крепко — крепче, чем цепи в камере. Ошейник на шее пульсировал, напоминая о своей власти. Она была полностью беспомощна. — Я не дам тебе свою магию, — процедила она сквозь зубы. — Я скорее умру. — О, я знаю, — Госпожа подошла ближе и склонилась над ней. Её дыхание пахло травами и чем-то металлическим. — Ты сильная, полукровка. Ты гордая. Ты не сломалась вчера, и это прекрасно. Сломленный материал даёт слабый результат. А мне нужен сильный. Мне нужна твоя суть — концентрированная, неповреждённая, живая. Поэтому я не буду тебя ломать. Я просто возьму то, что мне нужно. Она выпрямилась и повернулась к аппарату. Её пальцы забегали по трубкам и клапанам, настраивая сложный механизм. Жрицы, стоявшие у стен, почтительно молчали. Иливия видела, как в перегонных кубах забулькали жидкости — тёмные, маслянистые, знакомые по вчерашнему «Каскаду». «Поцелуй Паучьей Королевы». «Слёзы Паучьей Девы». Что-то ещё, чего она не знала. Яды, способные убить сотню существ. Яды, которым Госпожа хотела дать новую форму. «— Твой ошейник», — произнесла Госпожа, не оборачиваясь, — блокирует активное использование магии. Ты не можешь колдовать по своей воле. Но пассивный фон никуда не девается. Твоя магия всё ещё в тебе, как вода в губке. Нужно только выжать. Она нажала на рычаг, и хрустальный шар над головой Иливии начал опускаться. Медленно, неумолимо, как маятник. Иливия смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Свет внутри шара пульсировал в такт её сердцебиению — она чувствовала это, чувствовала, как её собственная магия резонирует с этим светом. — Это экстрактор, — пояснила Госпожа тоном лектора. — Редкий артефакт. Он не высасывает магию грубо, как ошейник. Он... соблазняет её. Твоя магия сама потянется к нему. А я буду ждать на другом конце — с моими ядами. Шар опустился на уровень груди Иливии. Она почувствовала тепло — странное, чужое тепло, которое шло не снаружи, а изнутри. Её магия, запертая ошейником, рванулась навстречу шару, как пленник рвётся к свободе. Иливия попыталась сдержать её, но это было всё равно что пытаться остановить прилив голыми руками. Свет хлынул из неё — не через ладони, не через глаза, а через каждую пору, каждую клеточку кожи. Жёлтый, мягкий, тёплый свет, тот самый, что она лелеяла в себе всю жизнь. Он потёк в шар, а из шара — в трубки и резервуары, где его уже ждали яды. — Великолепно, — прошептала Госпожа, не отрывая взгляда от процесса. — Смотри, полукровка. Смотри, как твой свет смешивается с моей тьмой. Иливия не хотела смотреть, но не могла отвести взгляд. В стеклянных трубках происходило нечто невероятное. Её свет — её драгоценный, чистый свет — встречался с чёрными маслянистыми каплями «Поцелуя Паучьей Королевы» и... обнимал их. Яд впитывал свет, как губка впитывает воду, но не уничтожал его, а преображался сам. Чёрный цвет сменялся тёмно-золотым. Маслянистая структура становилась текучей, почти воздушной. Яд переставал быть просто ядом — он становился чем-то новым. Жидким светом, отравленным у самых истоков. — Получилось, — выдохнула Госпожа, и в её голосе прозвенело торжество. — Сёстры, вы видите? Получилось! Светлая магия не нейтрализует яд — она связывается с ним! Теперь этот яд будет игнорировать всё, что отмечено светом. Он пройдёт сквозь союзников и ударит только по врагам. Это оружие! Оружие, которого ещё не было в Мензоберранзане! Она повернулась к Иливии, и её глаза горели фанатичным огнём. — Ты даже не представляешь, что ты мне дала, полукровка. Твой свет — это ключ. Ключ к избирательным токсинам. Теперь я могу создать яд, который убьёт конкретного человека — по магическому слепку, по образцу ауры. И никто, никто не сможет отследить его! Представь: я беру волос с головы Верховной Жрицы, смешиваю с твоим светом — и яд находит только её. Проходит сквозь стражу, сквозь слуг, сквозь случайных прохожих — и бьёт точно в цель. Это переворот! Это власть! Она рассмеялась — высоким, звенящим смехом, который эхом заметался под сводами