ГРЕТЕЛЬ

Энола чувствовала глубже, чем большинство людей, — и это было не просто фигурой речи, не просто красивой фразой, которую можно было бы написать в дневнике или произнести в минуту самоанализа. Это было фундаментальной, определяющей чертой её личности, той самой чертой, которая делала её одновременно такой сильной и такой уязвимой, такой проницательной и такой ранимой. Она чувствовала всё — каждую эмоцию, каждую боль, каждую радость, каждое разочарование — с интенсивностью, которая была совершенно непропорциональна событию, вызвавшему эти чувства. Там, где другие люди видели лёгкую грусть, она ощущала всепоглощающую скорбь. Там, где другие испытывали лёгкое раздражение, она кипела от ярости. Там, где другие чувствовали симпатию, она падала в бездну привязанности. И, вероятно, именно поэтому никто её по-настоящему не понимал — не мог понять, не был способен вместить в себя всю эту эмоциональную бездну, которая жила внутри неё и требовала выхода. Она была слегка слишком для кого бы то ни было — слишком интенсивной, слишком сложной, слишком требовательной, слишком глубокой для мира, который предпочитал мелководье. Возможно, именно в этом и кроется причина того, что она всегда остаётся одна в конце концов, даже когда окружена людьми, даже когда стоит в центре толпы на городской площади, даже когда её сестра-близнец находится в нескольких шагах от неё. Она была более зрелой, чем кто-либо другой в её возрасте, — её детство закончилось в тот самый день, когда машина её родителей съехала с моста, и с тех пор она была вынуждена стать взрослой раньше времени, принять на себя ответственность, которая была ей не по годам. Может быть, именно поэтому она понимала то, чего не могли понять другие — сложность человеческих отношений, многогранность эмоций, невозможность простых ответов на сложные вопросы. Но Энола хотела — отчаянно, всем своим существом, с той же интенсивностью, с какой она чувствовала всё остальное, — чтобы её понимали. Она устала быть одной, устала стоять в стороне и наблюдать, как другие люди легко находят общий язык друг с другом, в то время как она остаётся загадкой даже для самых близких. Она больше не хотела быть одинокой — это одиночество душило её по ночам, когда она лежала в своей кровати и смотрела в потолок, слушая, как ветер шумит за окном. Она хотела быть нормальной — просто нормальной, обычной, как все, — чтобы наконец-то вписаться в компанию других, чтобы не чувствовать себя белой вороной на каждом сборище, чтобы не ловить на себе недоумевающие взгляды, когда она говорила что-то слишком глубокое или слишком саркастичное. Она хотела изменить себя, перекроить свою личность, сгладить все свои острые углы, потому что она просто хотела быть любимой — это было самым базовым, самым фундаментальным человеческим желанием, и она не была исключением. И это, возможно, было самой грустной вещью на свете — не её одиночество, не её сложность, а тот факт, что она хотела изменить себя, чтобы заслужить любовь, которую она и так заслуживала просто по праву рождения. Потому что она была такой необыкновенной — уникальной, неповторимой, единственной в своём роде, — и не было никого в этой чёртовой вселенной, кто мог бы вместить в себя столько же, сколько вмещала она. Но она этого не осознавала — она не видела своей собственной ценности, как не видит своего отражения зеркало, — и винила себя каждую ночь за то, что она не обычная, не простая, не такая, как все. Она ненавидела себя за то, что была таким уникальным, сложным, многогранным человеком, не понимая, что именно эта уникальность и делала её драгоценной. Энола хотела чувствовать вещи так, как чувствовала вещи Елена — спокойно, размеренно, без этой изматывающей эмоциональной турбулентности, которая была её постоянным спутником. Елена умела принимать события с той удивительной, почти неестественной невозмутимостью, которая позволяла ей оставаться на плаву даже в самые сильные штормы. Но Энола знала — знала с той холодной, аналитической ясностью, которая была её проклятием, — что для того, чтобы чувствовать как Елена, ей придётся открыться этому, распахнуть все те двери, которые она так старательно запирала годами, снять все те защитные барьеры, которые она выстраивала с момента смерти родителей. И тогда все те чувства, которые она так упорно, так методично, так героически подавляла — горе, страх, одиночество, вина, любовь, тоска, — вышли бы на поверхность, затопили бы её с головой, и она бы просто захлебнулась в них. Она знала, что не готова к этому — не сейчас, не сегодня, не в этой жизни. Быть увиденной — по-настоящему увиденной, без масок, без защиты, без сарказма, — было самым страшным, что она могла себе представить. Только не сейчас, когда в городе всё ещё находится её биологическая мать, когда Изобель всё ещё где-то рядом, дышит тем же воздухом, что и она, и когда сама память о вчерашней встрече всё ещё кровоточит, словно открытая рана. Ей нужно было, чтобы её стены были высокими — неприступными, как крепостные бастионы, — если она собиралась пройти через это и не развалиться на куски. — Ты выглядишь просто потрясающе, Нола, честное слово, — просияла Елена, и её голос был полон той искренней, сестринской гордости, которая была её способом выражать любовь. На Эноле было роскошное платье насыщенного винно-бордового оттенка, словно сотканное из самого закатного света и тёмного бархата. Выполненное в духе моды 1860-х годов, оно идеально повторяло исторический силуэт: жёсткий корсет с филигранной отделкой подчёркивал осиную талию, а плавные линии лифа создавали благородную, поистине аристократическую осанку. Глубокое квадратное декольте, обрамлённое тонким чёрным кружевом, изящно открывало шею, ключицы и плечи, добавляя образу утончённой женственности, но не переходя грань дозволенного. Длинная, тяжёлая юбка с роскошным жаккардовым узором ложилась широкими складками и мягким шлейфом скользила по полу, при каждом шаге создавая ощущение королевского величия. Её светлые, почти золотисто-платиновые волосы были собраны в высокую сложную причёску из переплетённых локонов, уложенных в изящный объёмный пучок. Несколько мягких завитых прядей свободно спадали вдоль лица, подчёркивая тонкие скулы и придавая облику удивительную лёгкость. Макияж был выполнен с безупречным вкусом. Идеально ровный фарфоровый тон кожи создавал ощущение почти мраморной чистоты, лёгкое затемнение век подчёркивало выразительность глаз, длинные ресницы делали взгляд глубже, а едва заметный румянец оживлял лицо. Губы были окрашены в благородный оттенок спелой вишни — достаточно насыщенный, чтобы гармонировать с платьем, но достаточно сдержанный, чтобы не затмевать весь образ. В её лице читалась холодная уверенность женщины, прекрасно осознающей, какое впечатление производит. Завершали образ изящные серьги с крупными рубинами, тонкое ожерелье с алыми камнями, аккуратно лежавшее на линии ключиц, и несколько элегантных колец, мерцающих при каждом движении руки. Даже ногти были покрыты насыщенным кроваво-красным лаком, идеально перекликавшимся с платьем и драгоценностями, благодаря чему весь образ выглядел удивительно цельным и гармоничным. Красный был её любимым цветом. На фоне светлых волос он смотрелся особенно эффектно, превращая Энолу в настоящую роковую красавицу. Она выглядела так, словно сошла со страниц старинного романа: благородная, недосягаемая, величественная — настоящая «кровавая барыня», от которой невозможно было отвести взгляд. Именно поэтому Кэрол Локвуд едва не устроила скандал ещё до начала парада в честь Дня основателей. Она с возмущением заявила, что Энола выглядит слишком вызывающе и в таком виде ей не место среди участников праздника. Однако подобные обвинения были совершенно беспочвенны. Наряд Энолы безукоризненно соответствовал тематике мероприятия и точно повторял женскую моду 1860-х годов. Всё дело было лишь в смелом выборе цвета: пока остальные девушки отдавали предпочтение светлым пастельным оттенкам, она появилась в роскошном бордовом