Пустой, Выживи

Дом Сшамат никогда не был тихим. Даже ночью — вернее, в те часы, которые дроу условно считали ночью, — в его коридорах что-то происходило. Шёпот заговоров, шорох паучьих лапок, приглушённый смех Жриц, доносящийся из верхних залов. Иногда — крик. Иногда — такой, после которого наступала тишина, и эта тишина была страшнее крика. Зинзерф рано научился различать оттенки звуков. Крик боли, крик ярости, крик унижения, крик смерти — все они звучали по-разному. Он знал их все. Ему было пятнадцать лет — ничтожный возраст по меркам дроу, — но его уши уже выучили словарь чужого страдания наизусть. Сегодня кричал он сам. Это был не тот крик, что доносится из лаборатории Госпожи, — ещё нет, до лаборатории оставались десятилетия. Это был крик ребёнка, которого избили старшие мальчишки из соседнего Дома, пришедшие с визитом вместе со своими Жрицами. Они поймали Зинзерфа в коридоре, когда он шёл с поручением от Старшей Матери — единственного, что он умел делать хорошо: быть незаметным и доставлять записки. Они поймали его не потому, что он что-то сделал. Просто он был слабее. Просто он был мужчиной. Просто его Дом был никем. Его били долго. Не до смерти — убивать раба чужого Дома без причины было дурным тоном, даже среди дроу. Но до той грани, за которой боль становится фоном, а сознание меркнет. Когда они ушли, оставив его лежать на холодном камне, Зинзерф попытался встать. Не смог. Правая рука не слушалась — кажется, её вывернули из сустава. Губа была разбита, глаз заплыл, рёбра ныли при каждом вдохе. Он отполз к стене, туда, где тени были гуще, и замер. Если повезёт, его не найдут до утра. Если не повезёт — кто-нибудь решит закончить начатое. Ему было пятнадцать. Он уже знал, что такое боль. Но он ещё не знал, что будет дальше. Шаги в коридоре заставили его сжаться. Лёгкие, быстрые — не стражники, не Жрицы. Кто-то маленький. Кто-то, кто почти бежал. — Зинзерф! Голос сестры он узнал бы из тысячи. Зинзрия влетела в нишу, где он прятался, и замерла, увидев его лицо. На мгновение в её красных глазах мелькнуло что-то, чего дроу не должны были чувствовать, — что-то, за что их наказывали с детства. Страх. Не за себя — за него. — Кто? — спросила она коротко. — Неважно, — прохрипел он. — Они уже ушли. — Я найду их. — Не надо. Они из Дома Тейр'Азар. У них покровители в третьем круге. Ты ничего не сможешь сделать. Зинзрия сжала кулаки. Ей было пятнадцать, как и ему, — они родились в один день, с разницей в несколько минут. Но она уже умела колдовать, уже подавала надежды, уже была на хорошем счету у Старшей Матери. Это давало ей защиту — не такую, как у высших Домов, но достаточную, чтобы её не трогали. Зинзерф не имел ничего. Даже магии. Даже права голоса. Даже права на боль. «— Дай я посмотрю», — сказала она, опускаясь на колени рядом с ним. Её пальцы, ещё по-детски тонкие, но уже знавшие жесты заклинаний, осторожно ощупали его плечо. Зинзерф зашипел. — Вывих, — констатировала она. — И рёбра. И глаз. И губа. Они тебя месили, как тесто. — Я заметил. Она фыркнула — не смех, но почти. Затем огляделась по сторонам, убедилась, что в коридоре никого нет, и вытащила из складок мантии что-то, завёрнутое в тряпицу. Пайка. Хлеб из подземных грибов, кусок вяленого мяса, несколько сушёных ягод. Она разломила хлеб пополам и протянула ему большую часть. — Ешь. — Это твой паёк. Ты сама голодна. — Я ела. Ешь давай. Она врала. Зинзерф знал, что она врёт, — она всегда врала, когда речь шла о еде. Но он был слишком голоден и слишком измотан, чтобы спорить. Он взял хлеб и начал жевать. Чёрствый, жёсткий, почти безвкусный — самый вкусный хлеб в его жизни. Мясо он съел в два укуса, ягоды проглотил, почти не жуя. Зинзрия смотрела на него, и её лицо, обычно надменное и холодное, как у всех дроу, смягчалось. Только с ним. Только наедине. — Зачем ты это делаешь? — спросил он, облизывая пальцы. — Тратишь паёк, рискуешь наказанием. Я же никто. Пустой. Так меня называют. Даже Старшая Мать так говорит. — Старшая Мать — старая карга, которая продала бы нас обоих за горсть подземных алмазов, — отрезала Зинзрия. — А ты не пустой. Ты мой брат. Близнец. Мы делили чрево матери. Если ты пустой, то и я пустая. А я не пустая. У меня есть магия. Видишь? Она подняла руку, и на её ладони расцвёл свет. Маленький, крошечный огонёк — не больше лесного ореха, — жёлтый, мягкий, тёплый. Он