Пустой, Выживи

Утро нового цикла началось непривычно. Зинзерф проснулся не от лязга засова и не от тычка в рёбра, а от странного, почти забытого ощущения — запаха. Пахло чем-то, чего в его камере не было никогда. Благовония. Сладкие, приторные, с нотками мускуса и сушёных паучьих желёз. Так пахло только в одном месте — в личных покоях Госпожи и в ритуальных залах, где Жрицы проводили свои церемонии. Этот запах не сулил ничего хорошего. Он открыл глаза. Иливия тоже проснулась — сидела в своём углу, настороженная, как загнанный зверь. Она тоже почуяла перемену. Её ноздри, чуть более широкие, чем у человека, раздувались, втягивая воздух. Она перевела взгляд на Зинзерфа. — Что это значит? — прошептала она. Он не ответил. Он знал, что это значит, но не хотел говорить. Не хотел пугать её раньше времени. Хотя, возможно, пугать следовало именно сейчас — чтобы она подготовилась. Чтобы не рассыпалась, когда начнётся. Дверь открылась. На пороге стояли четыре Жрицы — больше, чем обычно. Две из них были те, что всегда сопровождали Госпожу на экспериментах. Третья — молодая, с особенно хищным блеском в глазах, та самая, что упивалась его мучениями. Четвёртая была старше, с серебристыми прядями в волосах и длинным ритуальным жезлом в руке — церемониймейстер. Это плохой знак. Очень плохой. «— Госпожа желает видеть своих питомцев», — произнесла старшая Жрица. Голос у неё был скрипучий, как несмазанная дверь. — Поднимите их. Приведите в порядок. Сегодня они будут участвовать в.… представлении. Иливия дёрнулась, когда к ней подошли две Жрицы. Одна схватила её за цепь, другая начала стаскивать с неё лохмотья, в которые превратилась её одежда за дни заточения. Она попыталась сопротивляться, но ошейник сжался, и она захрипела, хватаясь за горло. — Не трогай ошейник, дура, — процедила молодая Жрица. — Он чувствует, когда ты дёргаешься. Стой смирно, или будет хуже. Зинзерфа тоже раздели. Его лохмотья, пропитанные засохшей кровью и потом, сорвали одним движением. Он стоял обнажённый посреди камеры, бесстрастный, как статуя. Его тело, покрытое шрамами, было картой многолетних пыток — и Жрицы разглядывали его с привычным, почти хозяйским интересом. — Помыть, — скомандовала старшая. Их окатили ледяной водой из кожаных вёдер. Вода была такой холодной, что перехватывало дыхание. Иливия ахнула и застучала зубами. Зинзерф даже не вздрогнул — он привык к холоду. Затем их насухо вытерли грубой тканью и натёрли чем-то маслянистым, пахнущим травами. Кожа Иливии, серовато-зелёная, с синеватым отливом, заблестела в свете магических кристаллов. Кожа Зинзерфа, тёмно-серая с багровыми и белыми росчерками шрамов, тоже залоснилась. — Хороши, — усмехнулась молодая Жрица. — Особенно эта. Госпожа будет довольна. Полукровки всегда... темпераментны. Иливия сжала челюсти. Её трясло — от холода, от страха, от унижения, — но она не сказала ни слова. Только смотрела на Зинзерфа, ища в его глазах хоть какую-то подсказку. Он поймал её взгляд и едва заметно качнул головой. Не сейчас. Не здесь. Береги силы. Их повели по коридорам. На этот раз не в лабораторию — маршрут был другим. Они поднимались выше. Стены стали более гладкими, появились барельефы, гобелены с изображениями Ллос, магические светильники в форме пауков. Это были верхние ярусы Дома — там, где жили Жрицы и Госпожа. Туда, куда рабов обычно не водили. Зинзерф всё понял. Представление. Значит, сегодня их будут не травить ядами, не резать, не жечь. Сегодня их будут ломать иначе. Через близость. Через унижение. Через то, что должно было быть сокровенным, но станет публичным спектаклем для развлечения Жриц. Он знал, что рано или поздно это случится. Госпожа любила разнообразие. Иливия, кажется, тоже начала догадываться. Её шаг стал скованным, дыхание — прерывистым. Она озиралась по сторонам, как животное, которое ведут на бойню. Когда они подошли к высоким дверям, украшенным паучьими рунами, она не выдержала. — Что они собираются с нами делать? — прошептала она, наклонившись к Зинзерфу. — Смотреть, — коротко ответил он. — На что смотреть? Ответить он не успел — двери распахнулись. Зал был круглым, с куполообразным потолком, на котором мерцали звёзды — иллюзия, созданная