платье, которое мгновенно приковало к ней внимание каждого присутствующего. Именно это и раздражало Кэрол больше всего. — Ты выглядишь прекрасно, — поправила Энола, и её голос был полон той особой, нежной искренности, которую она приберегала только для сестры, и её взгляд на мгновение метнулся в сторону, туда, где у края площади стояли братья Сальваторе, которые в данный момент смотрели на них с тем самым выражением благоговения, которое мужчины обычно приберегают для произведений искусства или божественных видений. — И, думаю, они бы полностью согласились со мной. — Со Стефаном — может быть, он всегда смотрит на меня так, — пожала плечами Елена, и лёгкий румянец тронул её щёки. — Но Деймон, Нола… Деймон смотрит на тебя. Он даже не заметил, что я здесь стою. — Не начинай со мной этот разговор, Елена, серьёзно, — предупредила Энола, и её голос мгновенно изменился, стал холоднее, твёрже, и в нём зазвенели те самые предупреждающие нотки, которые появлялись у неё, когда кто-то приближался к опасной территории. — Не сейчас, не сегодня, не здесь. У нас парад через полчаса, и я не хочу портить себе настроение. — Ты с ним говорила об этом? — тревожно спросила Елена, и её голос был полон той особой, мягкой настойчивости, которая была её способом проникать сквозь любые защиты. — После того, что сказала Изобель? После того, как это стало очевидно для всех? Вы хоть словом обменялись? — О чём, Елена? — прикинулась дурочкой Энола, и её голос был нарочито беззаботным, но в нём была та особая, напряжённая нота, которая говорила о том, что она прекрасно понимает, о чём речь, и просто отказывается это обсуждать. — Изобель была права, Нола, ты же сама это слышала, — медленно начала Елена, и её голос был осторожным, как у сапёра, идущего по минному полю. — Деймон влюблён в тебя. По-настоящему, глубоко, безоговорочно. Я видела его лицо, когда Изобель это сказала. Я видела, как он не мог поднять на тебя глаза. — Он влюблён в идею меня, Елена, а не в меня настоящую, — поправила Энола, и её голос был резким, как удар хлыста, и в нём была та особая, горькая интонация, которая возникает, когда ты повторяешь то, во что сам не до конца веришь, но хочешь верить. — Он влюблён в женщину с лицом Кэтрин, которая не спит с его братом. Вот и всё. — Это неправда, Энола, и ты это знаешь, — в знак протеста покачала головой Елена, и в её голосе была та особая, упрямая уверенность, которая появлялась у неё, когда она была абсолютно убеждена в своей правоте. — Он видит тебя, настоящую тебя. Он знает тебя. И он всё равно влюблён. Разве ты не видишь разницы? — Мы выглядим точь-в-точь как его бывшая, Елена, — заметила Энола, и её голос стал громче, резче, в нём зазвенели те самые истерические нотки, которые появлялись у неё, когда она была на грани того, чтобы сорваться. — Мы — копии Кэтрин Пирс, женщины, за которой он гонялся полтора столетия. Единственная разница между мной и тобой в его глазах — это то, что ты встречаешься с его братом, а я, по глупости, переспала с ним один раз. Один раз, Елена! И теперь он думает, что влюблён в меня. Это не любовь, это одержимость, это привычка, это паттерн поведения, который он повторяет снова и снова! — Энола, послушай… — Нет, это ты послушай! — Энола резко развернулась к сестре, и её глаза — эти карие глаза, которые могли быть такими тёплыми, — сейчас метали молнии, и она сжимала кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони, оставляя там красные полумесяцы. — Я не хочу больше говорить о Деймоне и его чувствах, я не хочу обсуждать то, что сказала Изобель, и я не хочу анализировать, кто в кого влюблён! Я не ручаюсь за то, что я могу сделать или сказать, если ты не отстанешь от меня с этой чёртовой темой прямо сейчас! Ты меня поняла? Я на пределе, и если ты продолжишь давить, я взорвусь, и это будет некрасиво! Елена замолчала — её губы, которые уже начали формировать следующий аргумент, замерли на полуслове, — и она посмотрела на сестру с тем особым, понимающим выражением, которое говорило о том, что она наконец-то осознала, что перешла черту. — Вот ты где! — взвизгнула Кэролайн, и её звонкий, энергичный голос разрезал напряжение, повисшее между сёстрами, словно нож, и она подбежала к ним с той скоростью, которая была совершенно несовместима с её высокими каблуками, но каким-то чудом не привела к падению. — Мы делаем фотографии для местной газеты, и я хочу снимок с моей парой по платформе, так что пошли, Нола, ты мне нужна! — О чём ты говоришь, Кэр? — в замешательстве нахмурилась Елена, и её взгляд заметался между сестрой и подругой, пытаясь понять, что происходит. — Поскольку у Мэтта в данный момент сломана рука, — коротко объяснила Кэролайн, и её голос был деловым и эффективным, как у генерала, отдающего приказы, — а Деймон — придурок, который неизвестно где шляется, мы с Энолой решили ехать на платформе вместе, как пара. Две королевы на одной платформе — это будет легендарно, и все газеты только об этом и напишут. — Деймон знает, что ты его заменила? — спросила Елена, и её бровь изогнулась в той самой скептической манере, которая была её фирменным знаком. — Я скинула ему сообщение этим утром, короткое и по делу, — промурлыкала Энола, и её голос снова стал спокойным, расслабленным, словно предыдущей вспышки ярости никогда и не было. — Написала что-то вроде: «Ты уволен с должности моего спутника, Кэролайн предложила лучшие условия, не жди меня на платформе». Он ответил смайликом. Так что, думаю, он в порядке. А теперь, если вы меня извините, меня ждёт фотосессия. Елена смотрела — с тем особым, смешанным выражением беспокойства и нежности, которое было её постоянным спутником в последнее время, — как Энола и Кэролайн взялись под руки с той лёгкостью и естественностью, которая говорила о глубокой, устоявшейся дружбе, и буквально вприпрыжку понеслись к тому месту у фонтана, где уже собрались Бонни и Мэтт. Они позировали для серии милых, очаровательных фото — Кэролайн обнимала Энолу за талию, Энола смеялась над какой-то шуткой Бонни, Мэтт пытался улыбаться, несмотря на свой гипс и очевидный дискомфорт. Они улыбались и смеялись вместе — искренне, беззаботно, словно не было никакой Изобель, никаких угроз, никаких разбитых сердец, — и на одно короткое, драгоценное, почти невыносимо прекрасное мгновение всё казалось нормальным, таким, каким оно должно было быть, таким, каким оно было до всей этой сверхъестественной катастрофы, обрушившейся на их город. А потом появился Тайлер. — Теперь нам нужен снимок с Бонни, она тоже часть нашей компании, — объявила Энола, подзывая Бонни к ним с тем властным, но дружелюбным жестом, который был её способом включать людей в свой круг. — Я могу снять, если хотите, — предложил Тайлер, и его голос был полон той особой, неловкой интонации, которая возникает, когда человек пытается загладить свою вину, но не знает, как это сделать правильно, учитывая, что фотографировать было бы трудновато для Мэтта в его гипсе, который делал его левую руку практически бесполезной. — Я буду вон там, подальше отсюда, — буркнул Мэтт, и его голос был полон той холодной, непрощающей враждебности, которую он обычно приберегал для своих злейших врагов, и он начал уходить прочь, не оборачиваясь. — Я же сказал, что извинился перед тобой, Мэтт, сколько раз мне ещё повторять? — выдохнул Тайлер, и его голос был полон той смеси раздражения и искреннего сожаления, которая возникает, когда ты понимаешь, что облажался, но не знаешь, как всё исправить. — Ты целовался с его матерью, Тайлер, — напомнила Кэролайн, и её голос был резким, как лезвие, и в нём была та особая, безжалостная интонация, которая появлялась у неё, когда она защищала своих друзей. — Ты целовался с Келли Донован, матерью твоего лучшего друга, на глазах у всего города, а потом, когда Мэтт попытался тебя остановить, ты избил его до полусмерти. До полусмерти, Тайлер. Так что тебе придётся сделать немного больше, чем просто сказать «извини», чтобы он тебя простил. Попробуй для начала не целоваться с чужими матерями.

