ГРЕТЕЛЬ

Всё в мире было правильно — или, по крайней мере, настолько правильно, насколько это вообще было возможно в Мистик Фоллс, городе, где само понятие «нормальности» было таким же мифическим, как единороги. Стефан снова был на крови животных — и его глаза, которые ещё недавно были налиты кровью и безумием, снова стали ясными и узнаваемыми, теми самыми глазами, в которые Елена влюбилась с первого взгляда. Деймон больше не был одержимым убийствами придурком — или, по крайней мере, не был им в той степени, которая заставляла окружающих постоянно оглядываться через плечо в ожидании нападения, и это уже можно было считать огромным прогрессом. Елена оставалась всё той же наивной, неисправимо оптимистичной девушкой, которая видела лучшее в каждом, даже в тех, кто этого совершенно не заслуживал, и её вера в человечество — и вампирчество — была такой же непоколебимой, как скала. А Энола наконец-то могла насладиться своей большой, заслуженной, выстраданной победой как «Мисс Мистик Фоллс» — корона всё ещё красовалась на её туалетном столике, и она иногда смотрела на неё перед сном, чтобы напомнить себе, что она способна на большее, чем сама думает, — благодаря чему она и оказалась за подготовкой к Параду в честь Дня Основателей в школьном кафетерии вместе с остальными сверстниками, которые, как и она, должны были участвовать в этом ежегодном ритуале. Вокруг неё кипела работа: Кэролайн командовала всеми, как генерал перед битвой, раздавая указания направо и налево с той властной интонацией, которая была её второй натурой; Елена пыталась успокоить всех, кто был на грани нервного срыва из-за украшения платформ; и Энола почти, почти наслаждалась этим моментом нормальности, этим коротким перерывом между катастрофами, когда мир казался если не идеальным, то хотя бы сносным. Пока Аларик Зальцман — с его вечно усталым лицом, с его вечно встревоженными глазами, с его вечной способностью появляться в самый неподходящий момент с самыми ужасными новостями — не оттащил её и Елену в сторону, в пустой класс, где их ждала новость, которая должна была разрушить этот хрупкий, только что восстановленный покой. Энола носила на своём лице нечитаемое выражение — ту самую маску, которую она отточила до совершенства за годы практики, тот самый непроницаемый фасад, за которым она прятала свои истинные эмоции, когда они были слишком сильными, слишком болезненными, слишком хаотичными, чтобы показывать их миру. Ни слова не сорвалось с её губ при этой чудовищной, возмутительной, почти абсурдной в своей жестокости новости, которую только что вывалил на них Аларик. Ей было абсолютно нечего сказать — или, по крайней мере, так казалось со стороны, так выглядело для любого, кто не знал её достаточно хорошо. Это был факт — неопровержимый, холодный, как могильная плита, факт: Изобель, их биологическая мать, была в городе и требовала встречи с ними. Но это был неверный факт — не в смысле ложный, а в смысле неправильный, несправедливый, противоестественный, как рыба, выброшенная на берег и пытающаяся дышать воздухом. На самом деле ей было что сказать — очень многое, целый океан слов, которые бурлили внутри неё, готовые вырваться наружу, как лава из жерла вулкана, — но ничего из этого не было особо хорошим, ничего из этого не было бы уместным в приличном обществе, ничего из этого не помогло бы решить проблему. Слова, которые грозили сорваться с её губ, были в основном оскорблениями — витиеватыми, многоэтажными, изобретательными оскорблениями, — в адрес женщины, которая утверждала, что она её мать, но которая на самом деле была никем, просто кукушкой, подбросившей свои яйца в чужое гнездо и улетевшей. Всё это было достаточно — более чем достаточно, с избытком, с перехлёстом, — чтобы у неё разболелась голова, чтобы в висках застучала та тупая, ноющая боль, которая всегда появлялась, когда она слишком долго сдерживала свои эмоции. Стало только хуже — неизмеримо, катастрофически хуже, — когда дверь в класс открылась, являя того, кого они ждали, и на пороге возник Деймон собственной персоной, в своей неизменимой чёрной кожанке и с тем выражением лица, которое говорило: «Я понятия не имею, что происходит, но я уже ненавижу это». — Деймон, — поприветствовал Аларик, когда вампир вошёл в класс с той ленивой, расслабленной грацией, и его шаги эхом разнеслись по пустому помещению. — Спасибо, что пришёл, я знаю, что это было неожиданно. — Прости, я опоздал, пробки, знаете ли, просто ужасные в это время дня, — промурлыкал Деймон, и его голос был полон той наигранной беззаботности, которая всегда появлялась у него, когда он чувствовал, что что-то не так. — Собака съела мой… — он осёкся на полуслове, и его взгляд скользнул по лицам присутствующих, выхватывая напряжённые челюсти, сжатые губы, глаза, которые избегали встречаться с его глазами, — …что за нахмуренные брови? Что здесь, чёрт возьми, происходит? У вас у всех такой вид, словно вы только что увидели призрак. — Я видел Изобель прошлой ночью, — коротко объяснил Аларик, и его голос был лишён всех эмоций, как у человека, который ещё не до конца переварил случившееся и поэтому решил пока ничего не чувствовать. — Изобель? Здесь? В городе? — вытаращился Деймон, и его глаза — эти ледяные голубые омуты, которые обычно были полны сарказма и насмешки, — широко распахнулись от искреннего, неподдельного шока, и его голос дрогнул, теряя свою обычную самоуверенность. Его глаза немедленно, инстинктивно, без малейшего промедления переместились на Энолу — в нём было столько беспокойства, столько тревоги, столько невысказанных вопросов, что она почувствовала его почти физически. — Ты в порядке, куколка? — спросил он. — Лучше некуда, Деймон, просто процветаю, — пожала плечами Энола, и это пожатие было слишком резким, слишком нарочитым, чтобы быть убедительным, и она отвела взгляд, потому что не хотела, чтобы он видел в её глазах ту бурю эмоций, которую она отчаянно пыталась подавить. — Тебе стоит беспокоиться о ней, а не обо мне. Это ей понадобится защита, если она посмеет приблизиться ко мне со своими материнскими инстинктами. На самом деле всё было далеко не так радужно, как она пыталась изобразить. На самом деле её просто бесила эта Изобель — бесила до скрежета зубов, до желания что-нибудь разбить, до той холодной, концентрированной ярости, которая была гораздо опаснее горячих вспышек гнева. Её бесило всё в этой женщине, которую она никогда не видела: сам факт её существования, её внезапное появление спустя семнадцать лет молчания, её наглое требование встречи, словно она имела хоть какое-то право на них после того, как бросила их младенцами. Её бесило, что Изобель осмелилась угрожать им — угрожать устроить кровавую бойню, если они не согласятся на встречу, словно она была каким-то мафиозным боссом, а не жалкой женщиной, которая даже не удосужилась узнать своих собственных детей. Её бесило, что Елена — добрая, наивная, всепрощающая Елена — хотела пойти на эту встречу, хотела дать Изобель шанс, хотела услышать её объяснения, в то время как сама Энола хотела только одного: чтобы эта женщина исчезла из их жизни так же внезапно, как появилась, и больше никогда не напоминала о себе. — Я… я в порядке, правда, — заверила Елена, и её голос был тихим, но твёрдым, тем голосом, которым она всегда пользовалась, когда пыталась убедить всех, что она сильнее, чем кажется, хотя на самом деле внутри у неё всё дрожало. — Тогда почему ты сейчас перекрываешь кровообращение в моей руке с такой силой, что мои пальцы начинают неметь? — парировала Энола, глядя вниз на руку, которую её сестра сжимала с той отчаянной, судорожной хваткой, которая говорила о глубоко запрятанном страхе, и её тон был полон той особой, сестринской смеси сарказма и нежности, которая была их общим языком. — Прости, Нола, я не заметила, — тихо прошептала Елена, ослабляя хватку, но не отпуская руку сестры полностью, словно это прикосновение было единственным, что удерживало её на плаву. — Ты спросил у Изобель о Джоне? Они работают вместе? Он — часть всего этого? — поинтересовался Деймон, и его голос стал деловым, собранным, голосом человека, который переключился в режим решения проблем, потому что это было легче, чем разбираться с эмоциями. — Нет, — ответил Аларик, и его голос был ровным, почти безжизненным. — Нет, не работают? Или нет, ты не спросил? Уточни, Рик, — надавил Деймон, и его бровь изогнулась в той самой вопросительной манере, которая требовала чёткого ответа. — Нет, я не спросил, — поправил Аларик, и в его голосе была та особая, горькая нотка самобичевания, которая возникает, когда человек понимает, что он облажался. — А что насчёт её изобретения, её исследования, всего того, чем она занималась? — продолжал Деймон, начиная тревожно мерить шагами комнату туда-сюда, туда-сюда, и его шаги были быстрыми, нервными, как у загнанного в клетку зверя. — Не спросил, я ничего не спросил, — вздохнул Аларик, и его вздох был полон той тяжёлой, свинцовой усталости, которая возникает, когда ты понимаешь, что упустил свой единственный шанс. — Она знает о гробнице вампиров? О том, что печати сломаны? О том, что некоторые из них всё ещё на свободе? — спрашивал Деймон, и каждый его вопрос был быстрее предыдущего, словно он пытался наверстать упущенное время. — Я не знаю, Деймон, я ничего не знаю, — пожал плечами Аларик, и его беспомощность была почти осязаемой. — Слова что, полностью тебя покинули в самый ответственный момент? — в отчаянии фыркнул Деймон, и его фырканье было полным искреннего, неприкрытого возмущения. — Ты стоял перед ней — перед своей бывшей женой, которая оказалась вампиром, которая была связана с Кэтрин, которая является биологической матерью Елены и Энолы, — и ты просто… молчал? Не задал ни одного вопроса? — Нет, Деймон, я был слишком отвлечён тем фактом, что передо мной стояла моя мёртвая жена-вампирша, чтобы задавать какие-либо рациональные, продуманные вопросы, — рявкнул Аларик, и его рявканье было полным боли, горечи и того особого, отчаянного гнева, который возникает, когда тебя тыкают носом в твою собственную несостоятельность. — Ну, и чего она хотела? Зачем она вообще объявилась? — выдохнул Деймон, и его голос стал тише, спокойнее, словно он понял, что кричать на Аларика бесполезно. — Она хочет увидеть нас, Деймон, меня и Елену, — вздохнула Энола, и её голос был полон той усталой, обречённой интонации, которая возникает, когда ты знаешь, что тебе придётся сделать что-то, чего ты совершенно не хочешь делать, и она успокаивающе сжала руку сестры, чувствуя, как та дрожит в её ладони. — Аларик должен организовать встречу, — заговорил Стефан, который до этого момента стоял молча, прислонившись к стене, и в его голосе была та спокойная, рассудительная нотка, которая всегда появлялась у него, когда он брал на себя роль голоса разума. — Мы не знаем ни почему она здесь, ни чего она хочет, ни что она собирается нам сказать. Всё, что у нас есть, — это её требование. — Вы не обязаны с ней встречаться, если не хотите, ни одна из вас, — мягко произнёс Деймон, и его взгляд был прикован к старшей близняшке, к Эноле, с той особой, защитной нежностью, которая была его способом говорить: «Я на твоей стороне, что бы ты ни решила». — Никто не может вас заставить, и если она попытается, я лично позабочусь о том, чтобы она пожалела об этом. — У нас не особо есть выбор, Деймон, ты не понимаешь, — с пренебрежением закатила глаза Энола, и в этом закатывании глаз было столько горечи и раздражения, что его хватило бы на десятерых. — Она не спрашивает, она требует. Это не приглашение на чай с печеньем, это ультиматум. — Она угрожает устроить кровавую бойню, если вы не согласитесь на встречу, — сообщил Аларик, и его голос был мрачным, как надгробная плита. — Она дала понять, что если Елена и Энола не придут, пострадают невинные люди. — О, — присвистнул Деймон, и его свист был полон той особой, мрачной иронии, которая была его способом справляться с плохими новостями. — Полагаю, вас, ребята, это не устраивает? Кровавая бойня, невинные жертвы, всё такое? — Я хочу это сделать, я хочу встретиться с ней, — объявила Елена, и её голос был тихим, но в нём была та особая, непоколебимая решимость, которая всегда появлялась у неё в самые важные моменты, когда она принимала решение, которое пугало её саму. — Правда? Ты серьёзно? — в замешательстве нахмурилась Энола, поворачиваясь к сестре всем корпусом, и её лицо выражало ту особую смесь непонимания и беспокойства, которая возникает, когда твой самый близкий человек принимает решение, которого ты совершенно не ожидал. — Я не собираюсь тебя заставлять, Нола, — заверила Елена, и её голос был мягким, полным той сестринской любви, которая не требовала ничего взамен. — Выбор за тобой, полностью за тобой. Если ты не хочешь идти, я пойму, я не буду на тебя обижаться. Но если я этого не сделаю, если я сейчас испугаюсь и откажусь, я знаю, что буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Я должна увидеть её, должна услышать, что она скажет, должна узнать правду, даже если эта правда будет ужасной. Иначе этот вопрос будет преследовать меня вечно.

