Секрет на двоих

Соня проснулась поздно. Открыла глаза, потянулась и, вскочив с постели, распахнула окно. В комнату ворвался воздух, но не свежий, а спёртый и горячий. — Фух, жарища какая, — проговорила она, поправляя лямку на плече от красной майки. Натянула старые шлёпанцы и вышла в коридор. Её окружал знакомый мир: обои, отклеивающиеся клочьями, скрип половиц под ногами. В доме пахло старым деревянным полом, борщом и тишиной. На кухне у плиты стояла бабушка. — О, проснулась уже, — сказала Аксинья Петровна. — Садись. Соня села на табуретку. — А папаша где? — В ЖЭК ушёл, — бабушка поставила перед ней тарелку с кашей и села рядом, посыпая в свою щепотку сахара. — Там с трубами что-то. Обещали заплатить. Ну, хоть работает. Соня взяла ложку, потом тоже дотянулась до сахарницы. Разговор как ритуал. Никто не спрашивал «а мама?». Этот вопрос растворился в стенах давно. Она молча ела, осматривая кухню. Пятна на стенах, газовая конфорка, вымытая накануне, скрипучая дверца шкафчика под мойкой. Окно было открыто, но с улицы не тянуло прохладой, только запахом асфальта. — Не спала, наверное, от духоты-то, — заметила бабушка, помешивая ложкой чай в кружке с отбитой ручкой. — Нет, нормально, — солгала Соня. — Просто жарко. — Открывай на ночь. Проветривай. — А надолго он, в ЖЭК-то? — спросила Соня, медленно проглатывая кашу. — Кто его знает. Сказал — к обеду. Как всегда. Ну хоть деньги могут дать, хоть сто рублей... «Сто рублей», — мелькнуло у Сони в голове. Даже на пачку отцовских сигарет не хватит. Но выбора не было. Она просто надеялась, что он вернётся трезвым. Вдруг перед глазами поплыла картина, будто кто-то резко вставил кадр из прошлого в настоящее. Отец выходит из ванной в одних трусах. Его громкий, злой голос: «Кто разрешал брать телефон?!». Звон разбитого стекла о стол. Она, дрожа, пытается собрать рассыпавшиеся по полу кусочки жареного сала, а потом бежит, спотыкаясь, к бабушке — единственному человеку, который мог прикрыть её от этого крика. Соня резко тряхнула головой, отгоняя воспоминание. — ...надеюсь на это, — договорила она уже машинально, будто продолжая прерванную мысль бабушки. Пока она мыла тарелки в раковине, в прихожей раздался звонок. Бабушка пошла открывать. Соня вышла из кухни и краем глаза увидела в дверях соседку — Марину Николаевну. — Доброе утро, Аксинья Петровна! — Доброе-доброе, заходи, — голос бабушки стал на полтона выше, общительнее. — Чайник как раз ставлю. Соня скользнула в свою комнату, но не закрыла дверь до конца. Из кухни доносились обрывки разговора: про рассаду, про вчерашний выпуск «Пусть говорят». А потом голоса понизились, стали шелестящими, доверительными. — Как мне жаль эту девочку, — донёсся голос бабушки, уже без притворной бодрости. — Мать бросила, отец непутевый... Вот что я не так делала? Инну воспитывала — всё у неё было... — Ой, да не знаю, Аксинья, — перебила соседка. — Все же хорошо так было, вместе жили... Слово «вместе» повисло в воздухе горькой насмешкой. Соня прикрыла дверь. Ей не хотелось слышать, как бабушка будет оправдываться или жаловаться. Она знала, что соседка «ничего не знала». Не знала и не хотела знать, что происходит за этими стенами. Она легла на разобранный диван и уставилась в потолок. Чем заняться? Перебрать вещи? Недавно перебирала. Поправить на столе свою скудную косметику? Бессмысленно. Она плыла в этом ватном состоянии между сном и тоской, когда тишину разрезал резкий звонок в дверь. Соня вздрогнула, сердце на мгновение ушло в пятки: отец? Но тут же услышала весёлый голос Насти в прихожей и облегчённо выдохнула. — Привет, Сонька! — Настя, уже входя в комнату, протянула ей открытую бутылку колы. — Привет, — Соня взяла бутылку и отпила, пропуская подругу. Закрыла дверь, отгораживаясь от звуков кухни. Настя