***

— Джон Гилберт — мой отец? Джон Гилберт? Ты серьёзно сейчас, Стефан, или это какая-то жестокая, извращённая шутка? Энола стояла ошеломлённая, буквально окаменевшая, перед Стефаном, и весь мир вокруг неё — праздничная суета, музыка, смех, крики распорядителей, которые выстраивали платформы в правильном порядке, — всё это внезапно отодвинулось куда-то на задний план, став приглушённым, неразборчивым фоновым шумом, словно кто-то накрыл её звуконепроницаемым колпаком. Стефан поймал её до того, как они должны были зайти на платформу — он буквально выдернул её из очереди, вежливо, но настойчиво взяв за локоть и отведя в относительно тихий уголок площади, — и теперь она почти жалела, что не ускользнула от него, не сделала вид, что не заметила его приближения. Однако ей бы хотелось — отчаянно, всем сердцем, каждой клеточкой своего существа, — чтобы он этого не делал, чтобы он просто промолчал, чтобы он позволил ей прожить остаток этого дня в блаженном неведении. Узнать, что твой биологический отец может быть кем-то, кого ты совершенно, категорически, до тошноты не переносишь, — это кошмар, самый настоящий кошмар, который только можно вообразить, и этот кошмар разворачивался прямо сейчас, в самый неподходящий момент. Особенно перед тем, как ты должна предстать перед публикой, на глазах у всего города, со своей самой ослепительной улыбкой, и махать рукой толпе, словно ты только что не узнала, что твоя генетическая родословная — это сценарий для фильма ужасов. Она не была уверена, как ей теперь улыбаться — как растягивать губы в той самой отработанной, победительной улыбке, которая принесла ей корону «Мисс Мистик Фоллс», — когда внутри неё всё кричало от отвращения. Она не была уверена, как ей махать рукой, когда её собственная рука дрожала от смеси шока и ярости. — Я уже говорил с Еленой, она восприняла это… ну, ты знаешь, по-своему, — сообщил Стефан, и его голос был мягким, осторожным, тем самым голосом, которым он всегда пользовался, когда сообщал плохие новости, и от этого Эноле хотелось то ли ударить его, то ли поблагодарить за деликатность. — Никаких доказательств пока нет, это всё ещё на уровне предположения, но все улики указывают на него. Он действительно встречался с Изобель, когда они были подростками — это подтверждено, — и именно он, по словам Изобель, привёл её в офис вашего отца, Грейсона Гилберта, на роды. Он был там, Энола. Он знал о вас с самого начала. — Я выросла, ненавидя Джона Гилберта, — произнесла Энола, и её голос был полон той особой, горькой иронии, которая возникает, когда вселенная решает поиздеваться над тобой самым изощрённым способом. — Я провела всю свою сознательную жизнь, испытывая к этому человеку глубочайшее, чистейшее, незамутнённое отвращение. Он был тем самым родственником, при виде которого у меня портилось настроение на весь день. Он был тем, кого я мечтала никогда больше не видеть. А теперь я узнаю, что он, возможно, мой биологический отец. Это просто… это просто изумительно. Великолепно. Лучшая новость за весь день. Нет, серьёзно, Стефан, вселенная просто превзошла саму себя. Сначала я узнаю, что моя биологическая мать — холодная, бездушная вампирша, которая бросила нас и теперь шантажирует. А теперь выясняется, что мой биологический отец — это Джон Гилберт! Джон! Гилберт! Человек, который вызывает у меня рвотный рефлекс одним своим присутствием! Я имею в виду — честно, что могло быть лучше этого? Ничего! Абсолютно ничего! Это просто вишенка на торте, усыпанном гвоздями и политом серной кислотой! — Я просто… я хотел сказать тебе до того, как Деймон обрушит это на тебя каким-нибудь своим обычно бестактным, саркастичным способом, который только сделает всё хуже, — объяснил Стефан, и в его голосе была та особая, извиняющаяся интонация, которая появлялась у него, когда он понимал, что его новости не приносят ничего, кроме боли. — Я просто надеюсь, что это неправда, Стефан, я правда, искренне на это надеюсь, — вздохнула Энола, и её вздох был полон той усталой, вымотанной обречённости, которая возникает, когда ты уже не ждёшь от жизни ничего хорошего. — В смысле, что нам вообще делать с этой информацией? Конфронтировать его? Игнорировать его? Сделать вид, что мы ничего не слышали, и продолжить жить дальше? Конфронтировать, а потом игнорировать? Нанять киллера? Последний вариант, кстати, звучит всё более и более привлекательно с каждой секундой. — Ты поймёшь, что делать с этой информацией, когда будешь готова, когда эмоции немного улягутся и ты сможешь мыслить более ясно, — пообещал Стефан, и его голос был полон той особой, спокойной уверенности, которая была его способом поддерживать людей. — Не думаю, что я когда-нибудь буду готова к такому, Стефан, честное слово, — покачала головой Энола, и в этом жесте было столько тяжёлой, свинцовой безнадёжности, что даже Стефан, повидавший за свою долгую жизнь немало человеческих трагедий, почувствовал укол сочувствия. — У меня и без того достаточно проблем с семьёй, которая мне на самом деле небезразлична, — с настоящей семьёй, с людьми, которых я люблю. И посмотри, во что превратилась эта семья: люди, которых я выросла, называя мамой и папой, мертвы, погибли в автокатастрофе, которая, как теперь выясняется, возможно, была не такой уж случайной. Моя тётя Дженна, которая заменила нам родителей, встречается с моим учителем истории — который, кстати, охотник на вампиров, — и я даже не хочу думать о том, как это выглядит со стороны. А мои брат с сестрой практически ненавидят друг друга, и с каждым днём эта пропасть между ними становится всё глубже. — Елена и Джереми не ненавидят друг друга, Энола, ты преувеличиваешь, — покачал головой Стефан, и в его голосе была та мягкая, но твёрдая интонация, с какой люди поправляют тех, кто, по их мнению, сгущает краски. — О, правда? Ты так думаешь? — фыркнула Энола, и её фырканье было полным горького сарказма, и она резким, порывистым жестом указала в сторону, туда, где Елена и Джереми стояли в нескольких ярдах от них и, судя по их напряжённым позам, раскрасневшимся лицам и яростным жестам, были посреди жаркого, ожесточённого спора, который явно не был простым обменом любезностями. — Посмотри на них, Стефан, просто посмотри! Они ненавидят друг друга. Это не ссора из-за того, кто съел последний кусок пиццы. Это настоящая, глубокая, кровоточащая ненависть, рождённая из лжи, предательства и манипуляций с памятью. — Ладно, допустим, они ссорятся, я не буду спорить с очевидным, — кивнул Стефан, и его голос был примирительным, дипломатичным. — Но все братья и сёстры ссорятся, это нормально, это часть семейной динамики. Посмотри на меня и Деймона — мы ссорились, наверное, большую часть последних ста сорока пяти лет. И они помирятся, так же быстро, как поссорились. Просто дай им немного времени, дай им остыть и переварить всё, что между ними произошло. — Елена заставила Деймона зачаровать Джереми, Стефан, — напомнила Энола, и её голос был полон той холодной, непреклонной интонации, которая возникает, когда ты указываешь на факт, который невозможно оспорить. — Она стёрла его память, лишила его части его самого, заставила его забыть то, что он имел право помнить. Она играла с его разумом, как с игрушкой, просто потому что так было удобнее для неё. Не думаю, что они оправятся от этого в ближайшее время — или вообще когда-либо. Некоторые вещи невозможно исправить, сколько бы времени ни прошло. И я боюсь, что это одна из таких вещей.