***

— Такое чувство, что меня сейчас стошнит, причём самым безобразным, самым эффектным образом, прямо на этот чистый, натёртый до блеска пол, и персоналу придётся вызывать специальную бригаду, чтобы это отмыть, — пробормотала Энола, и её голос был тихим, но в нём была та особая, напряжённая вибрация, которая предшествует либо взрыву ярости, либо приступу паники, и она сама ещё не решила, что именно произойдёт раньше. Елена тревожно оглядывала «Мистик-Гриль» — в поисках хоть какого-то признака Изобель, хоть какого-то намёка на присутствие женщины, которая должна была выглядеть как они, но быть при этом совершенно чужой, абсолютно незнакомой. Её глаза метались от одного посетителя к другому, от одного столика к другому, выхватывая лица и тут же отбрасывая их, потому что ни одно из них не принадлежало той, кого она искала и боялась увидеть одновременно. Пока Энола, сидя напротив, опасливо, почти агрессивно ковыряла ногти — этот нервный жест был её единственной уступкой страху, который она отказывалась признавать, — и её пальцы двигались с той механической, ритмичной настойчивостью, которая говорила о глубоко запрятанном беспокойстве. Чудо-близняшки нервничали — это было очевидно любому, кто знал их достаточно хорошо, чтобы читать знаки: Елена теребила край своей блузки, Энола покусывала губу, которую красила всего полчаса назад, и их колени под столом соприкасались в безмолвном, сестринском жесте поддержки. Но они были не одни, и это знание было единственным, что удерживало их от того, чтобы просто встать и уйти. Стефан стоял у бильярдного стола в дальнем углу ресторана, затаившись в ожидании, как часовой на посту, и его поза была нарочито расслабленной, но его глаза — эти внимательные, всё подмечающие глаза — ни на секунду не отпускали их столик. Из того, что они слышали об Изобель — а это было до обидного немного, жалкие крохи информации, собранные по крупицам, — эта женщина была опасной, по-настоящему опасной, не просто вампиром, а вампиром с амбициями, связями и полным отсутствием моральных ограничений. Они не должны были оставаться с ней наедине, и они не собирались этого делать. — Всё будет хорошо, Елена, что бы ни случилось, мы справимся с этим, как справлялись со всем остальным, — заверила Энола, и её голос был нарочито спокойным, тем самым голосом, которым она всегда успокаивала сестру, даже когда сама не верила в то, что говорила. — Спасибо, что пришла со мной, Нола, я знаю, что тебе это даётся тяжелее, чем мне, — прошептала Елена, и её шёпот был полон той особой, трепетной благодарности, которая возникает, когда кто-то соглашается пройти с тобой через ад просто потому, что ты его об этом попросил. — Я ни за что на свете, ни за какие сокровища, ни под какими пытками не оставила бы тебя с ней одну, — заявила Энола, и её голос был твёрдым, как скала, не оставляющим места для сомнений. — Мы в этом вместе, с самого начала и до самого конца, как всегда. — Я тебя люблю, Нола, ты даже не представляешь, как сильно, — мягко улыбнулась Елена, и её улыбка была тем самым редким, драгоценным выражением, которое появлялось у неё только в моменты абсолютной искренности. — Я тебя люблю, Елена, несмотря ни на что, — промурлыкала Энола, и её голос стал теплее, утратил свою защитную колкость. — До луны и обратно, и даже дальше, если понадобится. — До луны и обратно, и дальше, — согласилась Елена, и это было их личное заклинание, их нерушимая клятва, которая связывала их крепче любых кровных уз. Чудо-близняшек прервали — грубо, бесцеремонно, без всякого предупреждения, — когда женщина, которая появилась словно из ниоткуда, материализовалась у их столика с той сверхъестественной бесшумностью, которая была доступна только вампирам. У неё были глубокие, пронзительные серые глаза — глаза, которые, казалось, видели всё насквозь и не находили ничего интересного, — и иссиня-чёрные волосы. Черты её лица были резкими, словно высеченными из мрамора неопытным скульптором, который не потрудился смягчить углы, и она глядела на них сверху вниз с тем нечитаемым, загадочным выражением, которое могло означать всё что угодно — от любопытства до презрения. А затем она села напротив них — без приглашения, без разрешения, просто заняла свободный стул с той спокойной, хозяйский уверенностью, которая говорила о том, что она привыкла брать то, что хочет, — и принялась изучать их в тишине несколько долгих, мучительно неловких мгновений, и её взгляд скользил по их лицам с той холодной, аналитической отстранённостью, с какой учёный изучает подопытных мышей. — Вы двое выглядите точь-в-точь как она, как Кэтрин, — заметила она наконец, и её голос был ровным, лишённым каких-либо эмоций, словно она констатировала факт, а не делала комплимент или оскорбление. — Это почти жутко, словно смотришь на призрака, который раздвоился. — Вы, должно быть, Изобель, — заметила Энола, и её голос был холодным, как арктический лёд, и в нём не было ни капли того любопытства или волнения, которое можно было бы ожидать от девушки, впервые встречающей свою биологическую мать. Она смотрела на Изобель с тем же интересом, с каким смотрела бы на грязь под своими ногтями — с лёгким отвращением и полным отсутствием желания взаимодействовать. — Единственная и неповторимая, по крайней мере, насколько мне известно, — мягко усмехнулась Изобель. Елена, которая до этого момента молчала, нервно переводя взгляд с одной на другую, вдруг выпрямилась на своём стуле, расправила плечи и нацепила на лицо ту самую вежливую, дипломатичную улыбку, которую она использовала на всех мероприятиях Основателей, когда приходилось общаться с людьми, которых она на дух не переносила. — Рада вас видеть, Изобель, — произнесла она, и её голос был полон той натянутой, фальшивой любезности, которая была её способом сохранять достоинство в самой неловкой из всех возможных ситуаций. — Я имею в виду, это, наверное, странно говорить, учитывая обстоятельства, но я правда рада, что вы согласились встретиться с нами. Энола немедленно закатила глаза — так сильно и так демонстративно, что это движение, казалось, можно было услышать, — и её губы изогнулись в той самой язвительной усмешке, которая была её фирменным оружием. — О, да, конечно, Елена, — протянула она, и её голос был полон такого концентрированного сарказма, что им можно было бы отравлять колодцы. — Мы просто в полном, абсолютном восторге. Знаешь, я бы прямо сейчас заказала нам всем по коктейлю, чтобы отпраздновать это трогательное воссоединение, но боюсь, что меня снова начнёт тошнить от переизбытка материнской любви, которая так и льётся через край. Изобель перевела взгляд на Энолу, и в её серых глазах промелькнуло что-то похожее на интерес — холодный, аналитический интерес, какой испытывает энтомолог, обнаруживший новый, неизвестный науке вид насекомого. — А ты, я смотрю, та самая язвительная и невыносимая близняшка, — заметила она, и уголки её губ дрогнули в слабом подобии улыбки. — Джон предупреждал меня. — О, Джон, наш горячо любимый дядюшка, — промурлыкала Энола, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди с видом человека, который совершенно не впечатлён происходящим. — Значит, вы с ним уже успели обменяться впечатлениями о нас? Мило. У вас, наверное, был целый семейный совет — «Как манипулировать брошенными детьми: пособие для начинающих». Я надеюсь, вы хотя бы кофе выпили за этим увлекательным занятием? — Нола, пожалуйста, — тихо прошипела Елена, бросая на сестру тот самый умоляющий взгляд, который она использовала уже сотни раз и который ни разу не сработал, и её глаза красноречиво говорили: «Прекрати, ты делаешь только хуже, я тебя умоляю». Энола сделала вид, что не заметила этого взгляда. — Вы встречали Кэтрин? Вы знали её лично? — спросила Елена, отчаянно пытаясь вернуть разговор в более конструктивное русло, и в её голосе было то самое любопытство, которое она не могла подавить, как ни старалась, и которое выдавало её желание понять, соединить кусочки мозаики в единую картину. — Она нашла меня практически сразу после того, как я обратилась, словно она следила за мной с самого начала, — пожала плечами Изобель, и этот жест был таким же холодным и безразличным, как и всё в ней. — Генетическое любопытство, я полагаю, или, возможно, она просто коллекционировала нас, как некоторые коллекционируют бабочек, накалывая их на булавки и любуясь разнообразием расцветок. Она была бы очарована вами обеими, увидев, как её лицо продолжает жить в двух новых версиях. — О, как трогательно, — вклинилась Энола, и её голос был полон притворного умиления, которое не могло обмануть никого, у кого были уши. — Значит, у нас есть не только бросившая нас биологическая мать, но и древняя вампирша, которая, оказывается, тоже принимала участие в нашем воспитании — заочно, так сказать. У нас просто удивительная семейная история. Я, наверное, должна чувствовать себя особенной, но почему-то чувствую только желание заказать двойной виски. Интересно, здесь наливают несовершеннолетним, которые только что встретили свою мать-вампиршу? — Благодаря этому вы можете ходить днём? — поинтересовалась Энола, внезапно меняя тему, и её голос стал деловым, почти скучающим, и она кивнула на ожерелье, которое носила женщина. — Кэтрин помогла мне его достать, это был её прощальный подарок, — объяснила Изобель, вертя кулон между пальцами с той собственнической нежностью, с какой другие люди вертят обручальное кольцо. — Мило, — прокомментировала Энола, и в этом единственном слове было столько яда, что его хватило бы, чтобы отравить весь ресторан. — Значит, Кэтрин, которая, по слухам, является самой эгоистичной и манипулятивной вампиршей в истории, подарила вам это ожерелье. А вы, в свою очередь, подарили нас — кому? Каким-то случайным людям, которые, к счастью, оказались лучше вас? Я просто пытаюсь проследить цепочку подарков в нашей семье. Она какая-то однобокая получается. — Кто наш отец? — задумалась Елена, и этот вопрос сорвался с её губ прежде, чем она успела его остановить, и в нём было столько надежды — глупой, наивной надежды, — что у Энолы сжалось сердце. — Неважно, забудь об этом, — фыркнула Изобель, и её фырканье было полным презрения, словно сама идея того, что личность их отца может иметь значение, была смехотворной. — Он был подростком — пустым местом, пешкой, которая выполнила свою функцию и исчезла. Он не имеет никакого значения. — Потрясающе, — пробормотала Энола, и её голос был полон той ледяной, уничтожающей иронии, которая была её защитным механизмом. — Просто потрясающе. Значит, наш отец — это «пустое место», наша мать — вампирша, которая бросила нас младенцами, а наш дядя — манипулятивный социопат, который хочет нас использовать. Я начинаю думать, что нам с Еленой стоит написать книгу о семейных ценностях. Она стала бы бестселлером. «Как вырасти нормальным человеком, когда все вокруг — ходячая катастрофа: практическое руководство». — Имя было бы неплохо, просто чтобы знать, — надавила Елена, и в её голосе была та упрямая настойчивость, которая всегда появлялась у неё, когда она считала, что правда важна, какой бы болезненной она ни была, и она снова проигнорировала язвительный комментарий сестры. — Правда? Было бы? — саркастично промурлыкала Изобель, и её голос был полон той снисходительной насмешки, с какой взрослые разговаривают с детьми, которые задают слишком много вопросов. — Ты задаёшь слишком много вопросов, Елена. Это может быть утомительным. Тебе стоит научиться принимать вещи такими, какие они есть. — О, прошу прощения, — вмешалась Энола, и её голос был полон того самого язвительного, притворного раскаяния, которое было её способом издеваться над людьми, не нарушая при этом формальных правил вежливости. — Мы, наверное, должны извиниться за то, что задаём вопросы. Какая дерзость с нашей стороны — хотеть знать, кто мы такие и откуда взялись. Знаете, большинство детей узнают эту информацию от своих родителей где-то в раннем детстве, но у нас, видимо, был слегка нестандартный график. Нам пришлось ждать семнадцать лет и угрозу кровавой бойни, чтобы получить аудиенцию. Так что, возможно, вы могли бы проявить чуть больше снисходительности к нашему жгучему любопытству? Энола, которая до этого момента сидела с каменным лицом, позволяя сестре вести разговор, внезапно подалась вперёд, и её глаза — эти карие глаза, которые могли быть тёплыми, как летний вечер, или холодными, как зимняя стужа, — сейчас были полны ледяного презрения. Она склонила голову набок, изучая Изобель с тем особым, уничтожающим высокомерием, которое она приберегала для людей, которых считала ниже себя. — Почему вы внушили тому мужчине покончить с собой сразу после того, как он передал нам ваше сообщение — «прекратите меня искать»? — поинтересовалась Энола, и её голос был обманчиво мягким, как шёлк, под которым скрывается отравленный