уселась на стул-колёсико за столом и покрутилась. — Ну, и как тебе твоя жизнь? — спросила она, находя на столе старый фломастер и выводя на обложке тетради бессмысленные узоры. Соня пожала плечами, села напротив на маленький диванчик. — Честно? Никак. Как будто не жизнь, а пауза. И непонятно, когда она кончится. — Зато тихо, — сказала Настя. — В ней слишком хорошо слышно, как время проходит мимо. Настя на секунду задумалась, затем решительно швырнула фломастер. — Всё, хватит киснуть. Вставай, переодевайся. Пойдем гулять. — Куда? — Соня посмотрела на неё с непониманием. Выйти на улицу просто так, без цели, казалось сейчас непосильной задачей. — Куда угодно! На солнце. Людей посмотреть. А то ты здесь, как в аквариуме, скоро и дышать разучишься. Давай! Настя, не дожидаясь ответа, порылась в шифоньере и вытащила белую рубашку и чёрные шорты. — На, одевайся. А я пока тебя в человека приведу. Соня, всё ещё сопротивляясь внутренне, но уже не находя слов для отказа, покорно стала переодеваться. Действия были механическими: сняла майку, надела рубашку. Это был не выбор наряда, а выполнение программы, которую запустила Настя. — Садись, — скомандовала Настя, усаживая её перед зеркалом. Она собрала Сонины волосы в хвост и принялась наносить крем, потом слой дешёвого тональника. — Ох, и косметика у тебя, Сонь... дерьмо редкостное. Кожа слезет. — Пусть слезает, — пробормотала Соня, глядя, как в зеркале проявляется незнакомое лицо с ровным тоном и скрытыми синяками под глазами. — Ничего страшного. Настя водила кисточкой по её лицу, ловко и быстро, как делала это уже тысячу раз. Тональный крем ложился ровно, скрывая бледность, делая её почти неузнаваемой. Но внутри всё оставалось по-прежнему: та же Соня, которая боялась, что её увидят настоящей. — Насть, — тихо сказала она. — А? — Я всё равно не понравлюсь им. — Что? — Настя даже перестала наносить румяна. — Сонь, ты чего? — Ну, посмотри на меня. — Соня повела плечом, указывая на своё отражение. — Я даже гулять не умею. Я не знаю, о чём с ними говорить. Я просто… буду сидеть и молчать. Как дура. — Сонь, — Настя села на край стола, положила руки ей на плечи и заглянула в глаза. — Ты не дура. Ты просто слишком много думаешь. Мы просто посидим, посмотрим. Если не понравится — уйдём. — А если понравится? — Соня подняла на неё глаза. — Если они окажутся нормальными… и я всё равно не смогу с ними нормально говорить? — Тогда будешь молчать. Это тоже нормально, — Настя усмехнулась. — Ты думаешь, я всегда знаю, что говорить? Я просто открываю рот и надеюсь, что из этого выйдет что-то смешное. Соня хотела улыбнуться, но не получилось. — Я боюсь, что они увидят, что я не такая, как они. Что я… другая. — А ты и есть другая, — сказала Настя, сжимая её плечи. — И это нормально. Ты не должна быть как они. Ты должна быть собой. Даже если это страшно. Соня посмотрела на себя в зеркало. Чужая девушка смотрела на неё в ответ. Но внутри неё дрожала та же Соня, которая не знала, что будет через час. И это было страшнее, чем любая косметика. Когда Настя накрасила ей губы бордовой помадой, Соня уже не узнавала себя. Маска была готова. — Ну что, мадмуазель, готова покорять мир? — Настя положила руки ей на плечи. Соня слабо улыбнулась в зеркало. — Не мир. Хоть бы до лавочки у подъезда дойти... — поправила она. — Вот и дойдём, — сказала Настя. — А там видно будет. Соня взяла сумку, сунула туда телефон и ключи. Сделала глубокий вдох, будто собираясь нырнуть. — Давай, я впереди, — Настя взяла её за руку и потянула к двери. — Не бойся, я с тобой. И Соня, сделав этот маленький, нерешительный шаг из комнаты, шагнула не просто в коридор. Она шагнула в свой первый день, который должен был стать днём вопреки. Вопреки тишине, вопреки страху, вопреки этому застывшему времени.