Гроза в изумрудных кружевах

Ангелина вылетела из Готического зала, не видя ничего перед собой. Гул в ушах заглушал суету павильона, а внутри всё горело от несправедливости. Она ворвалась в пустую гримёрку и с грохотом захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Дыхание было рваным и тяжёлым. Её руки, только что оставившие след на лице Шепса, мелко дрожали. Она подошла к столу и начала лихорадочно собирать свои вещи. Чёрные свечи, серп, ритуальный нож — всё это летело в сумку без всякого порядка, сталкиваясь и звеня. В горле стоял комок, который она изо всех сил пыталась проглотить. «Кто он такой? — билось в голове. — Просто мальчишка, возомнивший себя вершителем судеб». Ей было больно не от того, что он приписал себе её успех — это она могла бы стерпеть, списав на его непомерное эго. Но слова о мужчинах… они ударили в самое уязвимое место. Эти слова были не просто грубостью, они были подлой попыткой обесценить её как женщину, ударить по её одиночеству, которое она несла как щит, но которое в этот момент стало её раной. Она остановилась, упёршись руками в край стола и глядя на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела сильная, статная женщина, но в глазах застыла такая глубокая обида, что Ангелине захотелось закричать. Как он посмел коснуться того, о чём не имеет ни малейшего представления? Как он посмел бросить ей в лицо этот холодный упрёк в том, что она «недостойна» внимания, любви или простого мужского восхищения? — Не дорос ещё… — прошептала она, и её голос дрогнул. Обида жгла изнутри. Она чувствовала себя преданной — ведь в глубине души верила, что между ними есть понимание, та самая «искра» уважения, о которой он сам говорил в гримёрке. А теперь оказалось, что для него это лишь повод для дешёвого превосходства. Она накинула пальто поверх чёрного платья, резко затянула пояс, будто затягивала петлю на шее собственного разочарования. Схватив сумку, она вышла из павильона в холодные вечерние сумерки. Воздух обжёг лёгкие, но не принёс облегчения. В голове всё ещё звучал его насмешливый голос, и Ангелина ускорила шаг, пытаясь убежать от осознания того, что слова этого наглого мальчишки ранили её гораздо сильнее, чем она готова была признать даже самой себе. Она не должна была его слушать, он не стоил ни одной её слезы, ни одной секунды её раздумий, но на щеках всё равно стало горячо от подступивших слёз, которые она так и не позволила себе пролить в зале.