***

После парада — этого оглушительного, ослепительного, бесконечно утомительного мероприятия, требовавшего от неё безупречной осанки, неизменной улыбки и постоянного самообладания, — Энола наконец позволила себе выдохнуть. Первым делом она избавилась от тяжёлого исторического платья, которое несколько часов сковывало каждое движение, и переоделась в привычную одежду. На ней вновь оказались любимые тёмно-синие джинсы с высокой посадкой и широкими расклёшенными штанинами, подчёркивавшие стройную фигуру, тонкий коричневый ремень с лаконичной пряжкой и лёгкая кремовая кружевная блуза без рукавов. Полупрозрачная ткань с изящным цветочным узором, мягкими воланами и длинными завязками у выреза выглядела одновременно нежно, непринуждённо и по-девичьи романтично. После роскоши парадного наряда этот образ казался удивительно лёгким и уютным. Освободившись от бесчисленных шпилек, невидимок и лака, удерживавших сложную причёску, она распустила волосы. Светлые длинные локоны мягкими, естественными волнами рассыпались по плечам и спине, переливаясь золотистыми оттенками в лучах заходящего солнца. После нескольких часов, проведённых с идеально уложенными волосами, ощущение этой приятной свободы казалось почти невероятным. Она машинально провела пальцами по прядям, будто окончательно убеждаясь, что мучительно тугой пучок остался в прошлом, после чего медленно огляделась. Её взгляд неторопливо скользил по толпе, цепляясь за знакомые лица и тут же теряя их среди десятков незнакомцев. Сейчас ей хотелось найти хотя бы одного человека, рядом с которым можно было бы ненадолго забыть обо всём произошедшем за этот бесконечный день. Она едва заметно поморщилась, заметив, что брат с сестрой вновь стояли неподалёку и снова ожесточённо спорили. Их лица были напряжены, голоса становились всё громче, а накопившиеся обиды, казалось, уже невозможно было скрывать. Энола тяжело вздохнула, не зная, стоит ли вмешиваться в очередную семейную ссору или благоразумнее остаться в стороне. Но прежде чем она успела сделать хотя бы шаг, кто-то неожиданно преградил ей путь, появившись перед ней почти бесшумно, словно возник из воздуха. И ей даже не нужно было поднимать взгляд, чтобы понять, кто именно это был. Она слишком хорошо знала этот холодный, пронзительный взгляд светло-голубых глаз — взгляд, который последние несколько дней преследовал её куда чаще, чем ей самой хотелось бы. — Знаешь, куколка, ты мне гораздо больше нравишься такая, — усмехнулся Деймон, и его голос был полон той особой, ленивой, обволакивающей интонации, которая была его фирменным способом начинать разговоры, и он смотрел на неё с той самой улыбкой, которая была одновременно и комплиментом, и вызовом. Его взгляд медленно, откровенно, без малейшей попытки скрыть это, прошёлся по её распущенным волосам, по её лицу, на котором больше не было тонны макияжа, по её простой одежде, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё по спине пробежали мурашки. — Тот исторический образ, эта причёска, это платье, весь этот напыщенный, чопорный лоск… он тебе совершенно не шёл. Совсем не твоё. Энола нахмурила брови в замешательстве — искреннем, неподдельном замешательстве, — потому что она не была уверена, как ей реагировать на это заявление. — Это оскорбление, Деймон? — спросила она, и её голос был полон того осторожного, оценивающего тона, который появлялся у неё, когда она пыталась понять, что на самом деле стоит за словами собеседника. — Потому что прозвучало именно как оскорбление. Ты только что сказал, что я плохо выглядела на собственном параде. — Вообще-то, Энола, — поправил Деймон, и его голос стал мягче, интимнее, и он сделал крошечный, почти незаметный шаг ближе к ней, сокращая расстояние между ними до какого-то совершенно неприличного минимума, — это комплимент высшего порядка, и тебе стоит научиться их распознавать. Я имел в виду, что ты прекрасна сама по себе, без всей этой мишуры, без этих дурацких правил и требований. Такая, какая ты есть на самом деле, — даже с этим взглядом, который говорит «я сейчас тебя убью». Вот эта ты мне нравишься гораздо больше, чем та разряженная кукла, которой ты притворялась на платформе. И, кстати, тот взгляд, которым я на тебя смотрел, когда ты спускалась по лестнице, — ты его неправильно истолковала. Я смотрел на тебя не потому, что ты была похожа на кого-то другого. Я смотрел на тебя, потому что ты была самой красивой девушкой на этом параде, и я не мог отвести глаз. — Я не хочу создавать у людей неправильное впечатление о нас, Деймон, — сказала Энола, и её голос был твёрдым, но в нём была та особая, напряжённая нотка, которая появлялась у неё, когда она пыталась установить границы, которые сама же не хотела устанавливать. — О нас? — повторил Деймон, и его бровь изогнулась в той самой ироничной манере, а на губах заиграла та самая самодовольная, дьявольски-обаятельная ухмылочка, от которой у Энолы всегда сжималось что-то в груди. — Значит, есть какие-то «нас»? Я не знал, что мы уже перешли на эту стадию, куколка. Расскажи мне подробнее об этих «нас». — Именно к этому я и веду: нет никаких «нас», Деймон, — объявила Энола, и её голос стал громче, твёрже, и она скрестила руки на груди в том самом защитном жесте, который был её способом возводить барьеры. — Нет и никогда не было. Мы друзья — просто друзья, с определёнными оговорками и странной историей, но друзья. Так что, думаю, тебе стоит прекратить с этими флиртующими маленькими комментариями, с этими твоими взглядами, которые длятся на секунду дольше, чем нужно, и с той штукой с глазами, которую ты делаешь каждый