не обжигал, не слепил, не пугал. Он просто... светил. И грел. Совсем чуть-чуть — но Зинзерфу казалось, что этот огонёк прогоняет холод из его костей лучше любого костра. Такой магии у дроу не бывало. Их магия была тёмной, холодной, как само Подземье: фиолетовые всполохи, чёрные щиты, багровые проклятия. Светлая магия считалась слабостью, отклонением, чем-то, что нужно скрывать. Но Зинзрия не скрывала. По крайней мере, не от него. — Красиво, — прошептал он. — Всегда красиво. «— Это только начало», — сказала она с гордостью. — Когда я стану старше, я смогу больше. Я смогу освещать целые залы. Я смогу... исцелять, наверное. Может быть, даже выращивать растения, как на поверхности. Ты представляешь? Настоящие растения, которые не светятся и не едят мясо. Просто цветы. Просто трава. — На поверхности, — повторил он мечтательно. — Ты веришь, что поверхность существует? — Конечно. Оттуда приходят набеги. Оттуда приносят рабов и добычу. Там есть солнце, Зинзерф. Настоящее солнце. Оно в тысячу раз ярче моего огонька. Говорят, если посмотреть на него слишком долго, можно ослепнуть. «— Я бы хотел посмотреть», — сказал он. — Хотя бы раз. Хотя бы ослепнуть. Зинзрия посмотрела на него. Её огонёк отражался в её глазах, и от этого казалось, что она сама светится изнутри. Она погасила магию — резко, одним движением пальцев, словно испугалась, что кто-то увидит, — и придвинулась ближе к брату. Прижалась плечом к его здоровому плечу, осторожно, чтобы не задеть вывихнутую руку. «— Мы выберемся», — сказала она тихо. — Когда-нибудь. Ты и я. Мы найдём путь на поверхность. Я стану сильным магом, а ты... ты тоже что-нибудь найдёшь. То, что у тебя получается лучше, чем у других. Ты же умный. Ты наблюдательный. Ты видишь то, чего не видят другие. — Я вижу только темноту. — Ты видишь ложь, — возразила она. — Ты видишь лицемерие Жриц, интриги Старшей Матери, слабые места охранников. Ты знаешь расписание патрулей лучше, чем капитан стражи. Ты запоминаешь яды, которые они варят в подвалах, просто по запаху. Это талант, Зинзерф. Не магия — но талант. Он не ответил. Он не верил ей. Но ему нравилось, что она верит. Её вера была как тот огонёк — маленькая, тёплая, единственная. Ради неё стоило терпеть. Ради неё стоило выживать. «— Дай мне руку», — сказала она вдруг. Он протянул ей здоровую руку. Она взяла её и прижала к своей щеке. Кожа у неё была тёплой — теплее, чем у него, теплее, чем у любого дроу, которого он знал. Может быть, из-за её магии. Может быть, из-за того, что она не умела быть холодной, как бы ни старалась. «— Повторяй за мной», — сказала она. — «Выживи». — Выживи. — Ещё раз. Твёрже. — Выживи. «— Запомни это слово», — сказала она, отпуская его руку. «— Когда тебе будет плохо — по-настоящему плохо, хуже, чем сегодня», — скажи его. Скажи его, и я приду. Даже если меня не будет рядом. Даже если я буду далеко. Ты скажешь — и я услышу. Это наша магия. Магия близнецов. Она сильнее любой Ллос. Зинзерф кивнул. Он запомнил. Он запомнил это слово на всю оставшуюся жизнь — на все десятилетия пыток, на все каскады ядов, на все ночи в каменном мешке. Он повторял его снова и снова, когда её уже не было рядом. Когда её не было вообще. Но сейчас — сейчас она была. Она сидела рядом, тёплая и живая, и свет её магии всё ещё горел где-то внутри неё, готовый вырваться наружу по первому зову. Она была его сестрой. Она была его единственным другом. Она была его светом. — Посиди со мной, — попросил он. — Ещё немного. — Конечно, — ответила она. — Я посижу. Сколько захочешь. И она сидела. Час, может быть, два. Коридор был пуст, вентиляция тихо гудела, где-то капала вода. Зинзрия гладила его по голове и напевала что-то — мелодию без слов, которую она, должно быть, придумала сама. Зинзерф закрыл глаза и позволил себе забыть о боли, о страхе, о будущем. Здесь и сейчас, в этой крошечной трещине между двумя бесконечностями тьмы, он был почти счастлив. Если бы он знал, что это их последний такой вечер. Если бы он знал, что через несколько лет её поведут на алтарь, и он будет стоять в толпе рабов, не в силах пошевелиться, и её губы произнесут то самое слово — «Выживи», — в последний раз. Если бы он знал. Но он не знал. Он был просто мальчиком, избитым и голодным, и его сестра сидела рядом, и её свет горел в темноте, как обещание. Как клятва. Как самое главное слово в его жизни.