клинок, и она склонила голову набок, глядя на Изобель с тем особым, изучающим выражением, которое говорило: «Я вижу тебя насквозь, и то, что я вижу, мне совершенно не нравится». — Это было действительно необходимо? Или вы просто не могли удержаться от того, чтобы не испортить ещё одну жизнь? Может быть, это какая-то традиция у вас — разрушать жизни людей, которые имеют несчастье оказаться с вами связанными? — Драматический эффект, моя дорогая, — ответила Изобель, и её губы изогнулись в той самой усмешке, которая была зеркальным отражением усмешки Энолы, но лишённой её тепла. — К сожалению, это не было столь эффективным, как я надеялась. Вы обе всё ещё здесь, всё ещё ищете, всё ещё задаёте свои бесконечные вопросы. Жаль, что он умер напрасно. — Ах, драматический эффект, — протянула Энола, и её голос был полон той особой, уничтожающей иронии, которая была её фирменным стилем. — Ну конечно, как я сразу не догадалась. Знаете, большинство людей используют для драматического эффекта какие-то менее радикальные средства — например, театральную паузу или зловещую музыку. Но заставлять невинного человека совершить самоубийство — это, безусловно, следующий уровень. Очень впечатляет. Вы, наверное, были королевой драмы в школе, если, конечно, вы вообще туда ходили, а не были слишком заняты, планируя своё вампирское будущее. — Человеческая жизнь так мало для вас значит? — недоверчиво фыркнула Елена, и в её голосе был тот самый искренний, неподдельный ужас, который она испытывала каждый раз, когда сталкивалась с вампирским безразличием к человеческой жизни. — Жизнь невинного человека, у которого, возможно, была семья, дети, мечты — всё это для вас просто «драматический эффект»? — Она не значит для меня ничего, Елена, абсолютно ничего, — честно ответила Изобель, и её честность была, пожалуй, самой пугающей вещью в ней. — Это просто часть того, кто я есть теперь, часть моей природы. Ты поймёшь это, когда станешь старше, когда увидишь достаточно смертей, достаточно рождений, достаточно циклов, которые повторяются снова и снова. Человеческая жизнь — это всего лишь вспышка, мгновение, и она не имеет значения в масштабах вечности. — Нет, это не так, — не согласилась Елена, и её голос был полон той страстной убеждённости, которая была её самым сильным оружием. — Мы знаем других вампиров, которые не потеряли свою человечность, которые всё ещё ценят жизнь. Это неправда, что вы говорите, это просто удобное оправдание для вашей собственной жестокости. — О, не волнуйся, Елена, — вставила Энола, и её голос был полон того самого наигранного оптимизма, который был ещё более убийственным, чем её сарказм. — Я уверена, что Изобель проделала огромную работу над собой, чтобы стать такой, какая она есть. Я имею в виду, нужно обладать поистине выдающейся силой воли, чтобы полностью избавиться от таких обременительных качеств, как сочувствие, сострадание и базовое человеческое приличие. Это требует настоящей самоотдачи. Браво, правда. Я впечатлена. — Ты имеешь в виду своего парня, вон там, который делает вид, что играет в бильярд, но на самом деле не сводит с нас глаз? — промурлыкала Изобель, и её взгляд переместился на Стефана, который стоял у бильярдного стола, заставляя означенного вампира напрячься, а его пальцы сжались вокруг кия с той силой, которая грозила сломать дерево пополам. — Стефан Сальваторе, знаменитый «хороший» вампир, который питается животными и мучается чувством вины. Почему Стефан? Почему ты не выбрала Деймона? Он гораздо интереснее, гораздо веселее, гораздо менее… пресный. Или вы, сёстры, наслаждаетесь ими обоими, как это делала Кэтрин в своё время? Может быть, Энола взяла Деймона себе, а ты довольствуешься Стефаном? Это было бы очень в духе Кэтрин — разделять и властвовать. — Ах, ну вот, — усмехнулась Энола, и её усмешка была полна того самого едкого сарказма, который был её броней. — Долгожданный переход к обсуждению нашей личной жизни. Я уже начала беспокоиться, что мы уйдём отсюда, не получив непрошеных советов относительно наших романтических предпочтений от женщины, которая бросила нас семнадцать лет назад. Какое облегчение. Скажите, Изобель, а в вашу программу материнской заботы также входит оценка нашего выбора карьеры и критика наших причёсок, или вы специализируетесь исключительно на интимной жизни? — Так вот, у меня однажды, Деймон, — пожала плечами Энола, и её голос был таким же небрежным, как если бы она обсуждала вчерашнюю погоду, и она откинулась на спинку стула, закидывая ногу на ногу с той расслабленной, почти высокомерной грацией, которая была её способом показывать Изобель, что её попытки задеть их совершенно не работают. — И? Расскажи мне, мне правда интересно, — надавила Изобель, и усмешка скривилась в уголке её губ, и она подалась вперёд, словно ожидая услышать сочную сплетню. — И одного раза было достаточно, более чем достаточно, чтобы понять, что это не для меня, — честно ответила Энола, и её голос был ровным, как линия горизонта, и она смотрела прямо в глаза Изобель, не моргая, с той особой, непоколебимой уверенностью, которая заставляла людей чувствовать себя неловко. — Но спасибо за беспокойство о качестве моей личной жизни. Это так… по-матерински с вашей стороны. — О, милая, даже не рассказывай мне об этом, я прекрасно понимаю, — промурлыкала Изобель, и в её голосе была та особая, интимная интонация, словно они были старыми подругами, делящимися секретами. — Конечно, он красивый, спору нет, и у него есть определённый… шарм. Но что ещё у него есть, кроме красивой внешности и дурного характера? Что он может предложить такого, что стоит внимания? — Ну, знаете, — протянула Энола, и её голос был полон той особой, ленивой насмешки, которая была её способом показывать, что она на шаг впереди, — в отличие от некоторых, он хотя бы был рядом, когда был мне нужен. Он не исчез на семнадцать лет, а потом не объявился с угрозами. Так что, думаю, по шкале «приемлемое поведение» он обходит вас с огромным отрывом. Но, возможно, это просто моё субъективное мнение. — Почему вы хотели встретиться с нами? — потребовала Елена, и её голос стал резче, твёрже, утратив всю свою прежнюю мягкость, потому что её терпение подходило к концу, и она больше не могла выносить этот фарс. — Не может быть, чтобы просто поболт ать о наших любовных похождениях, словно мы старые подруги на девичнике. В чём настоящая причина? — Потому что мне любопытно насчёт вас обеих, это правда, — просто ответила Изобель, и её плечи слегка приподнялись в элегантном, отрепетированном пожатии. — Вы — мои дети, моя кровь, и мне было интересно посмотреть, какими вы выросли. Но настоящая причина, по которой я здесь, — это то, что я хочу то, чего хочет ваш дорогой дядя Джон, и он послал меня, чтобы я это получила. Я хочу изобретение Джонатана Гилберта. — Ах, ну конечно, — Энола театрально хлопнула себя ладонью по лбу с тем драматизмом, которому позавидовал бы любой актёр. — Как я могла забыть? Мы же не просто так вам интересны — мы интересны как средства достижения цели. Глупая я, на секунду подумала, что вы действительно хотите нас узнать. Знаете, это почти забавно: вы появляетесь спустя семнадцать лет, угрожаете кровавой бойней, а потом просите нас об одолжении. У вас, должно быть, потрясающее чувство такта. Вас ему Кэтрин научила, или это врождённый талант? — Откуда вы знаете нашего дядю? — спросила Елена, и её брови сошлись на переносице в глубокой, сосредоточенной складке. — Я проводила здесь много времени, когда была моложе, когда ещё была человеком, — пожала плечами Изобель, и в её голосе была та особая, ностальгическая нотка, которая казалась почти искренней. — Джон был влюблён в меня много лет, безнадёжно и безответно. Он был первым, кто рассказал мне о вампирах, открыл мне глаза на то, что скрывается в тенях этого милого маленького городка. — О, так это Джона мы должны благодарить за то, что вы теперь вампир? — усмехнулась Энола, и её усмешка была полна той особой, мрачной иронии, которая появлялась у неё, когда очередной кусочек мозаики вставал на место. — Замечательно. Просто замечательно. Значит, наш дядя не только манипулятивный социопат, но ещё и рекрутёр в ряды вампиров. У нашей семьи просто удивительный набор талантов. Мне, наверное, стоит гордиться такой богатой родословной. — Так что заставило вас захотеть стать одной из них? — задумалась Елена, и её голос был полон того самого непонимания, которое она испытывала каждый раз, когда пыталась представить, как человек может добровольно выбрать такую жизнь. — Что заставило вас добровольно отказаться от своей человечности? — Это очень длинный список причин, Елена, и ни одна из них не будет для тебя достаточно убедительной, — предположила Изобель, и её взгляд скользнул по лицу Елены, а затем по лицу Энолы, которая всё ещё сидела с тем же выражением ледяного безразличия, заставляя Елену быстро замотать головой в знак протеста. — Не отрицай, это была твоя первая ложь, и я её заметила. Желание стать вампиром — это неизбежно, когда ты любишь кого-то, кто никогда не состарится. Ты состаришься, Елена, покроешься морщинами, твои волосы поседеют, твоё тело ослабнет. Стефан — нет. «Навсегда» длится не очень долго, когда ты человек, и рано или поздно ты это поймёшь. — У нас нет того, что вы ищете, Изобель, и этот разговор исчерпал себя, — безжизненно отрезала Энола, и её голос был холодным, как могильная плита, и она начала двигаться, чтобы встать и уйти, потому что она больше не могла выносить ни секунды в обществе этой женщины. — Было… познавательно. Я бы сказала «приятно», но мы же договорились не лгать друг другу, верно? — Сядь, я с тобой ещё не закончила, — прорычала Изобель, и её голос изменился, утратил всю свою светскую вежливость, и она грубо, резко схватила Энолу за руку, её пальцы сомкнулись на запястье с той стальной хваткой, которая была доступна только вампирам. — Убери свои грёбаные руки от неё, немедленно, — рявкнула Елена, и её голос был полон той яростной, которая всегда появлялась у неё, когда кто-то угрожал её сестре, и она отдёрнула Энолу от женщины с той силой, которую сама в себе не подозревала, задвигая сестру за свою спину и вставая перед ней. — Ого, — протянула Энола, потирая запястье, на котором уже начинали проявляться красные следы от пальцев Изобель, и её голос был полон того самого ледяного спокойствия, которое было гораздо опаснее крика. — Физическое насилие. Серьёзно? И это ваш метод общения с детьми, которых вы бросили? Знаете, я читала много книг по воспитанию — готовясь к тому, чтобы когда-нибудь стать нормальным родителем, в отличие от некоторых, — и там нигде не рекомендовали хватать ребёнка за руку до синяков. Возможно, вам стоит обновить свою библиотеку. Или просто завести её для начала. — Хотя по крайней мере, теперь мы знаем, откуда у нас эти вспышки ярости и проблемы с гневом, — буркнула Энола, возвращаясь на своё место с тем выражением лица, которое говорило: «Ты только что совершила огромную ошибку». — А то мы всё гадали — это наследственное или приобретённое? Оказывается, наследственное. Что ж, спасибо, что прояснили этот вопрос. Одна загадка нашей жизни решена. — Я хочу изобретение, и я не уйду без него, — повторила Изобель, и её голос был стальным, не терпящим возражений. — У нас его нет, мы даже не знаем, как оно выглядит, — выплюнула Елена, и её голос был полон того отвращения, которое она больше не пыталась скрывать. — Я знаю, что у вас его нет, я не глупая, — сказала Изобель, и её взгляд медленно, многозначительно переместился на Энолу, задерживаясь на её лице с той особой, расчётливой интенсивностью, которая заставила Энолу внутренне напрячься. — Но оно есть у Деймона. И ты, моя дорогая, достанешь его для меня. — Он нам его не отдаст, с какой стати ему это делать? — фыркнула Энола, и её фырканье было полным искреннего, неподдельного скептицизма. — Мне он, возможно, и не отдаст, но тебе, милая, — он отдаст, я в этом абсолютно уверена, — пообещала Изобель, и её голос был полон той мерзкой, понимающей интонации, которая говорила о том, что она видит больше, чем хотелось бы Эноле, и она начала собирать свои вещи, поднимаясь на ноги с той элегантной, отточенной грацией, которая была свойственна всем вампирам. — Было приятно познакомиться с вами, дамы, очень… познавательно. Я ожидаю, что изобретение будет у меня в течение трёх дней, или последствия будут катастрофическими для всех, кто вам дорог. — О, не волнуйтесь, — крикнула Энола ей вслед, и её голос был полон той особой, уничтожающей любезности, которая была её прощальным залпом. — Мы обязательно передадим Деймону, что вы о нём спрашивали. И, знаете, если вам когда-нибудь понадобятся советы по воспитанию детей — не стесняйтесь, обращайтесь. У нас с Еленой теперь богатый опыт общения с неудавшимися родителями. Мы практически эксперты в этой области!