раз, когда смотришь на меня. — Какой штукой с глазами? — выгнул бровь Деймон, и его лицо приняло то самое выражение наигранной, преувеличенной невинности, которое было его способом дразнить её, и он смотрел на неё с тем особым, искрящимся весельем, которое говорило о том, что он наслаждается каждой секундой этого разговора. — Ты прекрасно знаешь, какой штукой с глазами, Деймон, не притворяйся, что не понимаешь, — выдохнула Энола, и её выдох был полон той особой, раздражённой интонации, которая возникает, когда ты пытаешься быть серьёзным, а собеседник упорно превращает всё в игру. — Этот твой взгляд — такой, знаешь, пронзительный, долгий, как будто ты пытаешься заглянуть мне прямо в душу и прочитать там что-то, чего я сама о себе не знаю. Прекрати так смотреть на меня. — Это работает? — дьявольски усмехнулся Деймон, и его усмешка стала шире, нахальнее, и он наклонился чуть ближе, вторгаясь в её личное пространство с той непринуждённой, пугающей грацией, которая была свойственна только ему. — Эта штука с глазами, как ты её называешь, — она на тебя действует? Потому что если да, то я определённо не собираюсь прекращать. — Я серьёзно, Деймон, — простонала Энола, и её стон был полон той особой, измученной интонации, которая возникает, когда ты пытаешься достучаться до человека, который принципиально не хочет, чтобы до него достучались. — Я тоже серьёзен, Энола, абсолютно серьёзен! — с усмешкой защищался Деймон, и его голос был полон той искренности, которая была настолько редкой для него, что это почти пугало. — Ты мне нравишься — настоящая, с колючим характером, с этим твоим вечным желанием спорить со мной по любому поводу. И тот исторический образ, честно говоря, был не так уж плох — ладно, признаю, он был более чем хорош, ты была сногсшибательна, я просто пытался быть остроумным. Но вот эта ты, та, что стоит передо мной сейчас, — она мне нравится в тысячу раз больше. И, кстати, даже если бы ты надела мешок из-под картошки — буквально, грубый, грязный мешок с дырками для рук, — ты всё равно была бы самой красивой девушкой в этом городе. Такую красоту ничто не может испортить. Энола закатила глаза — медленно, демонстративно, с тем самым драматизмом, который был её ответом на его комплименты, — но её щёки предательски порозовели, и она ненавидела себя за это, ненавидела то, как её тело реагировало на его слова, даже когда разум кричал «нет». — Мораль истории такова, Деймон, слушай внимательно, потому что я не собираюсь повторять это снова, — громко, чётко, выделяя каждое слово, начала Энола, и её голос был полон той особой, финальной интонации, которая говорила о том, что дискуссия окончена. — Мы с тобой просто друзья. Друзья, Деймон. Ничего больше. Ты понимаешь это? Деймон посмотрел на неё — и в этом взгляде было всё: надежда, которая всё ещё теплилась где-то в глубине его ледяных глаз, несмотря на все её попытки её погасить; нежность, которую он не умел выражать словами и выражал вот так — взглядами, жестами, прикосновениями; лёгкая, едва заметная боль, которую он тщательно скрывал за усмешкой; и ожидание — мучительное, трепетное ожидание, — что, возможно, она скажет что-то ещё, что-то, что даст ему повод надеяться дальше. Он не двигался, не говорил, просто смотрел на неё, и в этой тишине было столько всего невысказанного, что у Энолы перехватило дыхание. Но она ничего не добавила. Она не могла. Вместо этого Энола не стала дожидаться ответа — не потому что ей было всё равно, а потому что она боялась, что если она задержится ещё на секунду, то увидит в его глазах то, что не готова была увидеть, — и быстро, почти стремительно направилась к столику, который в данный момент занимали Елена и Джереми. И дела там выглядели не очень — хуже некуда, если быть честной. Елена, казалось, была на грани слёз — её глаза блестели от непролитой влаги, а губы дрожали, — в то время как Джереми был красным в лице, и его челюсть была сжата так сильно, что, казалось, зубы вот-вот раскрошатся. Было ясно, что ни один из них не был особенно счастлив, и что их очередная ссора достигла той критической точки, после которой возврат к нормальности становится практически невозможным. — Я не верю, что мы не можем это исправить, Джер, я отказываюсь в это верить, — упрямо покачала головой Елена, и её голос был полон той отчаянной, умоляющей интонации, которая появлялась у неё, когда она пыталась сохранить то, что уже было разрушено. — Я солгала тебе, да, я это признаю. Я была неправа, глубока, катастрофически неправа. Но ты мой брат, Джер, ты всегда был и всегда будешь моим братом, и я люблю тебя — до луны и обратно, и даже дальше. Так скажи мне, пожалуйста, что я могу сделать, чтобы это исправить? Что угодно, я готова на всё. — Катись к чёрту, Елена, — безжизненно, холодно, с той особой, ледяной интонацией, которая была гораздо страшнее крика, отрезал Джереми и решительно, не оглядываясь, встал из-за стола, чтобы уйти, оставляя сестру в одиночестве за столом. — Не говори этого, Нола, пожалуйста, не говори, — вздохнула Елена, поворачиваясь к сестре, и в её вздохе было столько боли, что даже Энола, с её вечным сарказмом, на мгновение почувствовала укол совести. — Я же тебе говорила, Елена, — всё равно сказала Энола, и её голос был полон той особой, горькой интонации, которая возникает, когда ты оказываешься прав в самой неприятной из всех возможных ситуаций, но не чувствуешь от этого никакого удовлетворения. — Я же предупреждала тебя, что это случится. Я говорила тебе, что стирание памяти — это не решение, а лишь отсрочка катастрофы. Но ты меня не слушала, как всегда.

