Гроза в изумрудных кружевах

Сон начался странно — без пафоса Готических залов и мистического тумана. Олегу снилось, что они с Ангелиной почему-то оказались в старом, залитом солнцем летнем саду. На ней было всё то же строгое чёрное платье, но в руках она держала обычную лейку и с максимально серьёзным видом поливала... кактусы, расставленные вдоль тропинки. Олег стоял рядом, чувствуя себя удивительно легко. — Ангелина, вы и колючки — это, конечно, идеальный мэтч, — пошутил он во сне, подходя ближе. — Но мне казалось, вы предпочитаете что-то более... кладбищенское? Полынь там, чертополох? Она обернулась, и на её губах промелькнула та самая редкая, едва уловимая полуулыбка, которую он в реальности видел всего пару раз. — Шепс, не паясничай. Колючки просто честнее цветов. Они сразу предупреждают, что будет больно, если полезешь без спроса. Прямо как ты сегодня. Она поставила лейку и шагнула к нему. В этом сне не было злости. Она протянула руку и коснулась его щеки — там, где в реальности горели царапины, теперь было лишь приятное тепло. Олег замер, боясь пошевелиться. Она притянула его лицо к своему, и мир вокруг перестал существовать.       В какой-то момент её глаза оказались совсем рядом — огромным, невероятным крупным планом. Олег смотрел в них и не мог надышаться. «Боже, какие они глубокие», — пронеслось в его подсознании. Он видел в них не просто радужку, а целые галактики: всполохи холодного серебра, вкрапления густого чайного цвета и какую-то вековую мудрость, смешанную с девичьей хрупкостью. Это были глаза женщины, которая видела сотни чужих смертей, но сохранила в себе жизнь. «Они как омуты, — думал он, тоня в этом взгляде. — В них можно смотреть вечность и каждый раз находить новый оттенок правды. Почему я раньше видел в них только вызов?»       Но вдруг картинка начала меняться. Тёплый свет в её зрачках погас, сменившись ледяным блеском. Галактики подернулись дымкой слёз, которые не вытекали, а застывали внутри, превращая живой взгляд в битое стекло. В этих глазах отразился тот самый момент в зале — его наглая ухмылка и те подлые слова. Взгляд Ангелины наполнился такой невыносимой, жгучей болью и тихим «За что?», что Олега будто ударило током. Он резко открыл глаза, подскочив на кровати. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. В комнате было темно и тихо, только часы мерно тикали на стене. Олег закрыл лицо руками, чувствуя, как на лбу выступила холодная испарина. — Чёрт... — выдохнул он в пустоту. — Просто сон. Но совесть, которая дремала под гнётом его эго, теперь проснулась и начала методично «добивать». «Ну что, Шепс? — ехидно шептал внутренний голос. — Красивые глаза, да? А теперь вспомни, что ты в них оставил сегодня вечером. Не галактики, а пепел». — Заткнись, — пробормотал он сам себе, садясь на край кровати. «Конечно, заткнись. Легко командовать, когда ты один в пустой квартире. А там, в зале, ты был не крутым медиумом, ты был мелким пакостником. Ударил по самому больному и ждал аплодисментов?» Олег прижал ладони к вискам. Ему было тошно. Чувство вины затапливало его, как черная вода. Он понял, что больше всего его пугает не её гнев, а именно та боль из сна. То, что он, человек, претендующий на понимание тонких миров, так грубо и по-неандертальски растоптал чужую душу. — Я ведь действительно испугался её силы, — признался он себе шепотом. — Испугался, что она видит меня насквозь. И защитился как умел - грязью. Он посмотрел в окно на занимающийся рассвет. Спать было бессмысленно. Совесть больше не давала поблажек: она заставляла его раз за разом видеть те глаза — сначала бесконечно прекрасные, а потом безнадёжно разбитые его же руками.