магией. В центре зала находилось каменное ложе, устланное шкурами и подушками. Вокруг ложa, полукругом, стояли кресла — в них уже сидели Жрицы. Их было около двух десятков. Молодые и старые, в ритуальных одеяниях и в простых мантиях, они перешёптывались, хихикали, предвкушая зрелище. В воздухе стоял густой запах благовоний и вина. В центре, на возвышении, в кресле из чёрного обсидиана восседала Госпожа. Сегодня она выглядела особенно величественно: высокая причёска, украшенная живыми пауками, мерцающее платье из паутины, на пальцах — перстни с ядовитыми камнями. Она улыбалась. Её улыбка была самой страшной деталью этого зала — мягкая, почти материнская. — Привели, — произнесла она, и шёпот Жриц мгновенно стих. — Отлично. Поставьте их перед ложем. Я хочу, чтобы все видели. Зинзерфа и Иливию подвели к каменному ложу и развернули лицом к зрительницам. Свет магических кристаллов ударил в глаза, ослепляя. Иливия инстинктивно прикрылась рукой — не от света, а от стыда. Она стояла обнажённая перед двумя десятками чужих глаз, и её кожа, покрытая мурашками, казалась беззащитной и уязвимой. Она была красива — по-своему, грубой, дикой красотой полуорка. Мускулистые плечи, сильные бёдра, высокая грудь. Жрицы разглядывали её, как товар на рынке, и перешёптывались. Зинзерф стоял рядом, не пытаясь прикрыться. Его тело, изуродованное шрамами, было не менее интересно зрительницам — но по другой причине. Они разглядывали следы своих же экспериментов, как художники разглядывают законченное полотно. — Сегодня, — начала Госпожа, поднимаясь с кресла, — мы проведём особый ритуал. Не алхимический — символический. Вы знаете, что Ллос требует от нас не только жертвенной крови, но и жертвенного унижения. Унижение плоти есть возвышение духа. Унижение низших есть прославление высших. Эти двое — Пустой и его новая подруга — станут нашими... актёрами. По рядам Жриц пробежал одобрительный гул. Кто-то хлопнул в ладоши. Молодая Жрица, та самая, облизнула губы. — Они будут совокупляться, — продолжила Госпожа, и её голос стал ниже, интимнее. — Но не так, как им хочется. Не так, как диктует природа. А так, как прикажем мы. Я хочу видеть страсть. Я хочу видеть борьбу. Я хочу видеть, как ненависть и похоть сплетаются в единый клубок. Это и есть истинная природа дроу — господство через унижение. Истинная природа наших рабов — подчинение через боль. Она спустилась с возвышения и подошла к ним. Её каблуки цокали по каменному полу, отдаваясь эхом от сводов. Она остановилась перед Зинзерфом, посмотрела ему в глаза — снизу вверх, потому что он был выше, но взгляд её был взглядом хозяйки, оценивающей скотину. — Ты, Пустой, покажешь нам, на что способен мужчина, лишённый всего, кроме инстинктов. Ты будешь жёстким. Ты будешь доминировать. Так, как подобает самцу. Грубо. Безжалостно. Если ты разочаруешь меня, я скормлю тебе твой собственный язык. Она перевела взгляд на Иливию. Полуорк смотрела на неё с ненавистью, которую даже не пыталась скрыть. Госпожа усмехнулась. — А ты, полукровка, будешь бороться. Твоя порода славится своей силой и упрямством. Я хочу видеть, как ты пытаешься взять верх. Как твоя дикая природа конфликтует с его тёмной природой. Это будет... захватывающе. Она хлопнула в ладоши. — Начинайте! Жрицы подтолкнули Зинзерфа и Иливию к ложу. Они стояли друг напротив друга — обнажённые, униженные, под перекрёстным огнём чужих взглядов. Иливия тяжело дышала. Её грудь вздымалась, на висках выступил пот. Она смотрела на Зинзерфа, и в её золотистых глазах читалась целая буря эмоций: страх, стыд, ярость. Но под ними — что-то ещё. Что-то, что Зинзерф не ожидал увидеть. Доверие? Нет, не совсем. Скорее — вопрос. «Мы справимся? Мы переживём это?» Зинзерф смотрел на неё и молчал. Он знал, что отступать некуда. Знал, что Госпожа сдержит слово — если он не подчинится, его будут пытать так, что «Каскад» покажется лёгким недомоганием. Но ещё он знал, что Иливия не заслужила этого. Она была здесь из-за него — из-за того, что её магия совпала с магией Зинзрии, и Госпожа решила использовать это совпадение. Если бы не он, её, возможно, просто убили бы. Быстро. Чисто. Без этого цирка. — Тяни время, — прошептал он одними губами. — Борись. Но