Отступи и преклони колени

      Утренний Лондон укрыт туманом. Влага оседает на её волосах и на кашемировом платке, дышится сложно: воздух мокрый и густой, словно дождь прошел минуту назад, а не вчерашним хмурым вечером. Прохожие почти не встречаются и тротуары свободны — можно обходить забитые урны вдоль еще не открывшихся кафешек так широко, как захочется. Арка, из которой тянет мокрым асфальтом и чем-то откровенно городским и затхлым, обзавелась этой ночью очередным небрежным граффити: неоновые буквы перекрывают собой затертые художества прошлых лет.       Ей бы вдохнуть полной грудью, да нечем. Город заперт в душном воздушном пузыре, а ветер словно прекратил свое существование. Идея навестить вечером родителей в часе езды от города кажется всё более и более привлекательной. Главное сделать перед этим кое-что важное — выспаться, наконец. Бессонница ей знакома не так давно, но уже очень близко. Когда ей последний раз снились сны? Она не помнит. Кажется, что годы назад. Когда она могла лечь в кровать и заснуть, просто закрыв глаза? Кажется, что в далеком детстве, утомленная днём, проведенным в бесконечных играх на улице.       Нос кроссовка цепляется за выступ в разбитом асфальте, и она спотыкается, на секунду выпростав руки из карманов толстовки, в попытке поймать потерянный баланс. Ловит. Большой палец ноги неприятно саднит от удара, а в паре метров переключается сигнал светофора. Она переходит пустую дорогу по полузатёртым остаткам зебры. Сочно-зелёное око светофора прощально моргает с её первым шагом на узкий поребрик. До лестницы к ее апартаментам остается пара десятков шагов. У ступеней ей машет синими ручками жирный мусорный мешок, который соседи привычно выставили на улицу с утра пораньше. Значит, уже ушли выгуливать своих собак. На секунду она медлит, прикрывая рукой усталый зевок. Может, ей и в самом деле удастся теперь заснуть. Останься она в квартире, то скорее всего так и пролежала бы в кровати, не сомкнув глаз до самого полудня. Теперь у неё есть шанс превратить оставшиеся три-четыре часа в подобие сна.       Звон ключей перекрывается потужным скрипом и жужжанием древнего лифта. Она крутит брелок на пальце, вновь широко зевая, но уже не утруждаясь прикрыться. В узком лифте на неё смотрит лишь её отражение в замусоленных стальных стенах. Тот же усталый взгляд. То же мятое лицо.       Входную дверь она за собой закрывает с громким хлопком. Иначе старый замок её может и не выпустить обратно. Кроссовки — на нижнюю полку в обувнице, тапочки — на ноги. Половицы поскрипывают на её пути до ванной. Звук телевизора, а точнее, утреннего выпуска погоды, доносится снизу, из глубин первого этажа. Особенности дюплекса в как минимум столетнем здании. Да и не то чтобы Лондон нуждается в прогнозе: каждый, кто прожил здесь хоть какое-то время, знает, что фразой «переменная солнечность с преимущественной сыростью» можно смело описать большую часть недель в году. Зевота настигает её в процессе смены одежды, и с такой настойчивостью, что приходится протереть глаза от выступивших слёз. По пути домой хотелось прийти да выпить горячего чаю, а теперь даже страшно, вдруг сон за это время передумает и убежит? Она натягивает поверх домашней майки тонкий хлопковый лонгслив, следом за ним — мягкую кофту пижамы и решительно спешит к расправленной кровати, которую она оставила всего пару часов назад, до прогулки. Наволочка холодит кожу лица, а одеяло она натягивает по самые уши и заправляет под ноги в махровых носках. Очередной зевок грозит вывернуть ей челюсть. Она отворачивается от зашторенного окна и зарывается носом в мякоть пухлой подушки. Соседский телевизор размеренно бубнит где-то внизу:       — А теперь перейдем к мохнатой новости этого субботнего утра: бурые медведи Стив и Роберт, заселившиеся в питомник для пострадавших диких животных на прошлой неделе, сегодня пробуют свой приветственный торт, с любовью изготовленный сотрудниками! Фрукты, рыба и клубничное варенье — вот такое полезное мороженое лакомство уплетают за обе щеки новые зубастые постояльцы. А вы бы попробовали?       Господи, она бы и не такое съела, лишь бы наконец уснуть.

