Корабли уплывают в небо

«Небо сегодня чистое» Это были первые строчки письма в коробке. А писем было много. Какие-то написаны ровными, аккуратными строками. Какие-то на обрывках, совсем другим почерком. Были и рисунки с подписями, много-много рисунков. В основном кораблей, но ещё самолётов. «Ведь самолёты — они как корабли, только воздушные», — утверждало одно из писем. На всех были выставлены даты. На первом — март десятилетней давности. На последнем — позавчерашняя. На том самом: «Небо сегодня чистое. Жду последний рейс. Сегодня зарегистрировали всего лишь двадцать три потерянных багажа. Не знаю, зачем продолжаю здесь работать. Люди злятся, и их можно понять. Я тоже всё ещё злюсь. И уйти не могу. И жить не могу. Скажи, когда я наконец-то узнаю — куда уплывают корабли? Куда ты увёз нашего сына?» Марк отложил письмо. Вообще-то, он не должен был лезть в чужие вещи. Тем более, женщины, которая ему нравилась. С Эвелиной он познакомился как раз в аэропорту. Он работал в таможенной службе, она — в отделе розыска багажа. Он пришёл три года назад, переведённый из другого места, а она трудилась здесь около десяти лет и, пожалуй, среди коллег считалась «долгожителем». Не из-за возраста — хотя ей было уже чуть за сорок, — а по количеству отработанных здесь годов. И письмо говорило правду — люди в основной массе злились, когда не успевали на рейсы и теряли личные вещи. И понять их можно, и терпеть это годами — сложно. Марку пару дней назад исполнилось тридцать восемь. Он пригласил Эвелину в ресторан, не рассчитывая даже на то, что это будет свиданием, но всё же немного да. С родителями он в любом случае увидится в выходные, а сыну позвонить мог в любое время — тот с матерью вот уже года три как жил в другой стране, куда она вышла замуж. Сейчас он сидел в кабинете, ожидая конца рабочего дня, и по-хорошему стоило отнести сумку с кое-какими вещами и коробкой обратно хозяйке, которая её здесь забыла. Но Эвелина уехала чуть раньше, готовиться к ужину, а Марк случайно уронил пакет, и коробка открылась сама. Бумага разлетелась по всему небольшому офису, и ему пришлось собирать, пока коллеги не вернулись. И, конечно, предстояло упаковать обратно в правильном порядке. Он сидел в кресле, коробка стояла перед ним на столе, как и часть писем. Он уже нашёл самое первое по дате — март, тот самый, но это был рисунок корабля. Надо сказать, довольно детально нарисованного, особенно корпус хорошо вышел. На обратной стороне — приписка, сделанная детским почерком «Галеон. Подарок папы на день рождения» Месяц спустя было написано на клочке пожелтевшей уже бумажки и так не очень хорошего качества: «Я не знаю, зачем это пишу. Но мне надо что-то сделать, чтобы не сойти с ума, а дневники я никогда не умела вести. Ему всего двенадцать, Артур! Как мне теперь жить с этим? Ты говорил, что всё контролируешь. Но ты ничего не контролировал! Куда и зачем ты увёз нашего сына?!» Строки скакали и обрывались, и уголок был обуглен, словно записку пытались сжечь, но так и не смогли. Марк отложил её к рисунку. И взялся за следующий лист. Дата тут стояла первой, прошло три месяца, и строки уже были узнаваемы: таким почерком Эвелина заполняла некоторые бланки. «Я устроилась в отдел поиска багажа. Забавно, что мне никак не найти самое главное. То, что ты у меня украл. Каждый день я сижу по вечерам на нашей кухне и думаю о том, почему мы принимаем такие решения. Ты ведь знал, что я была против. Но мужчины почему-то решают всё сами, считая женщин глупыми. Или это