***

Ангелина зашла в свою квартиру, когда ночной город уже окончательно затих. Она не зажигала свет, позволяя тусклому сиянию уличных фонарей сквозь шторы освещать коридор. Сумка с ритуальными атрибутами глухо упала на пол у двери. Дорога домой в такси казалась бесконечной: водитель всю дорогу молчал, и эта тишина лишь сильнее сдавливала виски, заставляя её снова и снова возвращаться мыслями в Готический зал. Только здесь, в абсолютном одиночестве, её ледяная броня окончательно треснула. Обида, которую она так упорно сдерживала перед камерами и коллегами, хлынула наружу. Ангелина дошла до спальни, опустилась на край постели прямо в верхней одежде и закрыла лицо руками. Плечи её задрожали. Это были не просто слёзы злости — это был плач от глубокого, удушающего бессилия перед чужой жестокостью. «Наглый, избалованный идиот... — думала она, вытирая слёзы, которые упрямо текли по щекам. — Мальчишка, возомнивший себя богом. Да как у него вообще язык повернулся? Кем он себя возомнил, чтобы оценивать мою жизнь, моё одиночество?» Ей было невыносимо обидно от того, что Олег ударил в самое сокровенное. Она ведь видела его талант, признавала его силу, хоть и говорила, что он работает неправильно, и, чего скрывать от самой себя, чувствовала к нему странное, необъяснимое притяжение. И получить в ответ такую циничную, грязную пощёчину словами — это было сродни предательству. Она злилась на него, но ещё больше злилась на себя за то, что позволила какому-то самовлюблённому пацану ранить свою душу. Переодевшись, Ангелина легла в кровать. Сон не шёл, подушка казалась обжигающе холодной, а в мыслях до сих пор стоял его наглый, насмешливый взгляд. Кое-как, измученная собственной душевной бурей, она забылась тяжёлым сном ближе к рассвету. Ей приснился странный, метафоричный сон. Она стояла посреди бескрайнего, замерзшего озера, скованного толстым слоем сизого льда. Вокруг выла метель, и Ангелина понимала, что это её привычный мир — холодный, безопасный, скрытый от чужих глаз. Вдруг лед впереди с треском разошёлся, и из тёмной полыньи показался Олег. Но он не был привычным заносчивым Шепсом. Во сне он был промокшим, замёрзшим и тянул к ней руки, уходя под воду. На его щеке уродливо багровели те самые царапины, которые она ему оставила, но теперь из них шла не кровь, а лился яркий, золотистый свет. Ангелина во сне замерла, её раздирали противоречия: гордость велела развернуться и уйти, оставив его в этой ледяной бездне, но сердце предательски сжалось. Она сделала шаг вперёд, опустилась на колени у самого края расколотого льда и протянула ему руку. В момент, когда их пальцы соприкоснулись, Олега резко потянуло вниз, на глубину, и вместо того, чтобы спасти его, она сама начала соскальзывать в воду. Олег испуганно посмотрел на неё, попытался разжать пальцы, чтобы не утягивать её за собой, и крикнул: «Прости! Я не хотел!» В этот момент ледяная вода сомкнулась над ними обоими, но вместо холода Ангелина почувствовала удивительное, почти обжигающее тепло. Они медленно опускались на дно, и Олег, крепко держа её за руку, преданно и с какой-то детской мольбой смотрел ей прямо в глаза, безмолвно прося о прощении. Ангелина проснулась от собственного резкого вздоха. Солнце уже пробивалось сквозь шторы, заливая спальню мягким утренним светом. Она села в кровати, тяжело дыша, и коснулась своих губ. Сон оставил странное, щемящее послевкусие. Обида никуда не ушла, но теперь к ней примешалось пугающее осознание: этот мальчишка застрял в её мыслях гораздо глубже, чем она могла себе позволить. Ангелина попыталась подняться с постели, но голова тут же отозвалась тяжелой, свинцовой болью. Стоило ей опустить ноги на пол, как по телу прошлась крупная, ледяная дрожь. Кожа горела, а в горле словно поселился сухой, колючий ком, мешающий сделать нормальный вдох. Она дошла до ванной, держась за стену, и посмотрела в зеркало. Вчерашние слезы и ночной кошмар оставили свой след: лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели, а губы пересохли. Ангелина приложила тыльную сторону ладони ко лбу — кожа была обжигающе горячей. Градусник, который она с