зала. Жрицы подхватили его, и скоро весь зал наполнился этим жутким ликованием. Иливия сидела в кресле, обессиленная, опустошённая, и смотрела, как её свет — её сущность — разливается по колбам и резервуарам. Она чувствовала себя выпотрошенной. Как будто из неё вынули что-то жизненно важное и превратили в оружие. — Достаточно, — произнесла Госпожа, отсоединяя последнюю колбу. — На сегодня хватит. Не хочу истощать тебя полностью — ты мне ещё понадобишься. Отведите её обратно. И приведите Пустого. Пришло время проверить, как он отреагирует на новый яд. Иливию отстегнули от кресла. Она попыталась встать, но ноги подкосились, и она рухнула на пол. Жрицы подхватили её под руки и поволокли прочь. Она больше не сопротивлялась. У неё не было сил даже на то, чтобы держать голову прямо. Последнее, что она услышала перед тем, как двери закрылись, был голос Госпожи: — Приведите Пустого. И подготовьте операционную. Сегодня мы узнаем, что happens, когда отравленный свет попадает в кровь того, кто сам пропитан ядами. Иливию швырнули в камеру, как мешок с костями. Она ударилась плечом о каменный пол и застонала. Зинзерф, ждавший её возвращения всё это время, бросился к ней — впервые за всё их знакомство он двигался не механически, а по-настоящему быстро. Он опустился на колени рядом с ней и осторожно перевернул её на спину. — Иливия, — позвал он. — Что они сделали? Она с трудом разлепила веки. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги. Она выглядела так, будто из неё выкачали половину крови. — Моя магия... — прошептала она пересохшими губами. — Они взяли мою магию. Смешали с ядом. Создали что-то... что-то новое. Госпожа сказала... избирательный токсин. Он находит цель и убивает только её. Зинзерф замер. — Они смешали твой свет с «Поцелуем»? — И с чем-то ещё. Я не знаю. Там было много всего. Трубки, колбы, какой-то шар... — она закашлялась, и на её губах выступила кровь. — Зинзерф, она сказала, что будет проверять этот яд на тебе. Она сказала... Дверь открылась. — Пустой! — рявкнул знакомый голос. — Пошли. Госпожа ждёт. Зинзерф не шевельнулся. Он смотрел на Иливию — измученную, бледную, едва живую, — и в его груди происходило то, чего он не позволял себе уже очень, очень давно. Холодная, спокойная, расчётливая ярость. Не та слепая ярость, что застилает глаза красной пеленой. Нет — ледяная, острая, как обсидиановый клинок. Ярость, которая не мешает думать, а наоборот — обостряет мысли до предела. Он поднялся. Повернулся к стражникам. Пошёл к двери. — Зинзерф... — слабый голос Иливии донёсся сзади. Он остановился на пороге и обернулся. «— Я вернусь», — сказал он. И после короткой паузы добавил: — Выживи. Он никогда раньше не говорил ей этого слова. Того самого слова, которое когда-то сказала ему Зинзрия. Он хранил его как реликвию, как заклинание, как последнее, что у него осталось. И теперь, глядя на измученную полуорку, которая отдала свой свет ради чудовищного эксперимента, он понял, что она заслужила это слово. Она заслужила, чтобы кто-то сказал ей: «Выживи». Иливия слабо улыбнулась. — Ты тоже, — прошептала она. Дверь захлопнулась. Операционная была готова. Плита, цепи, инструменты — всё на своих местах. Но сегодня к ним добавилось кое-что новое. Рядом с плитой стоял небольшой столик, а на нём — хрустальный шприц с тёмно-золотой жидкостью. Той самой. Яд, смешанный со светом Иливии. Зинзерф видел его цвет — одновременно прекрасный и отвратительный, как закат над полем битвы. Госпожа стояла у столика и любовалась своим творением. — Пустой, — произнесла она, не оборачиваясь. — Ты вовремя. У меня для тебя подарок. Самый особенный яд, который я когда-либо создавала. Я назвала его «Свет Иливии». Поэтично, правда? Он ничего не ответил. Он подошёл к плите и лёг на неё сам, без приказа, без понуканий. Он знал, что сегодня будет хуже, чем обычно. Он знал, что этот яд — соединение её света и его ядов — ударит по нему с удвоенной силой. Но он также знал, что должен выдержать. Должен