***

Энола обнаружила себя бродящей по Городской площади вместе с Еленой — бесцельно, неторопливо, просто позволяя своим ногам нести их туда, куда им захочется, — и впервые за долгое, очень долгое время это не было частью какого-то плана, не было бегством от опасности и не было попыткой решить очередную неразрешимую проблему. У неё было полное, стопроцентное, осознанное намерение отвлечься от мыслей об их брате — о Джереми, который только что послал Елену к чёрту и ушёл в неизвестном направлении, кипя от ярости, — и, к её собственному удивлению, у неё это неплохо получалось. Они наслаждались собой — просто две сестры, гуляющие по вечерней площади, украшенной огнями и флагами, — впервые за долгие, бесконечные, наполненные хаосом месяцы. Было приятно — до боли, до щемящей нежности в груди — просто иметь возможность расслабиться, не думая о вампирах, охотниках, древних проклятиях и биологических родителях, которые оказывались совсем не теми, кем должны были быть. — Ты можешь себе представить, Нола, — счастливо хихикала Елена, и её смех был лёгким, искристым, тем самым смехом, который Энола не слышала от неё со времён их детства, со времён, когда их родители ещё были живы и мир ещё не превратился в этот бесконечный фильм ужасов, — что мы просто гуляем, как нормальные люди, без всяких вампиров, проклятий и прочей ерунды? — Это странно, что я типа могу представить? — смеялась Энола в ответ, и её смех был таким же свободным, таким же беззаботным, и она чувствовала, как напряжение, которое держало её плечи в тисках последние несколько недель, наконец-то немного отпускает. — Потому что я могу, Елена! Я могу представить нормальную жизнь! Это, наверное, первый признак того, что я схожу с ума! — Нисколько, — усмехнулась Елена, и яркая, сияющая улыбка украшала её черты, делая её похожей на ту беззаботную девушку, которой она была до всей этой катастрофы, и от этого зрелища у Энолы потеплело на душе. Однако все следы счастья — вся эта лёгкость, весь этот смех, всё это хрупкое, только что обретённое спокойствие — исчезли без следа, испарились, словно их никогда и не было, когда Деймон внезапно материализовался перед ними, возникнув из толпы с той сверхъестественной скоростью, которая всё ещё заставляла Энолу вздрагивать. Он приблизился, — и без всяких церемоний, без предупреждения, без объяснений продел свои руки под обе их руки, вклиниваясь между ними с той фамильярной, собственнической непринуждённостью, которая была ему свойственна. Выражение срочности — самой настоящей, неподдельной, пугающей срочности — отразилось на его обычно насмешливом лице, когда он тревожно посмотрел то на одну, то на другую чудо-близняшку, и его глаза быстро, оценивающе пробежались по их лицам, словно он хотел убедиться, что они целы. — Что ты делаешь, Деймон? — моргнула Елена, и её голос был полон того самого замешательства, которое возникает, когда твой момент безмятежности грубо прерывают самым неожиданным образом. — Спасаю ваши драгоценные жизни, мои дорогие, — промурлыкал Деймон, и его голос, несмотря на всю его напускную небрежность, был напряжённым, как натянутая до предела струна. — Пятнадцать слов или меньше, слушайте внимательно и не перебивайте: вампиры из гробницы здесь, на площади, семьи основателей — их главная цель, они хотят мести, найдите Стефана и убирайтесь отсюда. Сейчас же. Немедленно. Бегом. — Это было больше пятнадцати слов, Деймон, я насчитала как минимум двадцать, — заметила Энола, и её голос был полон того особого, автоматического сарказма, который был её способом справляться со страхом. — Сейчас же, — повторил Деймон, и на этот раз в его голосе не было ни капли насмешки, ни капли его обычной игривости, только стальная, непреклонная настойчивость, и он быстро, почти грубо протолкнул их вперёд, проталкиваясь сквозь толпу ничего не подозревающих гражданских, которые всё ещё смеялись, танцевали и наслаждались праздником, не подозревая о том, что их жизни висят на волоске. И в этот самый момент, словно по сигналу, фейерверки вдруг начали греметь позади них — оглушительные, ослепительные взрывы света и цвета, которые разорвали ночное небо на тысячи сверкающих осколков, и их грохот заглушил все остальные звуки, включая, возможно, и крики, которые уже начинали раздаваться где-то в толпе. — Джереми где-то здесь, на площади, я не знаю где именно, но он здесь, — напомнила Елена, и её голос был полон той внезапной, острой паники, которая возникает, когда ты понимаешь, что твой близкий человек в опасности, а ты не знаешь, где он. — Тогда мы должны его найти, во что бы то ни стало, — кивнула Энола, и её голос был твёрдым, решительным, и в нём не было ни капли колебания, потому что, несмотря на все их ссоры, несмотря на всю эту драму с Анной, Джереми был её братом, и она скорее умрёт, чем оставит его в опасности. Они бросились прочь от Деймона, который, бросив на них последний тревожный взгляд, растворился в толпе, чтобы заняться своими собственными задачами, и их глаза — глаза обеих сестёр, работающие в идеальной синхронности, — искали повсюду, сканировали каждое лицо, каждую фигуру, каждый силуэт в поисках потерянного брата. К несчастью, Джереми нигде не было видно — он словно растворился в воздухе, исчез в этом море людей, которые всё ещё веселились, не подозревая о нависшей над ними угрозе. К счастью — небольшое, но спасительное «к счастью», — Стефан был неподалёку, и выражение паники, застывшее на его лице, было зеркальным отражением их собственного страха. Они подбежали к нему с той безотлагательностью, которая не требовала слов, и их появление заставило его заметно расслабиться, выдохнуть с облегчением, которое он, вероятно, сдерживал последние несколько минут. — Я искал вас обеих повсюду, я уже начал думать, что с вами что-то случилось, — выразил Стефан, и его голос был полон той особой, дрожащей интонации, которая возникает, когда ты находишь тех, кого боялся потерять, и он затянул свою девушку в сокрушительные, почти болезненные в своей интенсивности объятия, прижимая Елену к себе так, словно она могла исчезнуть в любую секунду. — Деймон сказал мне — вампиры из гробницы уже здесь, они проникли на площадь под прикрытием фейерверков. Мы должны немедленно уходить, здесь слишком опасно. — Не без Джереми, — покачала головой Елена, и её голос был полон той непоколебимой, упрямой решимости, которая была её суперсилой. — Я не уйду без него, Стефан, даже не проси. — Ладно, тогда пошли, найдём его вместе, — кивнул Стефан, и в его голосе не было ни капли сомнения, потому что он знал, что спорить с Еленой, когда дело касалось её семьи, было абсолютно бесполезно. Они начали идти быстрым, почти бегущим шагом через Площадь, лавируя между группами людей, которые всё ещё смеялись и аплодировали фейерверкам. Они пробрались сквозь большую, плотную толпу людей, которая, казалось, становилась только гуще с каждой секундой, в поисках Джереми и ступили на проезжую часть, где людей было чуть меньше. Если его не было здесь, среди танцующих и веселящихся, то, может быть, он был в «Мистик-Гриле» — зашёл туда, чтобы переждать свою злость, или встретиться с кем-то, или просто побыть в одиночестве. Но прежде чем они успели проверить эту теорию, прежде чем они успели сделать хотя бы шаг в направлении ресторана, Стефан внезапно, без предупреждения, словно подкошенный невидимой силой, рухнул на землю, и его руки инстинктивно взметнулись вверх, закрывая уши, словно он пытался защититься от звука, который был слишком громким, слишком болезненным, чтобы его выносить. — Стефан! — ахнула Елена, и её голос был полон того самого животного, первобытного ужаса, который возникает, когда ты видишь, как любимый человек падает замертво, и она быстро, мгновенно присела рядом со своим парнем, хватая его за плечи и пытаясь понять, что происходит. — Что с тобой? Что случилось? Скажи мне! — Что происходит? Что случилось с ним? — спрашивала Энола, и её голос был резким, требовательным, и она уже оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, что вызвало такую реакцию, и её мысли метались в панике. Деймон — где, чёрт возьми, Деймон? Он был где-то здесь, на площади, и если Стефану плохо, то и Деймон мог быть в такой же опасности, и от одной этой мысли у неё скрутило живот в тугой, ледяной узел. — Я… я не знаю, Нола, я ничего не понимаю! — покачала головой Елена, и паника была очевидна на её лице, в её широко распахнутых глазах, в её дрожащих губах, в том, как она судорожно сжимала плечи Стефана. — Моя… моя голова, она словно раскалывается изнутри, — заикался Стефан, и его голос был полон такой боли, что даже Энола, которая не была особенно нежным человеком, почувствовала, как у неё сжимается сердце, и он вскрикнул — громко, пронзительно, — и этот крик разрезал ночной воздух, словно нож. — Что с твоей головой? — в замешательстве спросила Елена, пытаясь понять, что происходит. — Моя голова! — повторил Стефан громче, почти крича, и он держался за голову обеими руками, сжимая виски с такой силой, словно пытался удержать свой череп от того, чтобы он не раскололся пополам, и его лицо было искажено гримасой невыносимой, всепоглощающей боли. — Поднимите его, быстро, уносим его отсюда, — сказал Аларик, который появился словно из ниоткуда — запыхавшийся, встревоженный, с безумным блеском в глазах, — и он быстро добрался до них, хватая Стефана под одну руку, пока Елена и Энола подхватили его под другую. — Я не знаю, что случилось, он просто рухнул без всякой причины, — объяснила Елена, пока они втроём тащили полубессознательного Стефана в ближайший переулок, подальше от толпы, подальше от света, в тень, где можно было хотя бы на минуту перевести дух и попытаться понять, что, чёрт возьми, происходит. — Он не единственный, кто рухнул, Елена, — сообщил Аларик, и его голос был мрачным, как никогда. — Копы хватают всех, кто упал, без разбора. Они хватают их и вкалывают им вербену, прямо на месте. Я видел это своими глазами — они знают о вампирах, они подготовились. — Что? — в замешательстве спросила Елена, и её лицо выражало ту особую степень потерянности, которая возникает, когда ты понимаешь, что ситуация гораздо хуже, чем ты предполагал. — Они сгоняют вампиров в кучу, как скот на бойне, — осознала Энола, и её голос был полон той холодной, мрачной ясности, которая снисходила на неё в самые критические моменты, когда нужно было действовать, а не паниковать. Её мысли немедленно метнулись к Деймону — он был где-то там, на этой площади, в этом хаосе, и если копы уже сгоняли вампиров, то он был в опасности. Чёрт, чёрт, чёрт. Где его носит? Где искать этого красивого, самоуверенного, невыносимого придурка, который умудрился влезть в самое сердце её проблем, даже когда она просила его этого не делать? — Чёрт. Деймон. Он тоже где-то здесь. Нужно найти его, пока его не схватили.