***

— Спасибо, что встретились со мной, девочки, я знаю, что у вас сейчас просто сумасшедший график с подготовкой к параду и всеми этими драмами с Изобель, — улыбнулась Бонни, и её улыбка была тёплой, но в ней была та особая, едва заметная тень усталости, которая стала её постоянным спутником с тех пор, как она приняла на себя бремя ведьмовского наследия, когда чудо-близняшки, споткнувшись о порог научного класса — потому что Энола, как всегда, не смотрела под ноги, а Елена, как всегда, пыталась её поддержать и в итоге они обе чуть не рухнули, — вошли внутрь тем прекрасным вечером, который был слишком хорош для того, чтобы проводить его в школе, но выбора у них не было. Все они сейчас должны были работать над подготовкой к параду в честь Дня Основателей — этим грандиозным, выматывающим мероприятием, которое требовало столько репетиций, согласований и украшений, что Эноле начинало казаться, будто она готовится не к параду, а к военной операции, — что, казалось, заставляло её нервничать даже больше, чем встреча с её биологической матерью, потому что с Изобель она по крайней мере знала, чего ожидать — лжи, манипуляций и разочарования, — а вот с парадом всё было гораздо менее предсказуемо. К счастью, Бонни давала им хорошее, своевременное отвлечение от всего этого хаоса, и её приглашение прийти в научный класс после уроков было именно тем, что им было нужно, чтобы переключиться с одной катастрофы на другую, но хотя бы ненадолго почувствовать, что они делают что-то продуктивное. — Я хотела, чтобы вы, ребята, это увидели своими глазами, потому что это важно, и я не хотела обсуждать это по телефону. — Это книга заклинаний Эмили? Та самая, которую ты получила от своей бабушки? — спросила Елена, и её голос был полон того благоговейного трепета, который всегда появлялся у неё, когда она прикасалась к чему-то, что имело отношение к истории их семей, к тайнам, которые тянулись через столетия. — Я просматривала её практически без остановки с тех пор, как Грэмс умерла, — объяснила Бонни, и её голос дрогнул при упоминании бабушки, но она быстро взяла себя в руки и указала на конкретную страницу, исписанную выцветшими чернилами и украшенную замысловатыми символами, которые, казалось, двигались в свете тусклых школьных ламп. — Вот, зацените, это именно то, о чём вы меня спрашивали. — Это вампирский компас, — ахнула Елена, и её глаза расширились от узнавания, потому что она видела это устройство раньше, видела, как оно работает, видела, как его стрелка безошибочно указывает на ближайшего вампира, словно подчиняясь какой-то невидимой, магической силе. — Что там написано, Бонни? Я не могу разобрать этот почерк, Эмили явно не училась каллиграфии, — с любопытством поинтересовалась Энола, склоняясь над книгой и прищуриваясь в попытке расшифровать витиеватые, старомодные буквы, которые, казалось, были написаны на смеси английского и какого-то древнего, забытого языка. — Согласно Эмили — и это то, что меня просто потрясло, когда я это прочитала, — Джонатан Гилберт никогда на самом деле ничего не изобретал, — объяснила Бонни, и её голос был полон того особого, взволнованного энтузиазма, который появлялся у неё, когда она раскрывала какую-то важную тайну прошлого. — Вся его репутация гениального изобретателя, все эти устройства, которые якобы сделали его знаменитым, — всё это было ложью, прикрытием. Эмили тайно зачаровала всё это магией, вложила в каждое устройство частичку своей силы, а он просто притворялся, что это его работа. — Она перелистнула страницу с компасом, и её пальцы задержались на следующей иллюстрации. — Часы, который находит вампиров, — это не наука, это чистая магия. Она перелистнула страницу ещё раз, и перед ними предстало изображение перстня — того самого, который носили все члены семей Основателей и который, как они теперь знали, защищал от смерти, причинённой сверхъестественными существами. — Кольца, которые возвращают к жизни после нападения вампира, — тоже не изобретение, а заклинание. Эмили создала их, чтобы защитить людей, которых она знала и о которых заботилась, а Джонатан просто присвоил себе всю славу. Она перелистнула страницу ещё раз — медленнее, торжественнее, — и перед ними предстало то самое устройство, которое они искали, то самое изобретение, за которым охотились и Джон, и Изобель, и, судя по всему, ещё половина сверхъестественного населения Восточного побережья. — И загадочное устройство, о котором вы мне рассказали, то, что Изобель требует от вас, — вот оно, во всей своей пугающей красе. Эмили называет его «Оружие против тех, кто ходит в ночи». — Да, это оно, никаких сомнений, — подтвердила Елена, и её голос был полон той мрачной уверенности, которая возникает, когда ты находишь именно то, что искал, но это оказывается гораздо страшнее, чем ты предполагал. — Ну, точнее, часть его, если быть дотошной, — поправила Энола, и её голос был полон той особой, раздражённой интонации, которая всегда появлялась у неё, когда она сталкивалась с неполной информацией. — У Деймона только одна часть этого устройства, одна-единственная деталь.. А где остальные части, кому они принадлежат и что будет, если собрать их все вместе, — этого мы пока не знаем. И, честно говоря, это меня чертовски бесит. — Эмили поклялась в верности Кэтрин, — сообщила Бонни, и её голос стал тише, серьёзнее, словно она рассказывала историю, которая была одновременно и трагичной, и поучительной, — но она не могла просто стоять в стороне и смотреть, как убивают невинных людей, как вампиры охотятся на жителей этого города, словно на скот. Она была ведьмой, она обладала силой, и она чувствовала ответственность за тех, кто не мог защитить себя сам. Это был единственный способ, которым она могла помочь, не предавая при этом свою клятву Кэтрин, — заставить Джонатана Гилберта поверить, что он на самом деле изобрёл эти устройства, убедить его, что он гений, в то время как на самом деле вся сила исходила от неё. Она сделала его своим прикрытием, своим посредником, через которого она могла помогать людям, не раскрывая себя. — Там написано, что оно делает? — спросила Елена, и её голос был полон того напряжённого ожидания, которое возникает, когда ты стоишь на пороге открытия, способного изменить всё, и её пальцы нервно теребили край страницы, словно она боялась перевернуть её и увидеть то, что там написано. — Э-э… — протянула Бонни, и её голос замер на полуслове, пока она читала дальше по странице, и её лицо менялось с каждой секундой: от любопытства к удивлению, от удивления к тревоге, от тревоги к чему-то, что было очень близко к ужасу. — Вы уверены, что это именно то, чего хочет Изобель? Вы абсолютно, стопроцентно уверены? Потому что если это так, то у нас проблемы гораздо серьёзнее, чем мы думали. — Да, она назвала это «изобретением Джонатана Гилберта» и сказала, что оно у Деймона, — нахмурилась Елена, и её брови сошлись на переносице в той глубокой, тревожной складке, которая всегда появлялась у неё, когда она чувствовала, что ситуация выходит из-под контроля. — А что, Бонни? Что там написано? Ты меня пугаешь. — Это не просто какое-то безобидное устройство, — начала Бонни, и её голос дрогнул, когда она подняла глаза от книги и посмотрела на близняшек с тем выражением, которое говорило о том, что она только что узнала что-то ужасное. — Это оружие, девочки. Самое настоящее, мощное, разрушительное оружие, созданное Эмили в минуту отчаяния. Оружие, предназначенное специально для одной-единственной цели — против вампиров. Оно было создано не для защиты, не для сдерживания, а для уничтожения. Если все части этого устройства будут собраны вместе и активированы, оно способно убивать вампиров в массовом порядке, возможно, даже всех вампиров в определённом радиусе. И если Изобель хочет его получить, я даже боюсь представить, что она планирует с ним делать.

***

Энола стояла возле платформы для Парада в честь Дня Основателей, и её поза была позой генерала, который вот-вот проиграет битву, но отказывается это признавать — спина прямая, как шомпол, плечи расправлены, глаза мечут молнии, — и она выкрикивала приказы любой бедной душе, что имела несчастье проходить мимо неё в этот момент. Она всегда была слегка помешана на контроле — это была та черта её характера, которую она сама в себе не любила, но которую не могла изменить, как не могла изменить цвет своих глаз или свою неспособность вовремя заткнуться. Её наклонности к тотальному, всепоглощающему контролю не ограничивались лишь теми моментами, когда она с кем-то спала — хотя и там они тоже проявлялись, заставляя её партнёров чувствовать себя одновременно желанными и слегка запуганными. Это была черта, которая проявлялась всякий раз, когда она была чем-то увлечена до одержимости, или — и это был более частый случай — когда она отчаянно, лихорадочно пыталась отвлечься от чего-то, что причиняло ей боль. А прямо сейчас она пыталась отвлечься — от Изобель, от её угроз, от её мерзкого, понимающего взгляда, от её требования достать изобретение, от мысли о том, что Деймону, возможно, придётся выбирать между ней и чем-то важным, от всего этого чёртова балагана, который, казалось, никогда не закончится. И поэтому она погрузилась в подготовку к параду с той же интенсивностью, с какой другие люди погружаются в религию, — полностью, без остатка, до последней капли. — Я не могу найти Стефана, нигде нет, я уже обыскалась, — запаниковала Елена, подбегая трусцой к платформе, и её лицо было бледным, а дыхание — сбивчивым, и в её глазах застыло то самое выражение страха, которое всегда появлялось у неё, когда Стефан исчезал без предупреждения. — Ты пробовала ему звонить? — спросила Энола, и её голос был рассеянным, почти автоматическим, а её взгляд был намертво приклеен к планшету в её руках, который она сжимала с такой силой, словно это был спасательный круг, а не просто кусок пластика и стекла, и она продолжала делать пометки в своём бесконечном списке дел, даже не поднимая глаз на сестру. — Меня отправляют сразу на голосовую почту, каждый раз, без исключений, — Елена грызла свою нижнюю губу с той нервной, почти маниакальной настойчивостью, которая всегда появлялась у неё, когда она была на грани паники, и её пальцы теребили край блузки, скручивая ткань в тугие жгуты. — Хм, — выдохнула Энола, и её выдох был полон той особой, раздражённой интонации, которая говорила о том, что её запас терпения на сегодня уже исчерпан. — Может, у него очередной рецидив и он сейчас где-то устраивает кровавую бойню, а мы тут как дуры украшаем платформы. Это было бы очень в его стиле — исчезнуть именно тогда, когда он нужен. — Это не смешно, Энола, совсем не смешно, — немедленно скривилась Елена, и её голос был полон той обиженной, почти оскорблённой интонации, которая всегда появлялась у неё, когда кто-то шутил о Стефане недостаточно уважительно. — А я и не шучу, Елена, я констатирую факты, — парировала Энола, но прежде чем она успела развить эту мысль, её внимание привлекло нечто, что заставило её кровь закипеть. — Эй! Ты, гений с гаечным ключом! — рявкнула она, глядя на какого-то незадачливого рабочего, который стоял рядом с платформой с видом человека, который совершенно не понимает, что он делает не так. — Эта ось выглядит ржавой, ты что, слепой? Она вся в коррозии, она вот-вот развалится! Замени её. Сейчас же. Немедленно. И если я увижу, что ты просто закрасил ржавчину, а не заменил деталь, я лично прослежу за тем, чтобы ты провёл остаток дня в травмпункте! Рабочий побледнел, пробормотал что-то невразумительное и поспешно ретировался выполнять приказ, а Энола проводила его взглядом, который мог бы испепелить камень. — Эй, девчонки, — окликнул Джереми, появляясь из-за угла платформы и подзывая сестёр к себе с тем выражением лица, которое говорило о том, что у него есть серьёзный разговор. — У вас, есть секунда? Это важно. — Для тебя — всегда, Джер, ты же знаешь, — улыбнулась Энола, и её голос мгновенно смягчился, утратив всю свою командирскую резкость, и она опустила свой планшет, уделяя брату всё своё внимание, потому что он был одним из немногих людей, ради которых она была готова отложить даже свою одержимость контролем. — Что такое? Что случилось? — Ну, это Анна, вы её знаете, — сообщил Джереми, и его голос был полон той особой, напряжённой тревоги, которая возникает, когда кто-то, кто тебе дорог, внезапно перестаёт выходить на связь. — Я оставил ей кучу сообщений — серьёзно, кучу, я, наверное, выглядел как сталкер, — а она мне не ответила ни разу. Ни одного звонка, ни одной эсэмэски, вообще ничего. Словно она просто испарилась. — Подожди... Анна? — нахмурилась Елена, и её брови сошлись на переносице в той удивлённой складке, которая говорила о том, что она явно пропустила какую-то важную главу в жизни своего брата. — Я не знала, что вы, ребята, всё ещё общаетесь, не говоря уже о том, что вы друзья. — Мы больше, чем друзья, Елена, гораздо больше, — поправил Джереми, и его голос был твёрдым, не оставляющим места для недопонимания, и в нём была та особая, защитная интонация, которая появляется у людей, когда они говорят о ком-то, кого они действительно любят. — Класс, братец, уважаю, — усмехнулась Энола, и её усмешка была полна той особой, сестринской гордости, которая была её способом показывать поддержку, не впадая в излишнюю сентиментальность, и она дала брату кулачок — тот самый жест, который они использовали с детства, чтобы отметить что-то крутое. — Слушайте, это серьёзно, — прочистил горло Джереми, и его голос стал напряжённее, тревожнее. — Могло случиться что-то действительно плохое, что-то опасное, и если вы что-то знаете об этом, если вы хоть что-то слышали, вы обязаны мне сказать. Я имею право знать. — Я с ней не разговаривала, Джер, честное слово, я бы тебе сказала, если бы знала, — покачала головой Энола, и её голос был полон искренности. — Я тоже ничего не знаю, клянусь, — нахмурилась Елена, и её лицо выражало ту особую смесь беспокойства и растерянности, которая возникала у неё, когда она понимала, что упустила что-то важное. — Вы мне лжёте? — обвинил Джереми, и его голос внезапно стал жёстким, холодным, обвиняющим, и он посмотрел на них с тем выражением, которое ясно давало понять: он больше не тот наивный мальчик, которого можно обмануть. — Прости? — моргнула Энола, и в её голосе было столько искреннего, неподдельного изумления, словно он только что ударил её по лицу. — Почему ты так спрашиваешь, Джереми? — задумалась Елена, и её голос дрогнул, потому что она узнала этот взгляд — взгляд