вернуться в камеру. Должен сказать ей, что он жив. — Ты сегодня покладистый, — заметила Госпожа, приближаясь со шприцем. — Это хорошо. Мне не нужны лишние движения. Мне нужен чистый результат. Она нашла вену на его руке — ту же, что и всегда. Игла вошла под кожу. Тёмно-золотая жидкость потекла в кровь. Первое, что почувствовал Зинзерф, был свет. Не холод. Не жар. Свет. Жёлтый, мягкий, тёплый свет, разливающийся по венам, как жидкое солнце. На мгновение он почти ощутил блаженство — как будто сама Иливия обнимала его изнутри. Но затем свет достиг того места, где в его крови всё ещё циркулировали остатки старых ядов, и началась реакция. Свет и тьма столкнулись. Его тело стало полем битвы. С одной стороны — её магия, живая и целительная. С другой — десятилетия ядов, впитавшихся в каждую клетку. Они не могли сосуществовать. Они начали уничтожать друг друга, и каждая такая микроскопическая битва отдавалась в сознании Зинзерфа вспышкой чистой агонии. Он выгнулся дугой на плите. Его рот открылся в беззвучном крике — голос отказал сразу. Его глаза закатились. Из носа, из ушей, из уголков глаз потекла кровь. — Записывайте! — крикнула Госпожа. — Реакция отторжения! Светлая магия атакует остаточные токсины в крови субъекта! Пульс? — Двести! Двести десять! Растёт! — Давление? — Падает! Внутренние органы отказывают! — Мозг? — Сознание на грани! Но держится! Госпожа склонилась над Зинзерфом. Его тело сотрясали конвульсии. Пена на губах смешалась с кровью. Он умирал — она видела это по показателям, по цвету кожи, по тому, как замедлялось его сердце. Но он всё ещё был жив. Он всё ещё боролся. — Противоядие! — скомандовала она. — Обычное, для «Поцелуя». Посмотрим, сможет ли оно нейтрализовать и световую составляющую. Противоядие влилось в вену. Зинзерф дёрнулся в последний раз и обмяк. Тишина. Только писк мониторов. — Жив, — произнесла Госпожа, сверяясь с показателями. — Интересно. Очень интересно. Свет не убил его мгновенно. Значит, его организм частично совместим с этой магией. Возможно, из-за длительного воздействия токсинов... Или из-за эмоциональной связи с донором... Она отложила шприц. — Отнесите его обратно. Сегодня больше никаких экспериментов. Мне нужно обдумать результаты. Зинзерфа, едва живого, сняли с плиты и поволокли по коридорам. Он не чувствовал своего тела. Он вообще ничего не чувствовал, кроме одного: где-то внутри него, под слоями боли и ядов, всё ещё теплился крошечный, жёлтый огонёк. Частица света Иливии. Она не погасла. Она не была уничтожена противоядием. Она осталась. И это, как он смутно догадывался, было либо величайшим даром, либо последней, самой жестокой шуткой Госпожи. Предел Когда Зинзерфа швырнули обратно в камеру, он не поднялся. Это не было необычно — он часто лежал после экспериментов, сворачиваясь в углу и пережидая, пока яды перестанут жечь его изнутри. Но сегодня что-то было иначе. Иливия поняла это не сразу. Она сама была слишком истощена, слишком опустошена после экстракции, чтобы заметить тонкую разницу между «ждёт, пока пройдёт боль» и «не хочет подниматься вообще». Он лежал лицом вниз. Его пальцы не шевелились. Его спина, покрытая шрамами и свежими царапинами, вздымалась редко и поверхностно — так дышит существо, которое больше не видит смысла в кислороде, но продолжает вдыхать его по привычке. Глаза были открыты. Они смотрели в камень, в пыль, в темноту — и не видели ничего. Даже темноты не видели. Иливия подползла к нему. Это заняло у неё почти все оставшиеся силы. Она положила ладонь на его плечо. — Зинзерф. Никакой реакции. Вообще никакой. Даже мускул не дрогнул. — Зинзерф, пожалуйста. Посмотри на меня. Она попыталась перевернуть его на спину, но он был тяжёлым, а она — слишком слабой. Пришлось подлезть под него плечом, упереться в пол локтем и толкнуть изо всех сил. Он перевернулся неловко, как мешок с костями, и остался лежать на спине, раскинув руки. Его лицо было серым. Кровь запеклась под носом, на губах, на подбородке. Белые