наказание за нашу ссору? За неё я бы тебя простила. За то, что ты сделал — не прощу уже никогда» Что мог сделать этот человек? Был ли он её мужем? Просто отцом ребёнка? Что, Господи всемогущий, он мог с ним сделать? Марк успел поработать в полиции. Не в криминальном отделе, но он насмотрелся всякого. И тоже был против того, чтобы жена забирала с собой Адама. Однако, они смогли договориться. И с сыном он созванивался не реже, чем раз в неделю. Всё же, его бывшая жена не была каким-то извергом, пусть и скандалили они много в последние годы брака. Да и сам он… никогда руку на неё не поднимал. Скорее, напротив — порой уходил, и она пилила его за то, что ему всё равно, что даже выслушать не хочет. Что работа у него дурацкая, которая съедает слишком много времени. Будто не знала, за кого шла! Марк резковато двинул рукой и чуть не расплескал остывший кофе в кружке. Глянул на часы: оставалось минут двадцать до ухода. И ещё полтора часа перед «не-свиданием». Он потянулся искать следующее письмо. И никак не мог найти. По крайней мере, за тот же год. Ещё раз проверил на полу: вдруг куда-то залетело и коварно спряталось? Но не найдя, просто взял то, что датировалось январём следующего. В правом верхнем уголке был нарисован бумажный кораблик. Просто скетч, с неровными линиями. Он уже успел заметить, что и на других такие были, каждый раз всё лучше нарисованные. А на других и вовсе полноценные старые суда. Был одноцветный галеон, с парусами, которые надувал ветер. Несмотря на то, что рисунок был выполнен карандашом, ощущался он как живой. «Мама сегодня сказала мне, что я должна больше двигаться. Что она тоже оправилась только через год после смерти отца. Только её ситуация совсем другая, ты так не думаешь? Папу забрал рак. А ты забрал всё, что у нас было. Мы никогда не были сильно близки с ней. Хотя, кому я рассказываю? Почти год спустя я не думаю, что можно вот так сравнивать. И тем более давать советы. Я двигаюсь. Хожу на работу. Вчера была на кладбище, где похоронили папу. А куда мне прийти, чтобы увидеть сына, Артур? Чтобы спросить тебя, куда уплывают эти чёртовы корабли?» Уже не контролируя себя, Марк разворошил стопку неразобранных писем и потянулся за следующим. Март. Без точной даты. «Наступил март. Сегодня моему ребёнку исполняется тринадцать. Нашему ребёнку. Но твой уже с тобой. А мой жив, Артур. Моего ты не заберёшь» У Марка по позвоночнику пробежался холодок. Что, чёрт возьми, случилось с этим ребёнком? Почему нигде он не видел его имени? Уже не заморачиваясь тем, чтобы читать всё подряд — времени было не так уж и много, а опаздывать на собственноручно назначенную встречу он не хотел, — Марк принялся хаотично цеплять строки и даты. Складывать в правильном хронологическом порядке. Урывая только фразы. Нигде не было других имён, кроме Артура. Нигде не было сказано, что конкретно произошло. Или?.. Года и месяца сменяли друг друга. Оставался вечным один вопрос — куда, куда уплывали корабли с взрослеющим ребёнком на борту? Отдельные предложения вспыхивали в его мозгу, составляя картину. «Сын тогда сказал, что папа — адмирал, только в небе» «Что корабль, где бы ни находился, ищет свой берег» «Почему иногда находят лишь обломки? А иногда не находят ничего? Море бескрайне, но небо тем более» «Мам, я пришлю тебе фото после взлета. Зря ты говорила, что мне будет страшно. Папа сказал, это самый надёжный вид транспорта! И ты сама мне это говорила, так что не надо теперь варчать. Жаль мы раньше не летали. Тебе тоже надо папробовать! Вот