трудом отыскала в аптечке, подтвердил её догадки, безжалостно выдав 38.6. Только сейчас, кутаясь в теплый махровый халат, она поняла, что произошло. Вчера, вылетев из павильона в состоянии полнейшего аффекта, она даже не заметила, как выскочила на пронзительный майский ветер. Пальто было наброшено настежь, шея открыта, а легкие жадно глотали ледяной ночной воздух, пока она пыталась унять внутренний пожар. Организм, истощенный трехчасовой тяжелой съемкой и колоссальным эмоциональным стрессом, просто сдался. Её хваленая защита дала сбой из-за душевной раны. Ангелина вернулась в спальню, наглухо закрыла форточку и забралась под два одеяла, но согреться никак не получалось. Мысли текли медленно, путаясь в лихорадочном бреду. На тумбочке завибрировал телефон — это наверняка были администраторы шоу, продюсеры или другие участники, желающие узнать подробности вчерашнего скандала. Она даже не взглянула на экран. Резким движением руки она перевела телефон в режим «не беспокоить» и перевернула его экраном вниз. — Никуда я не поеду, — хрипло, едва узнавая собственный голос, произнесла она в пустую комнату. Внутри не было паники по поводу сорванных съемок или штрафов от продюсеров. Напротив, эта внезапная болезнь показалась ей своего рода спасением, легальным способом отгородиться от всего мира и, самое главное, от Олега Шепса. Ей нужно было время, чтобы восстановить силы, затянуть энергетические пробоины и просто переболеть эту обиду в четырех стенах, где никто не увидит её слабости. Ближайшие несколько дней её не будет существовать для «Битвы». Она заварила себе крепкий чай с травами, принесенными когда-то из леса для ритуалов, но теперь использовала их по самому прямому, земному назначению. С каждым глотком перед глазами всё равно всплывало лицо Олега — его наглая ухмылка, а затем шок в глазах после удара. «Пусть думает, что хочет, — отрешенно подумала Ангелина, сползая глубже под одеяло и закрывая глаза. — Пусть считает, что я сбежала. Мне всё равно. Сейчас мне нужно вылечить тело, а с ним — и душу». Лихорадка постепенно утягивала её обратно в тяжелый, полузабытый сон, оставляя все павильоны, камеры и невысказанные обиды где-то далеко за пределами её душной, отрезанной от мира спальни.

***

Утро в павильоне началось с нервной, наэлектризованной суеты. Техники с грохотом переставляли осветительные приборы, гримёры в спешке раскладывали кисти, а администраторы, не переставая, кричали в рации. Все обсуждали только одно — вчерашний скандал. Воздух буквально дрожал от предвкушения: как эти двое сегодня встанут рядом в одном кадре? Олег приехал одним из последних. Он вышел из машины, низко надвинув капюшон худи, словно пытаясь скрыться от любопытных взглядов. Когда он зашёл в павильон и снял капюшон, по залу прошёл тихий шёпот — следы от пощёчины на его лице не удалось скрыть даже плотному слою грима. Царапины потемнели и выглядели как немое обвинение. Влад Череватый уже сидел на высоком стуле, попивая кофе из бумажного стаканчика. Заметив Шепса, он лишь понимающе хмыкнул и кивнул на соседнее кресло. — Ну что, герой-любовник, как физиономия? — вполголоса спросил Влад, когда Олег присел рядом. — Вижу, «печать» Ангелины держится крепко. Она в магию слов вложила не меньше, чем в руку. Олег лишь криво усмехнулся, стараясь не тревожить повреждённую кожу. — Не начинай, Влад. И так тошно. Я полночи не спал, всё думал, как ей в глаза смотреть буду. Хотел извиниться, хотя бы попытаться… — Извиниться — это правильно, — серьёзно кивнул Череватый. — Но, кажется, твой план «покаяния» сегодня накроется медным тазом. Посмотри на продюсера. В центр зала вышел главный продюсер, выглядевший так, будто у него случился нервный тик. Он хлопнул в ладоши, призывая всех к тишине. — Так, внимание всем! Минуточку тишины! Сценарный план на сегодня меняется. Ангелины Изосимовой не будет. У неё высокая температура, она официально на больничном и ближайшие дни на съёмках не появится. Работаем без неё, перестраиваем пары. Поехали! В зале поднялся гул, но Олег его почти не слышал. Внутри него что-то оборвалось и с грохотом рухнуло вниз. Первая мысль была