волосы слиплись сосульками. Но глаза. Глаза были страшнее всего. Иливия видела разные глаза за свою жизнь. Глаза умирающих воинов на поле боя — в них был страх, или ярость, или странное умиротворение. Глаза рабов на рынках — в них теплилась надежда, пусть даже самая жалкая. Глаза её брата, когда тот умирал у неё на руках, — в них была боль и любовь. Но в глазах Зинзерфа не было ничего. Совсем ничего. Даже той пустоты, которую он носил как имя, больше не было — пустота подразумевает наличие пространства, которое можно заполнить. А здесь было... отсутствие. Как будто тот, кто жил в этом теле, ушёл, оставив оболочку дышать по инерции. — Зинзерф, — позвала она снова. Голос дрогнул. — Скажи что-нибудь. Прошла минута. Может, две. Он заговорил, но его голос был не голосом — а звуком, который издаёт пустой сосуд, если по нему ударить. Гулким. Без интонаций. Без жизни. — Что ты хочешь услышать? — Что ты жив. Что ты со мной. — Я не жив. Я здесь. Это разные вещи. — Нет, — она сжала его плечо сильнее. — Ты жив. Ты дышишь. Ты говоришь. Значит, жив. Он моргнул. Медленно. Как ящерица. — Дышать — не значит жить. Говорить — не значит мыслить. Я дышу, потому что моё тело помнит, как это делается. Я говорю, потому что ты спрашиваешь. Это... автоматически. Как у голема. Големы тоже двигаются. Но они не живые. — Ты не голем. — Нет. Голема можно починить, если он сломается. Меня чинили много раз. Резали, сшивали, вливали противоядия. Но каждая починка... она что-то забирала. Кусочек. Маленький. Незаметный. Я не заметил, когда забрали всё. Просто однажды проснулся — и понял, что внутри ничего нет. Он говорил спокойно, монотонно, как будто читал лекцию о ком-то другом. И это спокойствие пугало Иливию больше, чем любые крики. «— Ты не пустой», — сказала она. — Ты сам мне говорил. Ты помнишь сестру. Ты помнишь её свет. Это не пустота. — Память — это не содержание. Это... отпечаток. Как след ноги на песке. След существует, но ноги, которая его оставила, уже нет. Моя сестра мертва. Её свет погас. Всё, что у меня было, — это её последнее слово. «Выживи». Я держался за него годами. Держался, как держится утопающий за щепку. Но щепка не спасает. Она просто оттягивает неизбежное. Он замолчал. Его глаза смотрели в потолок. Капля воды сорвалась откуда-то сверху и упала рядом с его лицом, но он даже не моргнул. — Сегодня я понял, — продолжил он тем же безжизненным тоном, — что «Выживи» — это ложь. Не моя ложь. Её. Зинзрии. Она сказала мне «Выживи», потому что любила меня и хотела, чтобы я жил. Но она не знала. Она не знала, во что превратится моя жизнь после её смерти. Она думала, что «жить» — это что-то хорошее. Что-то, за что стоит бороться. А я... я боролся. Годами. Десятилетиями. Я терпел яды, и пытки, и унижения, и всё это время говорил себе: «Выживи». Держался за это слово, как за якорь. А сегодня... Он поднял руку — медленно, словно она весила тонну, — и посмотрел на свою ладонь. На шрамы. На следы от кандалов. На въевшуюся под кожу грязь. — Сегодня они взяли твой свет. Единственный свет в этой дыре. И превратили его в отраву. Внутри меня. Твой свет. Он был... другим. Не как у Зинзрии, но похожим. Тёплым. Настоящим. Я почувствовал его, когда они ввели ту дрянь мне в кровь. Почувствовал, как он течёт по венам. И на секунду... на одну секунду... я подумал: может быть, всё не зря. Может быть, в этом мире ещё есть что-то чистое. Что-то, что нельзя испортить. Он опустил руку. Она упала на камень с глухим стуком. — А потом оно начало жечь. Твой свет начал драться с моими ядами. И я понял: они испортили и его тоже. Как всё. Как меня. Как мою сестру. Как каждого, кто попадал в эту камеру. Здесь нельзя сохранить чистоту. Здесь всё становится грязью, ядом, болью. Это место... оно перемалывает свет в отраву. Таков его закон. Единственный закон, который работает. Он замолчал. Иливия слушала, и внутри неё что-то холодело. Она знала, что такое despair. Знала, что такое боль. Но то, что она видела сейчас перед собой, было глубже. Это была не просто депрессия, не просто усталость, не просто сломленность. Это была точка, за которой ничего нет. Предел. Последняя станция, с которой поезда не идут никуда. «— Ты сдаёшься», — сказала она тихо. — Нет, — ответил он. — Сдаются те, у кого есть что сдавать. У кого есть позиция, знамя, армия. У меня ничего нет. Нельзя сдать то, чего нет. Я просто... прекращаю. Как вода прекращает течь, когда пересыхает источник. Как свеча гаснет, когда кончается воск. Во мне кончился воск, Иливия. Понимаешь? Я больше не могу гореть. Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Ей хотелось закричать, встряхнуть его, ударить — что угодно, лишь бы пробить эту страшную, непробиваемую броню безразличия. Но она понимала: крик не поможет. Удар не поможет. Он прошёл через такое, что её ярость для него — всё равно что комариный укус для дракона. «— Я понимаю», — сказала она. Голос дрожал, но она заставила его звучать ровно. — Я правда понимаю. Ты думаешь, что достиг дна. Что дальше некуда. Что всё, что могло быть отнято, уже отнято. «— Так и есть», — сказал он. — Нет. Не так. Потому что я ещё здесь. Он повернул голову. Медленно, с усилием — словно сам вес его мыслей был больше, чем вес всего окружающего мира. Их глаза встретились. Золото и бледно-красный. Свет и тьма. Иливия увидела в его зрачках что-то, что заставило её сердце сжаться. Не пустоту. Не отсутствие. А отражение. Он смотрел на неё — и видел. Пока он её видел, она существовала для него. А значит, он ещё не совсем ушёл. — Ты здесь, — согласился он. — Пока здесь. Но надолго ли? Госпожа высосет твою магию до капли. Или скормит тебя своим Жрицам для развлечения. Или просто убьёт, когда ты перестанешь быть полезной. И тебя не станет. Как не стало всех остальных. Ты — просто ещё одно имя в списке. Иливия. Я запомню его. Как запомнил остальные. Но это ничего не изменит. Имена не возвращают мёртвых. «— Я не мертва», — сказала она жёстко. — Я здесь. Сейчас. С тобой. — Сейчас, — повторил он. — «Сейчас» ничего не стоит. «Сейчас» — это то, что было у гоблина, когда он чертил планы на камне. «Сейчас» — это то, что было у дворфа, когда он молился своему бородатому богу. «Сейчас» — это то, что было у моей сестры, когда она стояла на алтаре и шептала мне «Выживи». А потом наступило «потом». И все их «сейчас» превратились в ничто. И моё «сейчас» превратится. И твоё. Он закрыл глаза. — Я устал, Иливия. Я так устал. Я думал, что устал раньше — после Каскада, после «Слёз», после «Поцелуя». Но это была усталость тела. Тело можно починить. А эта усталость... она в другом месте. Там, где раньше была надежда. Или вера. Или что-то ещё — не знаю, как это назвать. Оно ушло. Совсем. Оставило после себя пустоту. И эта пустота... она тяжелее всего. Она весит больше, чем кандалы. Больше, чем камень над головой. Больше, чем всё Подземье. Иливия молчала. Она не знала, что сказать. Все слова, которые приходили ей в голову, казались пустыми — теми самыми «скотчем на мокрой палке», которые не держат. «Ты сильный». «Ты справишься». «Мы выберемся». Она уже говорила это. И что? Помогло? На час? На день? А теперь он лежит перед ней, раздавленный не ядами, а самим существованием, и ждёт конца. Не призывает его — просто ждёт. Как ждёт камень, когда вода сточит его в пыль. Она смотрела на него. На его серое лицо. На его закрытые глаза. На его грудь, которая вздымалась всё реже — как будто даже дыхание требовало усилий, которых у него больше не было. И в ней что-то менялось. Что-то, что не имело отношения к тактике, или планам, или наблюдениям за стражей. Это было... приятие. Не смирение — она не собиралась сдаваться сама. Но приятие того факта, что Зинзерф дошёл до своего предела. Не того предела, о котором говорят в легендах — когда герой падает, а потом встаёт и побеждает. Нет — настоящего, человеческого, страшного предела. Того, за которым не следует победа. Только тишина. — Хорошо, — сказала она тихо. — Хорошо, Зинзерф. Он