увидишь, это круто! И ничево совсем страшного!» «Орфографию бы в школе лучше подтянул… папой-пилотом гордится, а мама у него так, трусиха, которая боится подняться в небо» «Но мой мальчик всё равно больше любил корабли…» «Я каждый день считаю чужой потерянный багаж… и потерянные самолёты. Ты был прав, Артур, я трусиха, а миллионы людей каждый день садятся на корабли и самолёты, отправляются куда-то и причаливают к берегу. Только почему вы так и не нашли свой? Или нашли? КУДА УПЛЫЛ ВАШ КОРАБЛЬ?! ПОЧЕМУ ВСЁ ЕЩЁ МНЕ НЕ ДАДУТ ОТВЕТА?» Марк вскочил, хватая письма и поспешно запихивая в коробку, уже даже не обращая внимания на хронологию. И на аккуратность. Отправил быстрое смс коллеге, чтобы предупредить, что он ушёл на пять минут раньше. Набрал сына, быстрым шагом пересекая аэропорт. Людей было не так много, за окном — темно, и эхо от каблуков разлеталось по полупустому помещению с высокими потолками. Эвелина чуть ранее на звонок не ответила. А Адам — да. — Папа? Ты же сказал, что завтра позвонишь? — Да, я знаю. Знаю… — пробормотал Марк. — Просто… я люблю тебя, ты же знаешь? — Ага! С днём рождения! Ты не пойдёшь кушать в ресторане? — Пойду, да. Но я должен был позвонить тебе раньше. — Мама сказала, ты на работе. — Я на работе. Точнее, только закончил. Я позвоню завтра. Всё хорошо? — А? Да. Мама готовит ужин. Я играю. В тот симулятор, который ты мне подарил на день рождения! Он крутой! Да, крутой. Симулятор аэропорта, чтобы объяснить, где работает сейчас папа. — Маме привет, — через силу произнёс Марк. — Я перезвоню завтра утром, хорошо? Люблю тебя. — Ага. И я тебя. Пап? — А? — Ты прилетишь к нам в гости? — Конечно. Если мама будет не против… или вы… — у него комок застрял в горле. Но это был чужой страх. Не его. Поэтому он продолжил уже твёрже: — Или вы навестите меня на родине, правда? — Жду не дождусь! Марк стучал в дверь квартиры Эвы до тех пор, пока не вышла соседка. — Так она ушла же. С чемоданом, ещё полчаса назад, — сообщила девушка лет двадцати с хвостиком. — Блин, сорян, я же должна была вас поймать. Вы же Ма… в смысле, вас как зовут? — Марк. — О, значит, точно вы. Сейчас. Она исчезла на несколько минут. Затем вышла с запечатанным конвертом. — Вот, вам оставили. И просили извиниться. Марк пробормотал благодарность, но соседке Эвелины они, видимо, не очень-то и требовались. Она захлопнула дверь до того, как он успел попрощаться. А он так и остался с сумкой, в которой лежала коробка, дрожащими пальцами вскрывая конверт без имени и адреса. Без даты. «Извини, что так вышло. И я всё же желаю тебе хорошего дня рождения! Я оставила тебе коробку в сумке… не случайно. Я не могу больше нести это в себе, и понимаю, что поступаю очень малодушно. Как трусиха. Но не могу просто уничтожить эти десять лет. Не открывай её, проведи вечер если не в приятной компании, то, может, хотя бы один… но хорошо. И позвони сыну. У меня тоже был сын. Его звали Саша. Я десять лет работаю в аэропорту. Я ненавижу самолёты. И потерянные вещи. И потерянных людей. Потому что я сама потерянная. Но я знаю, что надо двигаться. Ты говорил, что жалеешь, что сын за границей. Позвони ему. Не буду давать советы, что надо делать это чаще. Но всё равно позвони. А мне надо смириться с небом. Не буду писать номер рейса. И куда он летит. Но небо сегодня чистое. И если завтра наступит, если ты прочитаешь письма, если всё ещё захочешь со мной разговаривать… если я не покажусь тебе странной… Я, возможно, смогу нам сказать, куда и зачем уплываю корабли»