человека, который только что узнал правду, которую от него скрывали. — Потому что это то, что ты делаешь, Елена, это твоя суперспособность, — фыркнул Джереми, наклоняясь ближе и понижая голос до опасного, обвиняющего шёпота. — Ты лжёшь. Ты лжёшь постоянно, ты лжёшь обо всём, ты лжёшь даже тогда, когда правда была бы проще. Я знаю, кто такая Анна. Я знаю, что она вампир. И я знаю, что вы обе это знаете, и знали с самого начала, и ничего мне не сказали. Так скажите мне прямо сейчас: вы имеете хоть какое-то представление, где она? Или вы просто продолжите притворяться, что всё в порядке? — Погоди, погоди, погоди, притормози на секунду, — перебила Энола, и её голос был полон того самого резкого, требовательного тона, который появлялся у неё, когда она пыталась взять ситуацию под контроль. — Откуда ты знаешь про Анну? Откуда ты вообще знаешь про вампиров? Кто тебе рассказал? — Елена даже не пытается прятать свой дневник, он лежит у неё под подушкой, — фыркнул Джереми, и его голос был полон той горькой, саркастичной интонации, которая была его способом скрывать боль. — Я прочитал его от корки до корки. Я прочитал всё — о вампирах, о Стефане, о Деймоне, о том, как она заставила Деймона стереть мне память, словно я был какой-то сломанной игрушкой, которую нужно починить. В этот момент Энола медленно, очень медленно, словно в трансе, повернулась к Елене всем корпусом, и её лицо было лицом человека, который только что осознал весь масштаб катастрофы, и в её глазах загорелся тот самый опасный, испепеляющий огонь, который предвещал бурю. — Ты написала об этом в своём дневнике? — вытаращилась Энола, и её глаза расширились до такой степени, что, казалось, они сейчас выпадут из орбит, и она резко шагнула к сестре, и её голос был полон такого искреннего, неподдельного возмущения, словно Елена только что призналась в том, что она поджигает детские дома в свободное время. — Что с тобой, чёрт возьми, не так? Ты серьёзно? Ты записала все наши самые опасные секреты — про вампиров, про стирание памяти, про всё, от чего зависят наши жизни, — в зелёный блокнотик с замочком, который лежит у тебя под подушкой?! — Мне что, нельзя выражать свои чувства, Энола? — возразила Елена, и её голос был полон той защитной, обиженной интонации, которая всегда появлялась у неё, когда она чувствовала, что её атакуют несправедливо. — Я имею право на личное пространство, на способ справляться со всем этим безумием, которое происходит в нашей жизни! — Ты можешь хоть раз в жизни включить голову и подумать своими мозгами — если они у тебя, конечно, вообще имеются, в чём я начинаю серьёзно сомневаться?! — взорвалась Энола, и её голос зазвенел на такой высокой ноте, что несколько находившихся поблизости людей испуганно обернулись, а её лицо покраснело от ярости, и она сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя там красные полумесяцы. — Ты записала все наши секреты — секреты, от которых зависят наши жизни, жизни Джереми, жизни всех, кого мы любим, — в дневник, который кто угодно мог найти! Джон мог найти! Изобель могла найти! Любой вампир, который хочет нас убить, мог просто залезть в нашу комнату и прочитать всё, что ему нужно! Ты хоть на секунду задумалась о последствиях, прежде чем изливать свои чувства на бумагу?! — В дневнике, который кто угодно может прочитать?! — недоверчиво фыркнула Энола, продолжая свою тираду, и её голос стал ещё громче, ещё резче, в нём зазвенели те самые истерические нотки, которые появлялись у неё, когда она была на грани нервного срыва. — Ты хоть понимаешь, что если бы этот дневник нашёл не Джереми, а кто-то другой — Джон, или Изобель, или какой-нибудь случайный вампир, который хочет нас убить, — мы бы все уже были мертвы? Джереми был бы мёртв, я была бы мертва, Дженна была бы мертва, и всё из-за твоей чёртовой потребности «выражать свои чувства»! Это не «выражение чувств», Елена, это халатность, граничащая с идиотизмом! Если хочешь выразить свои чувства — найми терапевта, как нормальные люди! Или кричи в подушку! Или рисуй мрачные картины, как я! Но не записывай секреты, от которых зависят наши жизни, в блокнотик с замочком, который можно открыть скрепкой! — Ага, просто найми терапевта, вывали ему всё про вампиров, про убийства, про всё это, а потом просто заставь Деймона стереть ему память, когда сеанс закончится, — с горькой усмешкой согласился Джереми, и в его голосе была та особая, едкая ирония, которая была его способом показывать, что он больше не позволит собой манипулировать. — Это же ваш фирменный метод решения проблем, да? Просто сотрите память тому, кто узнал слишком много, и притворитесь, что ничего не было. — Я пыталась тебя защитить, Джереми, это всё, что я делала, — попыталась урезонить Елена, и её голос был полон той отчаянной, умоляющей интонации, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что теряет брата. — Всё, что я делала, я делала для тебя. — Ты знаешь, где Анна, или нет? — надавил Джереми, и его голос был холодным, как лёд, и он уже не спрашивал — он требовал. — Нет, я не знаю, но… — попыталась защититься Елена, но Джереми уже развернулся и исчез в толпе, растворился среди людей, которые продолжали готовиться к параду, словно ничего не случилось, и она обернулась, встречая самодовольный, многозначительный взгляд, принадлежавший её близняшке. — Не говори этого… — Я же тебе говорила, Елена, — промурлыкала Энола, и её голос был полон той особой, горькой удовлетворённости, которая возникает, когда ты оказываешься прав в самой неприятной из всех возможных ситуаций. — Я же тебе говорила, что этот дневник до добра не доведёт. Я предупреждала тебя, сколько раз я тебя предупреждала. Но нет, ты же у нас «я просто выражаю свои чувства, Энола, не будь такой чёрствой, не будь такой параноиком». Ну и как, помогло тебе выражение чувств? Стало легче? — Давай просто уйдём отсюда, пожалуйста, я больше не могу, — вздохнула Елена, и её вздох был полон той измученной, вымотанной усталости, которая возникает, когда ты прошёл через слишком много эмоциональных битв за один день, и она повернулась, чтобы уйти, но замерла на месте, словно громом поражённая, оказавшись лицом к лицу с тем единственным человеком, которого она боялась увидеть больше всего на свете в этот конкретный момент. — Изобель. — Что ты чёрт возьми здесь делаешь? — прищурилась Энола, и её голос мгновенно изменился, стал холодным, острым, как лезвие бритвы, и она инстинктивно шагнула вперёд, слегка заслоняя сестру своим плечом, и её глаза превратились в две узкие щёлочки, полные подозрения и враждебности. Она смотрела на Изобель тем самым испепеляющим, убийственным взглядом, который говорил без слов: «Ты не имеешь права здесь находиться, ты не имеешь права дышать тем же воздухом, что и мы». — Я слышала, ты выиграла «Мисс Мистик Фоллс», какая прелесть, — просияла Изобель, и её улыбка была настолько фальшивой, что, казалось, она могла треснуть в любую секунду и осыпаться осколками на землю. — И как ваша мать, я чувствую, что должна быть более вовлечённой в вашу жизнь, быть в курсе ваших достижений, ваших успехов. Я хотела бы больше участвовать в вашей жизни, быть той матерью, которой я никогда для вас не была. — Мы не хотим, чтобы вы участвовали в нашей жизни, ни капли, ни на йоту, — скривилась Елена, и её голос был полон того отвращения, которое она больше не пыталась скрывать, и её лицо исказилось в гримасе, которая ясно давала понять, что само присутствие этой женщины вызывает у неё физическую тошноту. — Я это понимаю, правда понимаю, — прочистила горло Изобель, и её голос был полон той наигранной, приторной заботы, которая была ещё более омерзительной, чем открытая враждебность. — У вас двоих и так много людей, которые вам дороги, много друзей, много связей. Но я, знаете ли, тоже изучала вашу жизнь, наблюдала со стороны, собирала информацию. Давайте посмотрим, права ли я в своих наблюдениях. — Она выдержала театральную паузу, оглядываясь вокруг с видом профессора, который собирается прочитать лекцию. — Бонни Беннет — лучшая подруга Елены, потомственная ведьма, очень сильная, очень преданная. Буду держаться от неё подальше, ведьмы — это всегда хлопотно. Затем Джереми — грустный младший брат, который пытается найти своё место в этом безумном мире. Очень трогательно. А ещё Кэролайн Форбс — несносная, болтливая, совершенно не умеющая держать язык за зубами Кэролайн. При упоминании имени Кэролайн Энола мгновенно напряглась — это было почти незаметное, микроскопическое движение, но Изобель, с её вампирским зрением и многолетним опытом чтения людей, разумеется, его заметила. Энола смотрела на свою биологическую мать взглядом, который был острее любого кинжала, и её глаза — были холодными, как арктический лёд, и полными той особой, концентрированной ненависти, которую она приберегала для самых страшных врагов. Она ничего не сказала, но её взгляд говорил громче любых слов: «Только тронь Кэролайн — и я заставлю тебя пожалеть о том, что ты вообще родилась на свет». — О, — пропела Изобель, и её губы изогнулись в той самой мерзкой, понимающей усмешке, которая говорила о том, что она только что нашла ещё одно слабое место, ещё один рычаг давления. — Я заметила, ты только что напряглась, когда я упомянула Кэролайн. Как интересно. Значит, она для тебя больше, чем просто подруга? Она для тебя особенная, не так ли? — Она склонила голову набок, изучая реакцию Энолы с тем холодным, аналитическим интересом, который был её отличительной чертой. — Знаешь, я могла бы использовать это. Я могла бы причинить ей боль — не смертельную, конечно, только чтобы ты поняла, насколько я серьёзна. — Только попробуйте тронуть её, — голос Энолы был тихим, но в этой тишине было столько ярости, что он звучал громче любого крика, и она сделала шаг вперёд, оказываясь практически вплотную к Изобель, её глаза метали молнии. — Только посмей хотя бы пальцем её тронуть, и я клянусь тебе — ты узнаешь, что такое настоящая боль. Я заставлю тебя молить о смерти, и я буду наслаждаться каждой секундой этого. Твоя так называемая «родная дочь» окажется взаимно худшим кошмаром, если ты тронешь Кэролайн. Поняла меня? — О, милая, не волнуйся, — промурлыкала Изобель, и её голос был полон притворного успокоения. — Всю информацию о вашем ближнем круге я получила от Кэролайн, кстати, даже не пришлось применять принуждение. Она просто понятия не имела, кто я такая, и не переставала трещать без остановки, выдавая все ваши секреты один за другим. Такая милая, доверчивая девочка. — Она продолжила свой список, словно ничего не случилось, но её взгляд то и дело возвращался к Эноле, оценивая эффект от её слов. — Затем у нас Мэтт Донован — друг, бывший парень Елены, будущий бывший парень вышеупомянутой трещотки. Так много людей, которых можно использовать. Так много рычагов давления. Так много способов сделать вам больно. — Мэтт не имеет к этому никакого отношения, он вообще не в курсе всего этого, — сказала Елена, и её голос был полон той защитной, отчаянной интонации, которая появлялась у неё, когда она пыталась оградить невинных людей от опасности. — Он связан с тобой, разве нет? — пропела Изобель, и её голос был полон той особой, издевательской невинности, которая была гораздо более пугающей, чем открытая угроза. — Он часть твоей жизни, часть твоего мира, и этого достаточно, чтобы сделать его мишенью. — Слушайте, вам не следует здесь находиться, это мероприятие для нормальных людей, а не для вампиров-вымогателей, — потребовала Елена, и её голос стал твёрже, требовательнее, и она сделала шаг вперёд, пытаясь выглядеть более уверенной, чем она себя чувствовала. — Вам нужно уйти, сейчас же, немедленно, или я позову Стефана. — Нет, я не уйду, пока не закончу, — решила Изобель, и её голос был стальным, не терпящим возражений. — У меня здесь тоже есть друзья, знаете ли. Смотрите внимательно, это будет поучительно. Видите того мужчину, что стоит рядом с Мэттом у платформы, того, который выглядит так, словно он работает здесь? Его зовут Фрэнк. Он очень симпатичный, не правда ли? И он также довольно рукастый — в смысле, он умеет работать руками. И, что самое интересное, он заметил недавно, что ось этой платформы была слегка ржавой — совсем чуть-чуть, едва заметно, — что, конечно же, очень опасно для всех, кто находится рядом с этой конструкцией. Энола смутно, где-то на краю своего сознания, припомнила, как она говорила какому-то идиоту-рабочему починить эту чёртову ось, пока не случилось чего-то подобного, и её желудок сжался в тугой, ледяной комок, потому что она поняла, что сейчас произойдёт, и она ничего не может с этим поделать. — Так что всё, что нужно сделать, — это приложить немного давления, совсем чуть-чуть, буквально навалиться на неё всем весом, и… И с этими словами Фрэнк — тот самый «симпатичный и рукастый» мужчина, который, судя по всему, был вампиром или, по крайней мере, работал на них, — навалился всем своим весом на прицеп, используя ту самую сверхъестественную силу, которая была недоступна обычным людям, и платформа с тошнотворным, душераздирающим скрежетом рухнула, обрушилась прямо на руку Мэтта, который стоял слишком близко, не подозревая об опасности. Елена ахнула — громко, пронзительно, — а Энола вытаращилась в немом ужасе, когда люди бросились к Мэтту, окружили его в панике, закричали, и Тайлер и Стефан — который, как оказалось, всё-таки появился, просто был занят где-то в другом месте — изо всех сил, напрягая все свои вампирские мышцы, пытались поднять прицеп с него. Однако всё это — их усилия, их скорость, их сила — не спасло его от сломанной руки, от боли, которая исказила его лицо, от крови, которая начала пропитывать его рубашку. — Почему ты это делаешь?! — в недоумении спросила Энола, и её голос был полон той особой, вибрирующей смеси ярости и ужаса, которая возникает, когда ты видишь, как кто-то причиняет боль невинному человеку только для того, чтобы донести до тебя свою точку зрения. — Зачем тебе понадобилось калечить Мэтта? Он ничего тебе не сделал! Он даже не знает о существовании вампиров! — Я показываю вам, девочки, наглядно и предельно ясно, как легко — как невероятно, пугающе легко — ранить людей, которые вам дороги, — просто пожала плечами Изобель, и её голос был таким же спокойным и безразличным, как если бы она обсуждала погоду, а не только что сломала руку невинному человеку. — Вы делаете это из-за изобретения Джонатана Гилберта? — нахмурилась Елена, и её голос был полон той мрачной, горькой догадки, которая возникает, когда последний кусочек мозаики