***

— Ты в порядке, Стефан? — мягко произнесла Елена, и её голос был полон той особой, трепетной нежности, которая появлялась у неё всякий раз, когда она видела, что её любимый человек страдает, и она опустилась на колени рядом с ним, всё ещё поддерживая его за плечи, словно боялась, что он снова рухнет, если она отпустит его хоть на секунду. — Как будто тысячи раскалённых игл пронзали мой череп одновременно, со всех сторон, без остановки, ввинчиваясь всё глубже и глубже, а потом это просто прекратилось, словно кто-то выключил рубильник, — объяснил Стефан, всё ещё потирая голову кончиками пальцев, пытаясь облегчить ту остаточную, пульсирующую боль, которая всё ещё эхом отдавалась где-то в глубине его сознания. Прошло всего пять минут — жалких, ничтожных пять минут, — но это были самые долгие, самые мучительные пять минут его жизни. А учитывая, что он был вампиром, прожившим больше века, пережившим войны, голод, пытки и бесчисленные схватки со смертью, это о чём-то да говорило — о чём-то очень, очень серьёзном. — Я видел, как по меньшей мере пять вампиров упали точно так же, как ты, — сообщил Аларик, и его голос был мрачным, сосредоточенным, голосом человека, который пытается сложить кусочки мозаики в единую картину, и он переводил взгляд с одного на другого, оценивая их реакцию. — Их уводили — копы, специально подготовленные люди, — в старое здание вашей семьи, в то самое, что стоит на углу Мейн-стрит и Черри-стрит. Я видел это своими глазами, они организовали всё это заранее. — Это устройство Гилберта, — заявил Стефан, и его голос был полон той мрачной, горькой уверенности, которая возникает, когда ты понимаешь, что твои худшие опасения только что подтвердились. — Должно быть, это оно. То самое изобретение, которое мы отдали Изобель. Оно работает — оно каким-то образом издаёт звук, который парализует вампиров, причиняет им невыносимую боль. И Джон каким-то образом заставил его работать, несмотря ни на что. — Но как он заставил его работать? — нахмурилась Елена, и её брови сошлись на переносице в той глубокой, сосредоточенной складке, которая появлялась у неё, когда она сталкивалась с чем-то, что не укладывалось в её картину мира. — Бонни его расколдовала, мы все видели это. Она сняла оригинальное заклинание Эмили, превратила его в бесполезный кусок металла. Джон не мог заставить его работать, если только… — Может, и не расколдовала, — заметила Энола, и её голос был полон той особой, холодной интонации, которая появлялась у неё, когда она начинала подозревать, что их предали. — Расколдовала, мы видели, как она это делала, своими собственными глазами, — напомнила Елена, и в её голосе была та упрямая, почти отчаянная настойчивость, которая появлялась у неё, когда она отказывалась верить в худшее. — Она права, — осознал Стефан, и его лицо внезапно изменилось, осветившись тем самым выражением, которое появляется у человека, когда он только что понял что-то ужасное. — Мы попросили Бонни деактивировать устройство, которое могло бы защищать людей от вампиров, которое могло бы спасти десятки, сотни невинных жизней от нападений… — Чтобы мы могли защитить тебя, — закончила Елена, и её голос упал до шёпота, потому что она только сейчас осознала весь масштаб того, что они наделали. — И Деймона — которого Бонни ненавидит лютой, испепеляющей ненавистью, и который к тому же является вампиром, тем самым вампиром, который когда-то пытался её убить, — медленно, раздельно, выделяя каждое слово, произнесла Энола, и её голос был полон той особой, ледяной ясности, которая снисходила на неё в моменты самых страшных осознаний. Её сердце сжалось в тугой, болезненный комок, когда она представила Деймона там — одного, беспомощного, парализованного болью. — Мы, своими собственными руками, отдали единственное оружие, которое могло бы защитить людей, и попросили ведьму, которая ненавидит Деймона, деактивировать это оружие. И она, возможно, просто не сделала этого. И теперь Деймон где-то там, парализованный болью, беспомощный, и мы понятия не имеем, жив ли он вообще. — Где Деймон? — медленно спросил Стефан, и его голос был полон той особой, напряжённой тревоги, которая появлялась у него только тогда, когда его брат был в настоящей опасности, и он уже поднимался на ноги, готовый бежать, искать, спасать. — Я не знаю, я потерял его из виду, когда всё это началось, — покачал головой Аларик, и в его голосе было искреннее сожаление. — Я не видел его с тех пор, как первые вампиры начали падать. Он был где-то в центре площади, я думаю, но потом начался хаос, и я не знаю, схватили ли его или он успел скрыться. — Ты можешь забрать нашего брата? — спросила Елена учителя истории, и её голос был полон той особой, умоляющей интонации, которая появлялась у неё, когда она просила о чём-то важном. — Найти Джереми и отвезти его домой, в безопасность, подальше от всего этого? — Конечно, я сделаю это, — кивнул Аларик, и в его голосе была та надёжная, спокойная уверенность, которая была его отличительной чертой. — Я найду его и отвезу домой, обещаю. Елена сорвалась в устойчивую трусцу, и Энола со Стефаном следовали за ней по пятам — три фигуры, движущиеся с той целеустремлённой скоростью, которая возникает, когда на кону стоит жизнь дорогого человека. Деймон — как бы сильно им ни хотелось это признавать, как бы ни было неудобно называть его другом после всего, что он сделал, — был их союзником, их защитником, частью их странной, дисфункциональной, но всё же семьи. Они не могли просто позволить ему умереть. Они бы не позволили этому случиться, чего бы им это ни стоило. Поэтому они его найдут, даже если для этого придётся перевернуть весь город вверх дном. И, надеясь — отчаянно, всей душой надеясь, с той яростной, лихорадочной надеждой, которая возникает, когда ты отказываешься принимать худший исход, — когда они его найдут, он будет всё ещё жив, всё ещё дышать, всё ещё отпускать свои дурацкие саркастичные комментарии. К счастью, им удалось заметить Джона Гилберта, стоящего неподалёку от входа в то самое здание, куда, по словам Аларика, уводили вампиров. Он был расслаблен — подозрительно, неестественно, пугающе расслаблен, — словно он был не в центре хаоса и опасности, а на воскресном пикнике, и эта расслабленность заставила Энолу мгновенно насторожиться. Её руки сжались в кулаки, а сердце забилось с удвоенной силой — не от страха за себя, а от страха за Деймона, который был где-то там, внутри этого ада, и каждая секунда промедления могла стоить ему жизни. — Где Деймон? — потребовала Энола, и её голос