эгоистичной: «Она не пришла из-за меня». Ему стало физически холодно. Он представил её, сильную и несгибаемую, которая теперь лежит в пустой квартире, разбитая лихорадкой, и понимал, что виной тому не весенний холод, а тот яд, который он впрыснул ей в душу вчера вечером. «Она заболела, потому что я пробил её защиту. Я, как последний дурак, ударил её по самому живому, и её организм просто сдался», — эта мысль жгла сильнее, чем пощёчина. Олег почувствовал острую, почти физическую потребность сорваться со съёмок, поехать к ней, привезти лекарства, просто постоять под дверью... Но он понимал, что сейчас он — последний человек, которого она захочет видеть. — Видишь, — тихо сказал Влад, глядя на побледневшего Олега. — Женщины её типа не просто обижаются. Они выгорают дотла. Поздравляю, Шепс, ты добился своего — ты её убрал. Только почему-то ты не выглядишь победителем. Олег ничего не ответил. Он смотрел на пустующее место в строю экстрасенсов, где должна была стоять она, и чувствовал, как внутри него разливается горькая, невыносимая пустота. Съёмки только начинались, но для него этот день уже был проигран. Все съемочное время прошло для Олега как в тумане. Он механически отвечал на вопросы ведущего, что-то говорил в камеру о судьбах людей, но его мысли постоянно соскальзывали к одной и той же точке — к пустой гримерке, где еще вчера витал аромат ее терпких духов. Каждый раз, когда объявляли перерыв, он не шел шутить с ребятами, а забивался в дальний угол павильона, глядя в экран телефона. Он заходил в их чат, писал: «Ангелина, прости, я...», а потом со злостью удалял, понимая, что слова в мессенджере сейчас выглядят жалко и дешево. Его мучило осознание того, что она там одна, в этой своей холодной квартире, с температурой и, что хуже всего, с его ядовитыми словами в голове. «Надо что-то сделать. Ей нужны силы. Ей нужно знать, что... нет, ей просто нужно поесть», — лихорадочно соображал он. Олег понимал: если он приедет сам — она не откроет. Если пришлет цветы с открыткой «От Олега» — они полетят в мусоропровод. Ему нужно было действовать хитро, почти по-шпионски. Он вспомнил, как однажды в перерыве между съемками она обмолвилась, что в Петербурге ей не хватает настоящих восточных сладостей и хорошего, густого облепихового чая с медом — такого, чтобы согревал до самых костей. Отойдя за декорации, Олег быстро нашел в приложении элитный ресторан с доставкой. Он выбрал большую корзину: там был свежайший сет из восточных сладостей, домашнее варенье из айвы, несколько видов элитного чая и горячий, только что приготовленный ягодный морс в термокружке. Он нажал кнопку вызова, чтобы уточнить детали: — Здравствуйте, — Олег старался изменить тембр голоса на более низкий и официальный. — Я хочу сделать заказ на доставку. Но у меня есть одно крайне важное условие. Это должен быть абсолютный анонимный подарок. — Конечно, мы можем приложить открытку без подписи... — начал оператор. — Нет, — перебил Олег, нервно сжимая переносицу. — Никаких открыток. Никаких имен. Если получательница спросит, от кого это — скажите, что это «комплимент от тайного поклонника» или просто «доставка оплачена». Ни в коем случае не упоминайте мое имя. Даже если она будет настаивать. Понимаете? От этого зависит, примет она заказ или нет. — Мы поняли вас, не волнуйтесь. Курьер будет предупрежден. — И еще... — Олег замялся. — Доставьте как можно быстрее. Там морс... он должен быть горячим. Это очень важно. Завершив звонок, он почувствовал мимолетное облегчение, которое тут же сменилось новой волной тревоги. Он представил, как курьер звонит в ее дверь, как она, закутанная в одеяло, недоверчиво смотрит на корзину... Примет ли? Почувствует ли она его энергетику в этом жесте? До конца сьемок Олег ходил сам не свой. Он постоянно проверял статус заказа в приложении, и когда пришло уведомление «Доставлено», у него на мгновение перехватило дыхание. Он надеялся, что этот маленький жест тепла хоть немного смягчит ту ледяную корку, которой она обросла после его вчерашней выходки. Теперь оставалось только ждать, хотя неизвестность пугала его больше, чем любая пощечина.