не всерьёз. Подыгрывай. Она едва заметно кивнула. Он шагнул к ней. Медленно, как хищник. Она отступила — тоже медленно, играя свою роль. Он схватил её за запястье — не сильно, но со стороны это выглядело грубо. Она вырвала руку и ударила его ладонью в грудь. Удар был настоящим, тяжёлым — Иливия была сильна, как все полуорки. Зинзерф пошатнулся, но устоял. Жрицы зааплодировали. — Да! — выкрикнула одна из них. — Покажи ему, зверюга! Зинзерф снова двинулся на неё. На этот раз он обхватил её за талию и бросил на ложе. Шкуры смягчили падение, но Иливия всё равно охнула — от неожиданности, не от боли. Она попыталась перекатиться, но он навалился сверху, прижимая её к ложу всем весом. Его колено раздвинуло её бёдра. Его рука легла ей на горло — не сжимая, просто обозначая контроль. Иливия зарычала. По-настоящему зарычала — низко, утробно, как раненая волчица. Её глаза вспыхнули. Она упёрлась руками ему в грудь и толкнула — сильно, используя всю свою немалую мощь. Зинзерф не удержался и отлетел в сторону. Прежде чем он успел подняться, она уже была сверху — оседлала его, прижав его запястья к ложу. Жрицы взвыли от восторга. — Полукровка берёт верх! — закричала молодая Жрица. — Смотрите, сёстры! Эта тварь хочет доминировать над дроу! Какая дерзость! — Дроу-самец должен быть наказан за слабость! — подхватила другая. — Поддай ему, зверюга! Покажи, кто здесь настоящий хищник! Иливия на мгновение замерла. Она сидела верхом на Зинзерфе, всё ещё удерживая его запястья, и смотрела ему в глаза. Её грудь тяжело вздымалась. По лицу катился пот. В её взгляде читался вопрос — тот же самый, что и раньше. «Мы в порядке? Я не делаю тебе больно?» Он ответил ей взглядом. «Всё правильно. Продолжай». — Они играют, — процедила Госпожа, и её голос разрезал шум, как нож. — Это не страсть. Это актёрство. Я хочу видеть настоящее. Я хочу видеть, как похоть побеждает ненависть. Пустой! Ты забыл, чему я тебя учила? Жёсткость. Доминирование. Ты — дроу, даже если ты раб. Покажи этой зверюге, кто здесь хозяин! Или я сама спущусь и покажу вам обоим, как это делается! Зинзерф понял, что Госпожа не шутит. Если она спустится сама, будет хуже. Гораздо хуже. Она умела превращать соитие в пытку, после которой люди сходили с ума. Он не хотел, чтобы Иливия прошла через это. Он перехватил инициативу. Резким движением он вырвал запястья из её хватки и перевернул их обоих — теперь она снова была снизу. Но на этот раз он действовал иначе. Он не изображал грубость — он стал грубостью. Его рука сжала её горло сильнее, чем нужно. Его бёдра прижали её к ложу так, что она не могла пошевелиться. Он наклонился к её уху и прошептал — так тихо, что слышала только она: — Прости. Так надо. И вошёл в неё. Иливия вскрикнула — не от боли, а от неожиданности. Её тело напряглось, а затем, повинуясь инстинктам, расслабилось, принимая его. Она обхватила его ногами, притягивая ближе. Её ногти впились ему в спину, оставляя на шрамах новые царапины. Она застонала — низко, гортанно, и в этом стоне было больше вызова, чем покорности. Жрицы замерли. Представление становилось интересным. — Да, — прошептала Госпожа, откидываясь в кресле. — Вот так. Продолжайте. Ритм ускорялся. Зинзерф двигался резко, сильно, как требовала Госпожа. Но внутри этой грубости, внутри этого спектакля было что-то ещё — что-то, что принадлежало только им двоим. Его пальцы, сжимавшие её горло, не душили по-настоящему. Его взгляд, устремлённый в её глаза, говорил то, чего не могли услышать Жрицы: «Мы вместе. Мы справимся. Держись». Иливия отвечала ему тем же. Она царапала его спину, кусала его плечо, рычала и извивалась — но её глаза оставались ясными. Она не провалилась в страх и унижение. Она боролась. Она играла свою роль — роль дикой, необузданной полукровки, которая хочет быть сверху, — но за этой ролью стояла она сама. Живая. Несломленная. В какой-то момент она действительно перехватила контроль. Сильным рывком она перевернула их снова и оказалась сверху. Её бёдра двигались в бешеном ритме, её голова запрокинулась, из горла вырвался хриплый, торжествующий крик. Жрицы ответили ей воплями одобрения. — Полукровка! — скандировала одна. — Полукровка берёт верх! — Это унизительно