***

В Готическом зале повисла такая тишина, что было слышно, как оседает пыль в лучах студийных софитов. Операторы замерли, не решаясь нажать кнопку «стоп», а ведущий переводил взгляд с закрывшейся двери на Олега. Шепс стоял, словно пригвождённый к месту. Его рука медленно опустилась, обнажая лицо: на скуле багровели рваные полосы, а из самой глубокой царапины тонкая струйка крови уже дотекла до подбородка. В его взгляде не было ярости — там застыло странное, оцепенелое изумление, будто он только что наткнулся на оголённый провод, который сам же и протянул. Все остальные участники замерли в тени, не желая вмешиваться в этот эпицентр разрушенной магии. И только Влад Череватый, до этого молча наблюдавший за сценой со своей привычной едкой полуухмылкой, медленно отделился от стены. Он подошёл к Олегу неторопливо, пряча руки в карманах. Ухмылка исчезла, сменившись выражением холодного, почти профессионального интереса. Влад остановился в шаге от него, заглянул в его остекленевшие глаза и тихо, так, чтобы слышали только они двое, произнёс: — Ты, конечно, мастер спецэффектов, Олег, но сейчас ты перепутал силу с подлостью. Бить по магии — это одно, мы тут все этим балуемся. Но ты ударил по женщине в ней, а это... это уже не про экстрасенсорику. Ты думал, что держишь её за горло своими баллами, а в итоге просто показал, что сам не вывозишь её величия. Зря ты про мужчин ляпнул. Теперь не удивляйся, если твоя защита начнёт трещать — она тебе не пощёчину дала, она тебе правду в лицо впечатала. Олег ничего не ответил. Он лишь дёрнул желваком, глядя сквозь Влада. Съёмку в итоге свернули в экстренном режиме — продолжать в такой атмосфере было невозможно. Продюсеры что-то кричали в рации, ассистентка пыталась подойти к Олегу с ватным диском и перекисью, но он резким жестом отстранил её руку и молча направился к выходу. Домой он ехал сам, вцепившись в руль до белизны в костяшках. Ночной город мелькал серыми пятнами, а в салоне автомобиля стоял густой запах его собственного адреналина. Стыд, липкий и тяжёлый, начал медленно заполнять пространство, вытесняя недавнюю гордость. В голове, как заевшая плёнка, прокручивался момент удара — не боль в щеке, а тот секундный блеск в глазах Ангелины перед тем, как она замахнулась. В этом блеске он увидел не просто злость, а глубокую, смертельную рану, которую он сам же и нанёс. Он вспоминал её слова: «Ты просто трус, который боится собственной слабости». И чем больше он об этом думал, тем сильнее жгло лицо. Он понимал, что Влад был прав. Пытаясь возвыситься над ней, напоминая о своей помощи, он лишь расписался в собственной мелочности. А его выпад про одиночество... это было дёшево. Недостойно того, кем он себя считал. Подъезжая к дому, Олег посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Царапины уже подсохли, превращаясь в тёмные отметины. Он коснулся их кончиками пальцев и закрыл глаза. В эту ночь он знал одно: завтра ему придётся как-то смотреть ей в глаза, и этот взгляд будет стоить ему гораздо больше, чем все десятки, которые он когда-либо ставил. Олег вошел в квартиру, не зажигая верхний свет. В полумраке прихожей он сбросил куртку, которая сейчас казалась невероятно тяжелой, и прошел на кухню. Щелкнул выключатель бра, и в зеркальной поверхности холодильника он снова увидел свое отражение. Багровые полосы на щеке припухли, напоминая о случившемся рваной пульсацией. — Идиот... какой же ты идиот, Шепс, — прошептал он, ударив кулаком по столешнице. Он начал мерить шагами комнату, буквально съедая себя изнутри. Его знобило не от физической боли, а от осознания того, какую низость совершил. Он прокручивал в голове её слова про мужчин и свой ответ, и каждый раз его передергивало от отвращения к самому себе. Как он мог опуститься до такого? Где была его выдержка, его хваленое благородство? Он ведь всегда считал себя выше кухонных разборок, а тут... ударил в самое больное, в самое личное. Его искренне пугало и удивляло то, что он вообще об этом так много думает. Обычно Олег легко отпускал конфликты, считая себя правым по умолчанию. Но сейчас сценарий сломался. Он злился на себя, а не на неё. В любой другой ситуации он бы уже метал гром и молнии из-за пощечины и испорченного лица, но сейчас он чувствовал, что Ангелина была права. Она защищала свое достоинство, а он вел себя как обиженный ребенок. Он сел на диван и открыл телефон. Пальцы сами зашли в соцсети, листая ленту, пока не наткнулись на одну из её недавних фотографий со съемок. Ангелина стояла в своем привычном образе: черное платье, тяжелый взгляд, невероятная осанка. Он увеличил фото, вглядываясь в её лицо. «Красивая. По-настоящему, — мелькнуло в голове. — В ней столько этой древней, тяжелой силы... Она как скала, которую я попытался сдвинуть зубочисткой». Он поймал себя на мысли, что восхищается её прямотой. В ней не было фальши, которой грешили многие в их кругу. Она была настоящей. И от этого осознания его чувства окончательно запутались в тугой узел. Почему его так тянет к ней именно сейчас, когда между ними разверзлась пропасть? Почему ему не всё равно? Это не было просто задетым эго. Это было что-то другое — странное, колючее тепло, которое пробивалось сквозь гнев и стыд. — Да что со мной не так? — Олег в раздражении отбросил телефон в сторону, не в силах больше смотреть на экран. Он понимал, что это не просто профессиональный интерес. Его цепляла её недоступность, её мудрость и то, как она смотрела на него сегодня — с разочарованием, которое жгло сильнее любой магии. Он разделся и лег в постель, но сон не шел. Уткнувшись лицом в подушку, он чувствовал, как горит щека, соприкасаясь с тканью. Каждая вспышка боли напоминала о ней. Он закрыл глаза, и в темноте снова возник её образ: как она стремительно идет к нему, как взметаются её волосы... Олег тяжело вздохнул, понимая, что эта ночь будет бесконечной. Последней мыслью перед тем, как забыться тревожным сном, было твердое осознание: он должен всё исправить, даже если она не захочет его слушать.