открыл глаза. — Что «хорошо»? — Хорошо, что ты мне это сказал. Что ты не притворяешься. Что ты не изображаешь стойкость, которой нет. Ты устал. Ты пуст. Ты не хочешь бороться. Я понимаю. Я правда понимаю. Он смотрел на неё с лёгким удивлением. Возможно, он ожидал уговоров. Ожидал, что она снова будет убеждать его, что надежда есть, что они выберутся, что нужно верить. Он слышал это сотни раз — от тех, кто был до неё. И все они мертвы. Но она не говорила этого. Она просто сидела рядом, положив ладонь на его плечо, и молчала. Не требуя. Не ожидая. Просто будучи здесь. — Тогда почему... — начал он и осёкся. — Почему я всё ещё здесь? — закончила она за него. — Потому что я ещё не дошла до своего предела. Мой предел — он другой. Может быть, я дойду до него завтра. Может быть, через неделю. Может быть, когда они высосут из меня последнюю искру. Но сегодня — нет. Сегодня я ещё могу сидеть рядом с тобой и говорить тебе, что ты не один. Даже если ты пуст. Даже если ты не веришь мне. Ты не один, Зинзерф. Это не исправит тебя. Не исцелит. Не вернёт тебе надежду. Но это правда. Ты не один. Он закрыл глаза. На этот раз — не отключаясь, а словно пытаясь спрятаться от её слов. Но они уже были сказаны. Они повисли в воздухе, как тот самый свет, который когда-то создавала Зинзрия. Жёлтый. Тёплый. Невозможный. — Ты странная, — прошептал он. — Я полуорк. Мы все странные. — Нет. Ты странная даже для полуорка. Ты говоришь со мной так, как будто я ещё... — Ты ещё, — перебила она. — Может быть, не весь. Может быть, от тебя осталась только малая часть. Но эта часть — она здесь. Она слышит меня. Она отвечает. И пока она здесь, я буду с ней говорить. Долгая пауза. Капля воды сорвалась с потолка. Ещё одна. Где-то далеко, в глубине Подземья, что-то ухало — может быть, подземный зверь, может быть, просто камень оседал под тяжестью тысячелетий. — Знаешь, что самое страшное? — сказал Зинзерф, не открывая глаз. — Самое страшное — это не боль. Не яды. Не унижения. Самое страшное — это когда тебе говорят: «Ты не один». Потому что это значит, что кто-то ещё может пострадать из-за тебя. Моя сестра пострадала. Её убили, потому что хотели сломать меня. Все, кто попадал в эту камеру, пострадали. Может быть, их убили не из-за меня — их убили бы в любом случае. Но я был рядом. Я видел. Я запоминал имена. И каждое имя — это ещё один гвоздь в крышку моей надежды. «— Тогда не запоминай моё имя», — сказала Иливия. — Если со мной что-то случится — не запоминай. Забудь. Вычеркни. Как будто меня не было. — Не могу. Уже не могу. — Тогда носи его. Но не как гвоздь. Как... не знаю... Как напоминание. Что кто-то был рядом. Что кто-то говорил с тобой не потому, что хотел что-то получить, а просто так. Потому что ты был здесь, и я была здесь, и нам больше нечего было делать, кроме как говорить. Зинзерф медленно, очень медленно повернулся на бок. Теперь они лежали лицом друг к другу, на холодном камне, в темноте камеры, которая была их вселенной. Их разделяло расстояние вытянутой руки. Он смотрел на неё — не сквозь неё, не мимо, а прямо в глаза. И в его взгляде, в самой глубине, под слоями боли, усталости и пустоты, что-то теплилось. Что-то крошечное. Что-то, похожее на искру. — Иливия, — сказал он. Просто произнёс её имя. Без вопроса. Без просьбы. Просто констатировал факт её существования. — Зинзерф, — ответила она. Тоже просто имя. Тоже как факт. И они лежали так, двое сломленных существ на дне Подземья, и слушали, как капает вода. И этого было достаточно. Не для побега. Не для спасения. Не для исцеления. Просто для того, чтобы пережить ещё одну ночь. План родится позже. Не сегодня. Сегодня Зинзерф не мог планировать. Он не мог надеяться. Он не мог верить. Всё, что он мог — это лежать рядом с ней и чувствовать, что он не один. Что где-то в этой бесконечной тьме есть ещё одно сердце, которое бьётся. Не ради него. Не из-за него. Просто бьётся. И этот звук — единственный звук во всей вселенной, который имел значение.