встаёт на место, и вся картина становится ужасающе ясной. — Отдайте его, просто отдайте мне это устройство, и всё это веселье немедленно прекратится, — пообещала Изобель, и её голос был сладким, как патока, и таким же вязким. — Я же сказала тебе — сколько раз мне нужно повторить, чтобы до тебя наконец дошло? — Деймон нам его не отдаст, — в расстройстве выдохнула Энола, и её голос был полон той особой, измученной интонации, которая возникает, когда ты повторяешь одно и то же снова и снова, а тебя всё равно не слушают. — А я думаю, — медленно, растягивая слова, парировала Изобель, и её взгляд стал острым, пронзительным, словно она видела Энолу насквозь, и её губы изогнулись в той самой мерзкой, понимающей усмешке, которая заставляла Энолу чувствовать себя голой и беззащитной, — что ты сильно, катастрофически недооцениваешь, насколько ты дорога Деймону, моя дорогая. Ты думаешь, что ты для него просто очередная девушка с лицом Кэтрин, просто способ скоротать время, просто замена той, которую он действительно любил. Но это не так. Ты — причина, по которой он всё ещё здесь, в этом городе, а не уехал куда-нибудь, где нет всех этих проблем. И он отдаст тебе изобретение — отдаст без колебаний, не раздумывая ни секунды, — если ты попросишь его об этом. — Мы переспали один раз, один-единственный раз, и это было только потому, что у меня то же самое лицо, что и у его бывшей, — фыркнула Энола, и её фырканье было полным той горькой, самоуничижительной иронии, которая была её защитным механизмом, но её голос дрогнул, выдавая её с головой, и она отвела взгляд, потому что слова Изобель попали в какую-то очень болезненную, очень уязвимую точку. — Он убьёт вас, Изобель, он разорвёт вас на куски, прежде чем отдаст вам что-то, что принадлежит ему. Ты для него никто, просто очередной вампир, которого нужно устранить, и он сделает это с удовольствием. — Это «до» или «после» того, как я убью твоего брата, Джереми? — насмехалась Изобель, и её голос был полон той холодной, расчётливой жестокости, которая была её истинной сущностью, скрывавшейся за маской светской вежливости, и она смотрела на Энолу с тем триумфальным блеском в глазах, который появляется у шахматиста, объявляющего мат. — Как я уже сказала, я наблюдала за вами, я изучала вас, я знаю все ваши слабые места, все ваши болевые точки, всех, кого вы любите. Так что я взяла того единственного человека, ради которого ты, Энола, пошла бы в ад и обратно, не раздумывая ни секунды, — Джереми. И я также знаю, что ты никогда не простишь себе, если с ним что-то случится. И с Кэролайн. И с Еленой. Со всеми ними. Так что не испытывай моё терпение, доченька. Просто принеси мне изобретение.

***

— Абсолютно нет, ни за что, даже не просите. Энола и Елена вместе со Стефаном и Бонни — собравшиеся в гостиной пансиона Сальваторе, словно военный совет перед решающей битвой, — решили конфронтнуть Деймона, встать перед ним единым фронтом и потребовать то, что им было нужно. Им нужно было изобретение — эта чёртова часть устройства, которую Деймон хранил как зеницу ока, как последнюю ниточку, связывающую его с прошлым, как единственный козырь в игре, ставки в которой становились всё выше с каждым днём. Джереми не будет страдать за их поступки, за их ошибки, за их неспособность справиться с Изобель — Энола поклялась себе в этом, и она собиралась сдержать эту клятву любой ценой. Но у Деймона могло не быть выбора — он мог думать, что он контролирует ситуацию, что он держит все нити в своих руках, но он не понимал, с кем имеет дело. Видите ли, Деймон был очень упрямым человеком — возможно, самым упрямым из всех, кого Энола имела несчастье знать за свою недолгую, но насыщенную жизнь, — и его упрямство было легендарным, монументальным, достойным занесения в учебники истории как пример того, как не надо себя вести. Они не собирались получать изобретение без боя — это было ясно с того самого момента, как они переступили порог пансиона и увидели выражение лица Деймона, которое говорило: «Я скорее сожгу это устройство, чем отдам его вам». — Просто выслушай нас, Деймон, пожалуйста, дай нам хотя бы шанс объяснить, — взмолилась Елена, и её голос был полон той особой, умоляющей интонации, которая появлялась у неё, когда она пыталась достучаться до кого-то, кто принципиально не хотел, чтобы до него достучались. — Я не собираюсь отдавать устройство Изобель, чтобы она могла передать его Джону, который развернётся и использует его, чтобы убить меня, желательно медленно и мучительно, — возразил Деймон, и его голос был полон той особой, саркастичной интонации, которая была его способом говорить «нет» так, чтобы это звучало как оскорбление интеллекта собеседника. — Мне, знаете ли, нравится быть живым мёртвым человеком, это довольно весело, и я не хочу, чтобы это прекращалось из-за какой-то древней штуковины, которую создала ведьма, обиженная на весь мир. — Но оно станет бесполезным, ты что, не слушаешь? — настаивала Елена, и в её голосе зазвенели нотки отчаяния. — Бонни может лишить его силы, которое делает его опасным. Мы отдадим Изобель бесполезный кусок металла, и она ничего не сможет с ним сделать! — Я ей не доверяю, твоей ведьме, — фыркнул Деймон, и его взгляд переместился на Бонни с тем особым, оценивающим выражением, которое он приберегал для людей, которых считал потенциальной угрозой. — У нас с ней, знаешь ли, не самая тёплая история отношений. Я пытался её убить, она пыталась убить меня — это, конечно, сближает, но не настолько, чтобы я доверил ей единственную вещь, которая может меня уничтожить. — Я могу снять оригинальное заклинание, Деймон, — уверенно произнесла Бонни, и её голос был твёрдым, несмотря на то, что она стояла перед вампиром, который когда-то пытался её убить. — Я практиковалась, я готовилась, я знаю, что делаю. Эмили оставила подробные инструкции, и я следовала им шаг за шагом. — Джон и Изобель никогда не узнают, что устройство обезврежено, — пообещала Елена, и её голос был полон той отчаянной убеждённости, которая возникает, когда ты пытаешься продать идею, в которую сам не до конца веришь. — Они получат то, что хотят, и оставят нас в покое. Все будут в безопасности — ты, Джереми, все. — Нет, — покачал головой Деймон, и его голос был твёрдым, как скала. — Нет, я не собираюсь доверять безопасность моего брата и мою собственную безопасность ведьме, которая меня ненавидит. Я доберусь до Джереми своим способом — быстро, эффективно и без всей этой магической ерунды. — Твой способ его убьёт, Деймон, — заметила Энола, и её голос был тихим, но в нём была та особая, непререкаемая уверенность, которая заставляла даже Деймона замолчать и прислушаться. Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдала за этой перепалкой с тем спокойным, изучающим выражением лица, которое было её способом анализировать ситуацию, не вмешиваясь в неё напрямую. Она понимала Деймона — понимала на каком-то глубинном, почти интуитивном уровне, который не требовал слов. Она понимала, почему он не хочет отдавать устройство — это была не просто вещь, не просто древний артефакт, это была его защита, его страховка, его единственный козырь в мире, где все хотели его убить. И она понимала, что он боится — не за себя, нет, Деймон Сальваторе не боялся смерти, он встречал её слишком много раз, чтобы бояться, — но он боялся потерять контроль, боялся довериться не тем людям, боялся совершить ошибку, которая будет стоить жизни тем, кто ему дорог. — Ага, — согласился Стефан, и его голос был голосом разума, который пытается достучаться до брата, несмотря на столетия вражды и непонимания. — Изобель — вампир, Деймон, и она быстрее, чем ты думаешь. Джереми может быть мёртв в ту же секунду, как ты войдёшь в дверь, даже если ты будешь двигаться со своей максимальной скоростью. Ты не сможешь защитить его в одиночку, как бы сильно ты ни старался. — Ты вообще готова к этому? — задумался Деймон, оборачиваясь к ведьме со скептическим взглядом, который ясно давал понять, что он не верит ни единому её слову. — В смысле, без обид, Бонни, но ты не Эмили Беннет. Эмили знала, что делала, она была одной из самых могущественных ведьм своего времени. А ты… ты только начинаешь. — Я практиковалась, Деймон, каждый день, часами напролёт, — сообщила Бонни, и её голос был полон той сдержанной гордости, которая возникает, когда ты знаешь, что проделал огромную работу и готов показать её результат. — Я не та ведьма, которой была месяц назад. Я стала сильнее. — Это тебе не уроки фортепиано, милая, где можно просто выучить гаммы и сыграть простенькую мелодию, — фыркнул Деймон, и его голос был полон того самого снисходительного сарказма, который был его способом защищаться. — Это магия, древняя и опасная, и одна ошибка — одна крошечная, незначительная ошибочка — может стоить мне жизни. Так что прости, если я не горю желанием становиться подопытным кроликом для твоих экспериментов. — Какая твоя любимая книга, Деймон? — промурлыкала Бонни, и её голос был полон той особой, загадочной интонации, которая заставила всех присутствующих замолчать и уставиться на неё в недоумении. — Что? — в замешательстве моргнул Деймон, и его брови поползли вверх, потому что этот вопрос застал его врасплох — а Деймона Сальваторе редко что-то заставало врасплох. — Какое отношение моя любимая книга имеет к тому, сможешь ли ты снять заклинание? — Назови книгу, любую книгу, которая тебе нравится, — продолжала Бонни, и её глаза сверкнули тем особым, магическим огоньком, который появлялся у неё, когда она собиралась продемонстрировать свою силу. — Как насчёт «Зова предков» Джека Лондона? — усмехнулся Деймон, и его усмешка была полна того самого скептицизма, который был его защитным механизмом. — Хорошая книга, кстати, тебе бы понравилась — там про собак, которые тащат сани по заснеженной пустыне и учатся выживать в дикой природе. Без единого слова, без видимого усилия Бонни повернулась к книжной полке, которая стояла в дальнем углу гостиной, уставленная старыми, потрёпанными томами, которые, вероятно, принадлежали ещё предыдущим владельцам пансиона. Мгновение спустя — одно короткое, почти неуловимое мгновение, — книга волшебным образом, словно подчиняясь невидимой силе, слетела с полки, пронеслась через всю комнату и влетела прямо в ожидающую, слегка ошарашенную руку Деймона Сальваторе, который поймал её чисто рефлекторно. — Джек Лондон, — прокомментировала Бонни, и её голос был полон того спокойного, сдержанного торжества, которое возникает, когда ты только что доказал свою точку зрения самым эффектным из возможных способов. — Отличный салонный трюк, не правда ли? А теперь представь, что я могу сделать с заклинанием, если я способна на такое, даже не напрягаясь. — Мы сделаем это, Деймон, — объявила Елена, и её голос был твёрдым, как скала, не оставляющим места для дальнейших возражений. — И мы сделаем это по-моему, с Бонни и её магией, без твоих рискованных планов спасения в одиночку. Мы теряем время, и с каждой минутой Джереми становится всё ближе к опасности. — Я тебе не доверяю, Бонни, и у меня есть на это причины, — напомнил Деймон ведьме, и его голос был серьёзным, лишённым обычного сарказма. — Я пытался тебя убить, помнишь? Я стоял над тобой и готов был разорвать тебе горло, просто потому что ты стояла у меня на пути. С чего бы тебе помогать мне после этого? — Ты прав, Деймон, — сказала Бонни, и её голос был спокойным, ровным, полным того особого достоинства, которое было ей свойственно. — Ты не можешь мне доверять, и я не могу винить тебя за это. Я бы сама себе не доверяла на твоём месте. Между нами слишком много плохой крови, слишком много обид и слишком много смертей. — Но ты можешь доверять мне, — пообещала Энола, и её голос прозвучал в наступившей тишине, как колокол, и она сделала шаг вперёд, выходя из тени дверного косяка и оказываясь в центре комнаты, прямо перед Деймоном. Она протянула руку за устройством — просто, без требований, без всего того, что Деймон привык ожидать от людей, которые чего-то от него хотели. Просто раскрытая ладонь, протянутая в доверии. И всё, что нужно было сделать Деймону — всё, что он мог сделать, всё, что он хотел сделать в этот момент, когда она смотрела на него своими карими глазами, полными той особой, непоколебимой уверенности, которая была её суперсилой, — это посмотреть ей в глаза и увидеть там правду. Она не лгала ему. Она никогда ему не лгала. И он знал это. Он знал это с той абсолютной, неоспоримой уверенностью, которая была ему несвойственна, но которая появлялась всякий раз, когда дело касалось её. Он посмотрел на неё — и мир вокруг словно замер. Этот взгляд длился всего несколько секунд, но в этих секундах было столько всего: доверие, которое он не привык испытывать ни к кому; нежность, которую он не привык показывать; страх, который он не привык признавать; и что-то ещё, чему ни он, ни она не могли подобрать название, но что ощущалось как якорь, удерживающий их обоих в этом безумном, хаотичном мире. Пронзительный, глубокий, обнажённый взгляд — взгляд, который говорил: «Я отдаю тебе не просто устройство, я отдаю тебе свою жизнь, и я делаю это, потому что доверяю тебе больше, чем кому-либо». И он отдал его. Он просто вложил устройство в её раскрытую ладонь, и его пальцы задержались на её руке на секунду дольше, чем следовало — на одну короткую, но бесконечно красноречивую секунду, — и его большой палец мягко, почти невесомо погладил тыльную сторону её ладони с той нежностью. Это прикосновение было мимолётным, как дуновение ветра, но в нём было столько всего невысказанного, столько всего, что они никогда не обсуждали вслух, что у Энолы на мгновение перехватило дыхание. Она проигнорировала это — или, по крайней мере, сделала вид, что проигнорировала, — и одарила его благодарной улыбкой, той самой редкой, искренней улыбкой, которую она приберегала только для самых особенных моментов и для самых особенных людей. — Спасибо, Деймон, — тихо сказала она, и её голос был полон той теплоты, которая была её способом говорить «я ценю это больше, чем ты можешь себе представить», не произнося этих слов вслух. Она сжала устройство в своей ладони, всё ещё чувствуя тепло его пальцев на своей коже, и повернулась к остальным, готовая завершить то, ради чего они сюда пришли. А Деймон остался стоять на месте, глядя ей вслед с тем самым выражением лица, которое он ни за что не признал бы, даже под пытками, — выражением, которое говорило о том, что он только что принял, возможно, самое иррациональное и самое правильное решение в своей жизни.