для самца! — кричала другая. — Смотри, Госпожа, как эта тварь имеет твоего Пустого! Он даже не сопротивляется! Госпожа не отвечала. Она наблюдала — пристально, холодно, с лёгкой улыбкой на губах. Её не интересовало, кто сверху. Её интересовало другое: как взаимодействуют их магии. Магия Иливии, заблокированная ошейником, всё равно просачивалась наружу крошечными искрами — особенно сейчас, когда она была на пике эмоций. Искры падали на кожу Зинзерфа и гасли, оставляя крошечные, безболезненные ожоги. Его кровь, пропитанная ядами, реагировала на свет. Что-то происходило на стыке тьмы и света — что-то, чего Госпожа раньше не видела. Она сделала пометку в своём мысленном свитке. Это нужно будет изучить подробнее. Но не сегодня. Сегодня — представление. — Достаточно, — произнесла она, когда ритм достиг пика, а стоны Иливии стали громкими и частыми. — Остановитесь. Они не сразу подчинились — их тела, разгорячённые борьбой, не слушались команд. Но затем Зинзерф замер и осторожно отстранился. Иливия соскользнула с него, тяжело дыша, и легла на шкуры, раскинув руки. Её тело блестело от пота. На бёдрах и запястьях алели следы от пальцев Зинзерфа. Зинзерф сидел на краю ложа, опустив голову. Его спина была исполосована следами ногтей Иливии, поверх старых шрамов алели свежие царапины. Он тяжело дышал. Его глаза были закрыты. Госпожа поднялась с кресла и медленно подошла к ним. — Неплохо, — произнесла она задумчиво. — Для первого раза — неплохо. Вы оба продемонстрировали то, что я хотела увидеть. Ты, Пустой, показал, что даже сломленный раб может быть груб и доминантен, когда это необходимо. А ты, полукровка... Она остановилась над Иливией и посмотрела на неё сверху вниз. — Ты показала, что твоя порода действительно неукротима. Ты хотела быть сверху — и ты была сверху. Это... интересно. Это возбуждает. Она провела кончиком пальца по щеке Иливии — почти нежно, почти ласково. Иливия дёрнулась, как от удара током. — Я хочу видеть вас здесь каждый цикл, — продолжила Госпожа. — Вы станете нашими регулярными артистами. И каждый раз вы будете делать это по-разному. В разных позах. С разной степенью... жёсткости. Сегодня вы импровизировали. В следующий раз я напишу сценарий. И если вы отклонитесь от него хоть на шаг, вы оба пожалеете. Она повернулась к Жрицам. — Сёстры, благодарю за внимание. Представление окончено. Уведите их. Когда их вели обратно в камеру — всё так же обнажённых, всё так же в цепях, — Иливия еле передвигала ноги. Она была измотана. Не столько физически, сколько эмоционально. Зинзерф шёл рядом, такой же молчаливый, как всегда. Но когда они оказались в темноте своей каменной норы и дверь за ними захлопнулась, он сделал то, чего не делал никогда. Он подошёл к Иливии, сел рядом и набросил на её плечи свои лохмотья — всё, что осталось от одежды. «— Ты справилась», — сказал он тихо. — Ты сыграла свою роль. Ты молодец. Иливия посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы — первые слёзы за всё время. — Это было ужасно, — прошептала она. — Они смотрели. Они все смотрели. Я чувствовала себя... вещью. «— Ты не вещь», — сказал Зинзерф. — Ты Иливия. Ты полуорк. Ты сильная. Ты не сломалась. Это главное. Она шмыгнула носом и вытерла глаза тыльной стороной ладони. — А ты? Ты в порядке? Я тебя не слишком сильно поцарапала? Он посмотрел на свои плечи, на свежие царапины, пересекавшие старые шрамы. — Это заживёт. Всё заживает. Кроме одного. — Кроме чего? — Кроме того, что они отняли у меня надежду. Но сегодня... сегодня что-то изменилось. Она подняла на него взгляд. — Что именно? Зинзерф помолчал. Он вспомнил искры её магии, падавшие на его кожу. Вспомнил её глаза — ясные, живые, несломленные. Вспомнил, как она боролась за контроль не потому, что ненавидела его, а потому, что такова была её природа. Полуорк. Воин. Женщина, которая не умеет подчиняться. «— Ты напомнила мне», — сказал он наконец, — что я ещё жив. Иливия ничего не ответила. Она просто взяла его за руку — ту самую, которой он сжимал её горло, — и сжала её. Не в борьбе. В знак благодарности. В знак того, что теперь они были не просто двумя узниками в одной камере. Они были союзниками. Партнёрами. И, возможно, чем-то большим.