***

      Первое, что она чувствует, — это свои руки. Они вытянуты вдоль тела, под ладонями что-то плотное и слегка шершавое. От этого наблюдения руки непроизвольно дергаются и сворачиваются в слабый кулак. Пальцы будто деревянные. К ощущению добавляется звук. Глухой и далекий, монотонный. От кистей к локтям и плечам ползут колючие мурашки, руки — словно мокрая вата, тяжелая и неподъёмная. Как и всё тело. В голове пусто, и она не знает, зачем ей так хочется что-то сделать. Пошевелить рукой, ногой, перевернуться на другой бок. А ведь только секунду назад обволакивающая дрёма была так приятно тяжела. На чём она лежит? Кажется, от этой мысли все её тело покрывается острыми колючками онемения, почти горит. В сумрачной пелене за закрытыми веками снова слышен звук, на этот раз более звонкий, но не менее смазанный и короткий. Но почему ей так сложно открыть глаза? Веки словно склеило клеем и сумрак под ними никак не желает рассеиваться. Он давит со всех сторон и становится так же сильно неприятен, как совсем недавно был успокаивающим. Она напрягается всем непослушным телом, и от этого вялого, но такого отчаянного усилия внутри, в грудной клетке, рождается неприятная резкая вибрация, которая кратковременно пугает её саму, пока в голове не появляется понимание, что это её собственное мычание.       На её ногу резко приземляется что-то в тот же момент, как совсем рядом раздается высокий звон.       Неожиданность и испуг разлепляют её свинцовые веки, и она видит. Ничего. Потому что тут же жмурится от резкости яркого света, и теперь за веками расцветают яркие цветные круги из множества мелких мерцающих точек. В этот раз звук раздается с другой стороны. И словно из-за головы. Но не звонкий, а глубокий и звучный, он словно что-то рокочет, но скоро обрывается. Тяжесть на ноге исчезает ненадолго и скоро возвращается теплом человеческой кожи на её запястье. В этот раз ей намного легче открыть глаза. Она приоткрывает веки совсем едва, только яркий свет уже не слепит её глаз. Темнота в её глазах выцветает в грязный серый, светлеет ещё, и вот она уже может различить две большие, постепенно зеленеющие и размытые кляксы на бежевом фоне. Рядом слышится громкий судорожный вдох.       — Сэр, я уже могу позвать главного врача?       Ранее высокий громкий звук преобразуется в звонкий девичий голос, взволнованный и взбудораженный. Одна из клякс перед её глазами размывается в последний раз и приобретает чёткость. Зелёная одежда, круглое лицо, большие серые глаза, бегающие взглядом от неё к кому-то над ней. Ответом ей звучит низкое задумчивое мычание.       — Возможно, Бейтс, но не стоит слишком спешить. М-м. Посмотрим, — вторая клякса расползается шире и ближе, и вот над ней нависает седовласая голова мужчины в очках с необычно толстыми стеклами. Его карие глаза смотрят на неё с прищуром, рот поджимается, собирая лицо в морщинки. — Мисс Кроули?       Ей приходится проморгаться, но две фигуры не исчезают. В горле першит, а огромные глаза за увеличительными стеклами щурятся ещё уже и смотрят так пристально, что даже не моргают. Кто они? Где она? Её рука вновь непроизвольно дергается и ладонь, что обвивала её запястье и принадлежала, как оказывается, рядом стоящей девушке со звонким голосом, перемещается ниже, слегка сжимает её всё ещё полупослушные пальцы. Серые глаза на юном лице разглядывают её с неприкрытым любопытством и — удручённо?       — Вы нас слышите? Мисс Кроули?       В этот раз она понимает, что обращаются к ней. Пусть ей и мало о чём говорит произнесенное обращение. Она с трудом сглатывает слюну, но так и не может ничего сказать, горло словно слиплось. Потому только морщится, но слабо кивает. По крайней мере, ей кажется, что так, ведь шея с трудом слушается. Уже знакомое задумчивое мычание вновь раздаётся над её головой, и пока она переводит взгляд на мужчину, случается три вещи: девушка в непонятном зелёном балахоне оказывается совсем близко, её собственная голова и туловище внезапно меняют положение сами по себе, приподнимая её в полусидячее положение, губ касается стеклянная прохлада чаши с мутновато-белёсой жидкостью.       — Тихо-тихо, ничего страшного, вам просто нужно попить, — её непонимание того, что только что произошло, видимо, отражается на её лице, потому что девушка коротко ей улыбается. Чуть прижимает чашу к её неподвижным губам.       — Я вам помогу, попробуйте сделать хотя бы глоток. Станет намного легче, обещаю.       Она сглатывает нарастающее першение в горле и косится на малоприятную жидкость в чаше. Странным образом, она ничем не пахнет. Губы плохо слушаются, и она чувствует, как небольшая капля влаги стекает по её подбородку. С первым же глотком горло обдаёт мягкой и до того приятной прохладой, что она тут же делает ещё несколько спешных глотков, не заботясь о мокнущей шее.       — Во-о-т так, отлично! — чаша исчезает из поля зрения, а перед глазами мелькает тонкая деревянная палочка в длинных пальцах всё шире улыбающейся ей девушки. Кажется, что её ранее взбудораженное состояние возрастает втройне. А намокшая было кожа шеи и подбородка странным образом больше не холодится воздухом.       — Мисс Кроули, — девушка наклоняется, вновь деликатно касаясь её запястья, заглядывает в глаза с каким-то сочувственным выражением, которое соревнуется с чем-то радостным, — я понимаю, что вы, должно быть, себя странно чувствуете.       На этих словах мужской голос хмыкает, а седая голова выпрыгивает из её поля зрения, как редиска. Где-то сверху и справа раздается пружинистый скрип.       — Скажите, как вы чувствуете, вы бы смогли оставаться в сознании ещё пару минут?       Глубокий вздох прерывает её недоумение такому странному вопросу, а рядом с девушкой вырастает фигура с уже знакомой морщинистой физиономией.       — Бейтс, сколько можно вам напоминать? Пациенты нашего крыла не в состоянии давать ответы на подобные вопросы. Даже если сами они думают иначе.       Прижимистый мужчина, в таком же зелёном одеянии, обходит её кровать и бросает на неё цепкий внимательный взгляд, останавливаясь чуть поодаль от девушки. Бейтс. Он держит в одной руке лист пергамента, по которому, словно по воздуху, быстро, но плавно скользит остриём длинное перо с густым белым оперением. Вторая рука доктора висит вдоль его тела. Морщинистые узловатые пальцы потирают друг друга. Словно выдают сдержанное предвкушение и волнение своего обладателя.       — Простите, сэр.       В юном голосе ни капли сожаления.       — Мисс Кроули, как вы себя чувствуете? Хочется спать?       На второй вопрос проще отрицательно покачать головой, а вот над первым приходится подумать. Она чувствует своё тело, оно почти перестало её тревожить немеющим покалыванием, пусть и слабо поддаётся сознательному движению. Её не пугает эта слабость. Она знакома ей. Словно так уже было. Словно это нормально. После долгого сна. Её уши слышат, глаза — видят, нигде ничего не болит. Она окидывает взглядом помещение: светлые стены и потолок, под ней — кровать, на ней — плотное тонкое одеяло, ярко-зелёный цвет которого прячется под белым пододеяльником. Слева — окно, зашторенное простыми занавесками, которые подсвечивает яркий белый свет снаружи. За фигурами Бейтс и пожилого мужчины раскрыта светлая ширма, она заслоняет от её взгляда всё остальное в помещении. Или её от всего остального. Она сглатывает и вновь качает головой, на этот раз голос её слушается без всяких неприятных ощущений.       — Я в порядке, спасибо.       Улыбка на лице Бейтс такая широкая, что она чувствует, как собственные уголки губ едва дергаются в ответ.       — Что-то болит? Тошнота? Головокружение?       Она вновь качает головой.       — Я в порядке, — собственный голос звучит одновременно знакомо и чуждо.       Бейтс переводит настойчивый взгляд на старшего мужчину рядом.       — Сэр, — под длинным зелёным балахоном заметно, как нетерпеливо переступают девичьи ноги в чёрных туфлях на низком каблучке, — а теперь можно?       Сэр неспешно поправляет очки и не сводит с неё карих глаз, но всё же отвечает, не глядя на Бейтс.       — Пожалуй, Бейтс, пожалуй.       Бейтс исчезает за ширмой в мгновение ока. Скоро всё, что она слышит, — это быстрое удаляющееся цоканье каблуков по каменному полу. Мужчина вновь вздыхает, а после медленно опускается на круглый стул, оказавшийся за его спиной в какой-то незаметный ей момент. Она не уверена, когда он успел избавиться от пера и пергамента.       — Что же, мисс Кроули. Смею поздравить вас с пробуждением. Удивили так удивили.       — Спасибо, сэр, — это всё, что она может придумать в ответ. Ей кажется необычным принимать поздравления по такому обыденному поводу.       Издали звучит приближающаяся уже знакомая быстрая поступь, которую сопровождает многоногий топот.