***

Энола и Елена нетерпеливо стояли на Городской площади — той самой площади, которая ещё несколько часов назад была заполнена смехом, музыкой и праздничной суетой подготовки к параду, а теперь, в этот странный, застывший час, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в нежно-розовые и золотисто-оранжевые тона, стала пустой и пугающе безлюдной, словно весь город внезапно вымер, оставив после себя лишь призраки недавнего веселья. Солнечный день, который близился к вечеру, всё ещё был тёплым и ярким — последние лучи заходящего солнца отражались в окнах старых кирпичных зданий, окружавших площадь, и отбрасывали длинные, причудливые тени на потрескавшуюся брусчатку, — и от этого отсутствие людей казалось ещё более странным, ещё более неестественным, словно кто-то намеренно очистил это место от случайных свидетелей, чтобы освободить сцену для того, что должно было здесь произойти. Ни единой живой души в поле зрения — ни случайного прохожего, который решил бы прогуляться перед ужином, ни запоздалого туриста с фотоаппаратом, ни даже бродячей собаки, которая обычно рылась в мусорных баках у кафе, — когда Изобель приблизилась к ним, появившись из-за угла старого здания почты и двигаясь сквозь золотистый предзакатный свет с той особой, сверхъестественной грацией, которая была свойственна только вампирам и которая делала каждое её движение похожим на танец. На ней был чёрный тренчкот — длинный, элегантный, ниспадающий до колен и слегка развевающийся за её спиной от лёгкого вечернего бриза, словно крылья какого-то хищного создания, — и высокие каблуки, которые цокали по брусчатке с тем размеренным, уверенным ритмом, который делал её ещё более высокой, ещё более угрожающей, ещё более похожей на ту роковую женщину из фильмов-нуар, которой она, по сути, и являлась. И было видно, что она сама это чувствовала — чувствовала себя в своей стихии, в этой игре в кошки-мышки, где ставки были высоки как никогда: её глаза были насторожены, подозрительны, они сканировали пространство вокруг близняшек в поисках скрытой угрозы, а её губы были изогнуты в той самой опасной, тонкой усмешке, которая говорила: «Я контролирую эту ситуацию, и не пытайтесь убедить меня в обратном». — Где устройство? — потребовала Изобель, и её голос был резким, как удар хлыста, не оставляющим места для увиливаний или торга, и он эхом разнёсся по пустой площади, отражаясь от стен старых зданий и возвращаясь обратно, словно сама история этого города хотела запомнить каждое слово, произнесённое здесь. — Где наш брат? — спросила Елена в ответ, и её голос был таким же твёрдым, как и у Изобель, и она стояла, расправив плечи и глядя прямо в глаза своей биологической матери, не отводя взгляда ни на секунду, и в этом взгляде было столько вызова, что его хватило бы на десятерых. — Это не переговоры, девочки, вы не в том положении, чтобы торговаться со мной, — фыркнула Изобель, и её фырканье было полным презрения, словно сама идея того, что они могут ставить ей условия, была смехотворной и даже оскорбительной. — Именно что переговоры, — промурлыкала Энола, и её голос был полон той самой ледяной, уверенной интонации, которая появлялась у неё, когда она знала, что у неё есть козырь в рукаве, даже если сама она ещё не до конца понимала, что это за козырь. — Ты хочешь устройство, мы хотим гарантий безопасности для нашего брата. Это классический обмен, базовые основы экономики, и не пытайся убедить нас в обратном. Ты даёшь нам Джереми, мы даём тебе то, что ты хочешь. Всё просто. — Где изобретение? — попробовала снова Изобель, и на этот раз в её голосе зазвучали нетерпеливые, почти рычащие нотки, которые говорили о том, что её терпение на исходе. — Где наш брат? — надавила в ответ Елена. — Вы правда думаете, что я пришла одна, что я настолько глупа, чтобы встретиться с вами без подстраховки? — поинтересовалась Изобель, и её губы изогнулись в той самой опасной усмешке, которая предвещала неприятности, и словно по сигналу, двое её приспешников — вампиров, которых Энола никогда раньше не видела, но которые выглядели так, словно они только что вышли из тюремной камеры и были готовы на всё, — вышли на открытое пространство прямо позади чудо-близняшек с угрожающими, недвусмысленными намерениями, написанными на их грубых, жестоких лицах, и их шаги были такими же бесшумными, как и у всех вампиров. — А ты правда думаешь, что мы пришли одни, что мы настолько наивны? — парировала Елена, и в её голосе прозвучала та особая, удовлетворённая интонация, которая возникает, когда ты только что перевернул игру с ног на голову, и в тот же момент Стефан и Деймон вышли на открытое пространство прямо позади Изобель — два вампира, двигающиеся синхронностью, которая была результатом полутора столетий совместной жизни, несмотря на всю их вражду, один с каменным, решительным лицом, другой с ленивой, предвкушающей усмешкой, которая говорила: «Ну наконец-то, хоть какое-то веселье», — готовые вмешаться, если потребуется, и их позы ясно давали понять, что они не колеблясь применят силу, и применят её с удовольствием. — Ради бога, этот фарс затянулся, и у меня нет на него времени, — закатила глаза Изобель, и её закатывание глаз было полным той особой, усталой досады, которая возникает, когда твой тщательно продуманный план наталкивается на неожиданное, но, в сущности, незначительное сопротивление. — Позвоните домой, просто позвоните. — Что? — моргнула Елена, и её лицо выражало искреннее, неподдельное замешательство, потому что этот поворот событий был совершенно неожиданным. — Позвоните домой, наберите номер вашего домашнего телефона, попросите поговорить с вашим братом, Джереми, — промурлыкала Изобель, и её голос был полон той особой, многозначительной интонации, которая говорила о том, что она знает что-то, чего не знают они, и это знание доставляет ей удовольствие. Энола обменялась коротким, тревожным взглядом с Еленой — взглядом, который говорил без слов: «Что она задумала на этот раз? Что за игру она ведёт?» — и вытащила телефон из заднего кармана джинсов с той скоростью, которая граничила с паникой. Её пальцы, которые до этого момента были на удивление твёрдыми, теперь слегка дрожали, когда она набирала номер брата, и она прижала телефон к уху, слушая гудки с тем напряжённым вниманием, с каким слушают приговор, который вот-вот будет зачитан. Но после трёх долгих, мучительно долгих гудков — каждый из которых длился, казалось, целую вечность и отдавался эхом где-то в глубине её груди, словно удары похоронного колокола, — она начала терять надежду, и её сердце сжалось в тугой, ледяной комок страха, который поднимался к горлу, грозя задушить её. А потом… — Алло? — промурлыкал Джереми с другой стороны телефона, и его голос — этот обычный, повседневный, слегка уставший, но совершенно живой голос — был самым прекрасным звуком, который Энола когда-либо слышала в своей жизни, и она почувствовала, как её колени едва не подогнулись от облегчения. — Джереми, ты в порядке? — немедленно спросила Энола, и её голос был полон того особого, дрожащего облегчения, которое возникает, когда ты слышишь голос любимого человека и понимаешь, что он жив, что он в безопасности, что всё самое страшное уже позади. — Кроме того факта, что меня только что похитили вампиры и держали в заложниках большую часть дня в каком-то заброшенном доме на окраине, я в полном порядке, не считая лёгкого ушиба и слегка уязвлённого самолюбия, — пообещал Джереми, и его голос был на удивление бодрым для человека, которого только что держали в плену сверхъестественные существа, словно он рассказывал о незначительном приключении, а не о потенциально смертельной ситуации. — Дяде Джону, правда, изрядно надрали задницу, когда он попытался меня спасти, но, честно говоря, он сам напросился, я его не просил вмешиваться. — Может, это наконец-то научит его не совать нос куда не следует, хотя я сильно в этом сомневаюсь, зная нашего дядюшку, — съязвила Энола, и её голос был полон той особой, горькой иронии, которая всегда появлялась у неё, когда речь заходила об их дяде, и она позволила себе крошечную, едва заметную улыбку облегчения. — Сомневаюсь, что его вообще что-то может научить, он безнадёжен в этом смысле, — рассмеялся Джереми, и его смех был полон того особого, облегчённого веселья, которое возникает, когда ты пережил что-то страшное и теперь можешь над этим смеяться, потому что смех — это единственное, что остаётся, когда все остальные эмоции уже исчерпаны. — Ты знаешь, какой дядя Джон, он упрямее осла и вдвое глупее, и никакие побои не могут выбить из него эту дурацкую самоуверенность. — К несчастью, знаю, слишком хорошо знаю, — выдохнула Энола, и её выдох был полон той усталой, многолетней обречённости, которая возникала у неё каждый раз, когда она думала о своём дяде и о том, сколько проблем он создал. — Мы с Еленой скоро будем дома, никуда не уходи, запри все двери и не впускай никого, даже если это будет сама королева Англии с официальным визитом. Я тебя люблю, Джер, ты даже не представляешь, как сильно. — До луны и обратно, Нола, — закончил Джереми, и его голос был полон той особой, тёплой интонации, которую он приберегал только для своих сестёр, и линия разъединилась, оставив после себя лишь короткие гудки и огромное, всепоглощающее чувство облегчения, которое накрыло Энолу с головой. — Он в порядке, живой и невредимый, только ушиб и уязвлённое самолюбие, — сообщила Энола сестре, и её голос был полон той особой, сияющей радости, которая возникает, когда гора сваливается с плеч и ты наконец-то можешь дышать свободно. — Ты никогда и не собиралась причинять ему боль, — осознала Елена, и её голос был полон того самого удивлённого прозрения, которое возникает, когда ты понимаешь, что твой враг не так прост, как ты думал, что за маской жестокости скрывается что-то ещё — может быть, не доброта, но хотя бы расчёт. — Нет, Елена, ты ошибаешься, и я хочу, чтобы ты это поняла, — поправила Изобель, и её голос был холодным, как арктический лёд, и таким же безжизненным, словно она говорила не о потенциальном убийстве, а о погоде. — Я собиралась его убить, я была полностью готова это сделать, если бы вы не отдали мне устройство. Я бы сделала это без колебаний, без сожалений, без угрызений совести. Не ищи во мне никаких искупительных качеств, никаких проблесков материнской любви, никаких скрытых добродетелей, которые могли бы оправдать меня в твоих глазах. У меня их нет, и никогда не было. Я такая, какая есть, — холодная, расчётливая, эгоистичная и абсолютно безразличная к чужой боли. Прими это. — Но ты пошла на риск с Деймоном, — заметила Энола, и её голос был полон того особого, изучающего любопытства, которое возникало у неё, когда она пыталась понять мотивы людей, которые были для неё загадкой, даже если эти люди ей совершенно не нравились. — Ты сделала ставку на то, что он отдаст нам устройство, хотя он мог и не отдать. Он мог решить, что его собственная безопасность важнее безопасности Джереми. Ты рисковала всем своим планом, всем своим шантажом, основанным на одном-единственном предположении. Откуда ты знала, что он отдаст его нам? — Потому что он влюблён в тебя, Энола, по уши, безнадёжно, безоговорочно, — безжизненно отрезала Изобель, и её слова упали в тишину предзакатной площади, словно камни в стоячую воду, расходясь кругами невысказанных, неловких, мучительных истин, которые все знали, но никто не произносил вслух, и она протянула руку за устройством, ладонью вверх, нетерпеливо шевеля пальцами в чёрной кожаной перчатке. Эти слова повисли в воздухе — тяжёлые, неоспоримые, окончательные, как приговор, от которого нет апелляции. И в этот момент всё, что Энола знала, всё, о чём она догадывалась, всё, что она видела в его глазах, но отказывалась признавать, — всё это внезапно обрело голос, озвученное самым неожиданным из возможных источников. Энола медленно, очень медленно, словно двигаясь сквозь густой, вязкий сироп, повернулась к Деймону, который стоял в нескольких шагах позади неё, и увидела то, что, возможно, видела уже давно, но отказывалась признавать, отказывалась называть своим именем. Бедный дурак даже не мог встретить её взгляд — он стоял, опустив голову, и его обычная самоуверенная, насмешливая, дьявольски-обаятельная улыбка исчезла без следа, стёртая с его лица, словно кто-то смахнул её ластиком, оставив лишь выражение какой-то обнажённой, беззащитной, почти детской уязвимости, которое было ему совершенно несвойственно и от этого выглядело ещё более душераздирающе, ещё более разрывающе сердце. Почему? Потому что это была правда — та самая правда, которую он так старательно прятал за сарказмом, за колкостями, за напускным безразличием, — произнесённая вслух, озвученная его давней знакомой перед всеми, и он не мог ни отрицать её, ни высмеять, ни превратить в шутку. Он пал жертвой её чар — тех самых, простых, человеческих, убийственно-человеческих чар, против которых он предупреждал других, тех самых, которые были опаснее любого заклинания, потому что от них не было защиты. Несмотря на то что она предупреждала его множество раз этого не делать, несмотря на то что она сама говорила ему теми самыми словами, которые должны были оттолкнуть любого: «Не влюбляйся в меня, Деймон, это плохая идея, я принесу тебе только боль, я не та, кто тебе нужен». Он не послушал — он никогда не слушал, это было одной из его определяющих, фундаментальных черт, которые делали его тем, кем он был, — и теперь его собственное сердце было на кону, выставленное на всеобщее обозрение, беззащитное и уязвимое, и каждый из присутствующих мог видеть его таким, каким он никогда не хотел быть увиденным. Потому что она не отвечала взаимностью на эти чувства. Ни капли. Так она говорила себе — повторяла как мантру каждую ночь перед сном, лёжа в темноте и глядя в потолок, пытаясь убедить саму себя в том, во что она отчаянно хотела верить, потому что поверить в обратное было слишком страшно, слишком сложно, слишком болезненно. «Я не люблю его. Я не могу его любить. Это просто влечение, просто благодарность, просто что-то, что пройдёт со временем». Но правда — та самая правда, которую она так старательно хоронила под слоями отрицания, — была сложнее, гораздо сложнее, чем простое «да» или «нет», чем чёрное и белое, чем любовь и безразличие. Энола знала о чувствах Деймона — не знала наверняка, не имела письменного подтверждения, но догадывалась с той особой, безошибочной женской интуицией, которая редко её подводила. Она видела их в том, как он смотрел на неё, когда думал, что она не замечает — в те редкие, незащищённые моменты, когда его обычная маска соскальзывала и под ней обнаруживалось что-то настоящее. Она видела их в том, как он заслонял её своим телом при малейшей опасности, даже не задумываясь, даже не колеблясь, словно это было рефлексом, встроенным в него на каком-то базовом, инстинктивном уровне. Она видела их в том, как он согласился быть её спутником на «Мисс Мистик Фоллс» — он, Деймон Сальваторе, который презирал все эти светские мероприятия и считал их пустой тратой времени, — только потому, что она попросила, только потому, что ей больше некого было просить. Она видела их в том, как он отдал ей устройство всего несколько часов назад — без колебаний, — просто потому что она попросила, просто потому что она сказала «ты можешь мне доверять», и он доверился. Она догадывалась — как можно догадываться о восходе солнца, видя, как светлеет небо на востоке, — но она не хотела, чтобы это становилось реальностью, не хотела, чтобы эти невысказанные, аморфные чувства обретали форму, вес и имя, потому что тогда ей пришлось бы с ними что-то делать — отвечать на них, отвергать их или принимать, — а она не была готова ни к одному из этих вариантов, и она боялась, что любой её выбор причинит ему боль. Она не могла ответить ему взаимностью — не так, как он заслуживал, не той любовью, которую он искал и которую он, возможно, впервые за полтора столетия был готов принять. Она не могла дать ему то, что он хотел, потому что её сердце, та самая капризная, своенравная мышца в её груди, которая отказывалась подчиняться логике и здравому смыслу, уже принадлежало другой. Она любила Кэролайн — любила её с той особой, чистой, всепоглощающей, почти благоговейной нежностью, которая была ей несвойственна, которая удивляла её саму, но которая расцвела в ней, словно редкий, экзотический цветок в бесплодной пустыне её обычного цинизма. Кэролайн — с её бесконечной, неутомимой болтовнёй, которая могла заполнить любую тишину, с её помешательством на моде, которое иногда граничило с безумием, с её наивным, почти детским оптимизмом, который она отказывалась терять, несмотря на всё, через что прошла, и с той неожиданной, глубокой, поразительной мудростью, которую она прятала за фасадом легкомысленной блондинки, — Кэролайн была той, кого выбрало её сердце. Кэролайн была той, о ком она думала перед сном. Кэролайн была той, ради которой она была готова на всё. И этого выбора она не могла изменить, даже если бы захотела, даже если бы это было самым разумным решением в мире, даже если бы это спасло Деймона от боли. Но в то же время — и в этом была вся сложность, вся мучительная, раздирающая двойственность её положения, которая не давала ей спать по ночам, — она не могла отрицать того, что она испытывала к Деймону. Она пыталась — боже, она пыталась, она прикладывала к этому титанические усилия, — но отрицать очевидное было против её природы. Это была не любовь, нет, она была уверена в этом с той холодной, аналитической, почти клинической ясностью, которая была её способом разбираться в собственных эмоциях, препарировать их, как лягушек на уроке биологии. Это было влечение — физическое, химическое, почти первобытное, заложенное где-то на уровне инстинктов, — которое возникало всякий раз, когда он стоял слишком близко, когда его голос становился низким и бархатным и вибрировал где-то у неё в позвоночнике, когда он смотрел на неё этими ледяными голубыми глазами, и весь остальной мир просто переставал существовать. Это было что-то, что она не могла контролировать, как не могла контролировать биение своего сердца или расширение зрачков, и это отсутствие контроля бесило её до скрежета зубов. Он нравился ей — нравился в какой-то мере, в каком-то странном, извращённом, неудобном смысле, который она сама не до конца понимала, — и она знала почему. Она проанализировала это, разобрала на составляющие, как разбирала сложный механизм, чтобы понять, как он работает. Деймон был первым человеком — первым за всю её жизнь, не считая, конечно, её семьи, которая любила её по определению, — который относился к ней не как к «сестре Елены», не как к запасному варианту, не как к бледной, обесцвеченной копии кого-то более важного. Он видел её — настоящую, колючую, язвительную, сломанную, со всеми её трещинами и острыми краями, — и, вопреки всему, ему это нравилось. Он не пытался её изменить, не пытался сгладить её углы, не пытался сделать из неё более приятную, более удобную, более социально-приемлемую версию Энолы Гилберт. Он принимал её такой, какая она есть, — полностью, безоговорочно, без каких-либо условий, — и это принятие, это полное, радикальное принятие, которого она не получала ни от кого другого, зацепило её глубже, чем она хотела признавать. Это было опьяняюще, как глоток холодной воды после долгой, изнурительной жажды. Это было то, чего она не знала, что искала, пока не нашла. И всё же — и это «всё же» было тем самым камнем преткновения, тем самым рифом, о который разбивались все её попытки разобраться в себе, — это была не любовь. Влечение — да, мощное, почти непреодолимое. Привязанность — возможно, даже вероятно, рождённая из благодарности и общего опыта. Благодарность за то, как он с ней обращался, за то, как он её видел, — безусловно, огромная, переполняющая её через край. Но любовь? Настоящая, глубокая, всепоглощающая любовь, которая меняет жизнь и перекраивает душу? Нет. Любовь была тем, что она испытывала к Кэролайн — светлым, тёплым, трепетным, почти болезненным в своей интенсивности чувством, которое заставляло её сердце петь и одновременно сжиматься от страха, что это чувство никогда не будет взаимным. А то, что она испытывала к Деймону, было… другим. Тёмным, сложным, запутанным, как лабиринт, из которого она не могла найти выход. И часть её — та часть, которая была способна на сочувствие, — чувствовала огромную, всепоглощающую, душащую вину за то, что она, возможно, сама того не желая, ввела его в заблуждение, дала ему ложную надежду, позволила ему думать, что между ними может быть что-то большее, чем просто дружба с привилегиями. Но другая часть её — более циничная, более реалистичная, та часть, которая видела мир в оттенках серого, а не в розовых тонах, — знала, что он пал бы жертвой её чар в любом случае, даже если бы она с ним не переспала, даже если бы она не давала ему ни единого повода для надежды, даже если бы она была с ним холодна как лёд. Это было в его природе — влюбляться в женщин, которые не могли ответить ему взаимностью, гоняться за призраками прошлого, искать утешения в тех, кто был для него недоступен, кто был предназначен кому-то другому. Так было с Кэтрин, так было с Еленой, так теперь было с ней. И это была горькая, отвратительная на вкус пилюля, которую им обоим предстояло проглотить. Энола глубоко вздохнула, возвращаясь в реальность, в здесь и сейчас, на эту пустую предзакатную площадь, где её биологическая мать всё ещё стояла с протянутой рукой, и протянула устройство Изобель. — Спасибо, — произнесла она, вкладывая устройство в холодную, бледную, унизанную кольцами ладонь своей биологической матери, и её голос был ровным, спокойным, лишённым каких-либо эмоций, словно она передавала не судьбоносный артефакт, а какую-то незначительную вещь. — За что? — выгнула бровь Изобель, убирая устройство в глубокий карман своего чёрного тренчкота с той осторожностью, с какой обращаются с редким, бесценным сокровищем. — За то, что ты такое монументальное, колоссальное, вселенского масштаба разочарование, что это просто впечатляет, — пожала плечами Энола, и её голос был полон той особой, ледяной иронии, которая была её способом наносить самые глубокие, самые болезненные раны, даже не повышая голоса. Она смотрела прямо в глаза Изобель, не моргая, не отводя взгляда, и каждое её слово было пропитано ядом, который она копила семнадцать лет. — Серьёзно, ты установила планку так низко, что ниже уже просто некуда, ниже уровня моря, ниже земной коры. И знаешь, я тебе за это искренне благодарна. Потому что каждый раз, когда я думаю о том, что ты — женщина, которая меня родила, которая произвела меня на свет, я вспоминаю нашу настоящую мать, Миранду Гилберт, и понимаю, насколько нам с Еленой повезло, что ты нас бросила. Ты — лучшее, что случалось с нами, но не потому что ты что-то для нас сделала, а потому что ты ушла. Ты сохранила память о ней в полной неприкосновенности — чистой, светлой, незапятнанной твоим присутствием, твоей ложью, твоими манипуляциями. Так что спасибо тебе, Изобель. Ты — лучшее напоминание о том, какой мать быть не должна. И я надеюсь, что никогда больше тебя не увижу.