был резким, как удар хлыста, и в нём не было ни капли той вежливости, которую она обычно изображала при общении с дядей. Сейчас было не до вежливости, не до притворства, не до соблюдения семейных приличий. Деймон был в опасности — и ничто другое не имело значения. — С остальными вампирами, в здании, где им и место, — пожал плечами Джон, и это пожатие было полным того омерзительного, тошнотворного самодовольства, которое заставило Энолу физически почувствовать, как её кровь закипает, а перед глазами всё поплыло от ярости. — Для Деймона Сальваторе всё кончено, девочки. Я сделал то, что должены были сделать ещё сто сорок пять лет назад. Этот город наконец-то очистится от скверны. — Ты безумен, Джон, ты абсолютно, клинически безумен, — покачала головой Елена, и в её голосе был тот самый ужас, который возникает, когда ты видишь перед собой человека, лишённого каких-либо моральных ограничений. — Почему это я безумен? — возразил Джон, и его голос был полон той искренней, неподдельной убеждённости, которая была самой страшной вещью в нём. — Потому что я делаю то, что должны было быть сделано ещё сто сорок пять лет назад, когда эти монстры впервые появились в нашем городе? Это правильно, это справедливо, это то, чего заслуживает каждый вампир в Мистик Фоллс. — Он перевёл взгляд на Стефана, и его глаза сузились в той холодной, оценивающей манере, которая не предвещала ничего хорошего. — Давай, Сальваторе, попробуй войти туда. Ты не выйдешь оттуда живым, обещаю тебе. Это сэкономит мне хлопоты убивать тебя самому, когда всё это закончится. — Вы, ребята, хорошо знаете это здание, оно принадлежит вашей семье, — быстро спросил Стефан, игнорируя угрозу Джона и поворачиваясь к чудо-близняшкам. — Там есть другой вход, кроме главного? — Подсобная дверь, о которой мало кто знает, — указала Энола, и её голос был быстрым, деловым, но в нём дрожала та особая, едва сдерживаемая паника, которая возникает, когда ты знаешь, что каждая секунда на счету. — Есть одна сбоку, со стороны переулка, она ведёт прямо в подвал, а оттуда можно попасть наверх. Стефан, найди его, пожалуйста. Найди его и вытащи оттуда. Стефан бросился в том направлении, не теряя ни секунды, и его фигура растворилась в темноте переулка. Но как только близняшки попытались последовать за ним — как только они сделали шаг в сторону, — Джон схватил каждую из них за руку с той грубой, собственнической хваткой, от которой у Энолы по коже побежали мурашки отвращения. Энола вырвала свою руку — резко, яростно, с силой, которая удивила даже её саму, — и потянула Елену за собой, не давая Джону возможности снова их схватить. Но Джон не отступал — он снова схватил Энолу за плечо, на этот раз сильнее, его пальцы впились в её кожу с той стальной хваткой, которая была почти болезненной. И тогда что-то внутри Энолы сломалось — тот последний барьер сдержанности, который она так старательно выстраивала все эти годы, рухнул в одно мгновение. Она резко, одним яростным, порывистым движением, вывернулась из его хватки, схватила его за предплечье и стряхнула его руку с такой силой, словно это была не человеческая конечность, а какая-то мерзкая, ядовитая змея. — Никогда больше не смей меня трогать, — прорычала она, и её голос был тихим, но в этой тишине было столько концентрированной, обжигающей ярости, что он звучал громче любого крика. — Ты слышишь меня, Джон? Никогда. Если с Деймоном что-то случится — если он сгорит в этом здании, если он не выйдет оттуда живым, если хоть один волос упадёт с его головы из-за тебя, — я лично убью тебя. Своими собственными руками. Обе сестры носили подходящие мрачные гримасы на своих лицах — одинаковые выражения холодного, концентрированного презрения, словно отражения в зеркале, — оборачиваясь лицом к мужчине, которого они никогда не любили и которого теперь, узнав, что он их биологический отец, презирали ещё больше, если такое вообще было возможно. — Сделаете ещё один шаг в сторону того здания, и я немедленно предупрежу тех, которые оцепляют периметр, что они пропустили одного вампира — Стефана Сальваторе, — предупредил Джон, и его голос был полон той холодной, расчётливой угрозы, которая была его фирменным стилем, но теперь в нём была та особая, едва заметная дрожь, которая говорила о том, что слова Энолы достигли своей цели. — И тогда ваш драгоценный Стефан окажется в том же здании, что и его брат, и они сгорят вместе. Вы этого хотите? — Я прошу тебя не делать этого, — взмолилась Елена, и её голос был полон той отчаянной, умоляющей интонации, которая появлялась у неё, когда она пыталась достучаться до человечности в людях, которые, возможно, её не имели. — Это ничего для меня не значит — твои просьбы, твои мольбы, твои слёзы, — фыркнул Джон, и его фырканье было полным того презрения, которое он испытывал ко всему, что не вписывалось в его картину мира. — Как наш отец — это должно для тебя значить хоть что-то, — выплюнула Энола, и её голос был полон такого яда, такой концентрированной, обжигающей ненависти, что каждое слово падало, словно капля кислоты на открытую рану. — Хотя, о чём это я? Ты никогда не был нам отцом. Ты был просто ошибкой природы, которая дала нам половину наших генов. И если ты думаешь, что это даёт тебе право распоряжаться нашими жизнями — ты глубоко ошибаешься. Джон замер с открытым ртом — буквально замер, словно кто-то нажал на паузу в фильме его жизни, — и его лицо, которое до этого момента выражало лишь самодовольство и презрение, внезапно изменилось, утратило всю свою уверенность. Он не знал, что сказать или что чувствовать, и он отшатнулся назад — на целый шаг, а может, и на два, — почти как если бы слова Энолы были оружием, выкованным специально против него. А слетая с её губ, они им и были — острым, безжалостным клинком, который она направила прямо в его сердце. И она поразила свою цель в самое яблочко, с той хирургической точностью, которая была ей свойственна. — Вы знаете, — прошептал Джон, и его шёпот был полон того шока, который возникает, когда твой самый тщательно охраняемый секрет внезапно перестаёт быть секретом. — Мы не были уверены до этого момента, — буркнула Елена, и в её голосе была та особая, горькая интонация, которая возникает, когда ты получаешь подтверждение тому, что надеялся никогда не узнать. — Но теперь уверены. Поздравляю, ты только что подтвердил это своей реакцией. — С дороги, Джон, или я за себя не ручаюсь, — проворчала Энола, и её голос был полон той особой, холодной угрозы, которая была гораздо страшнее любого крика. — И помни, что я тебе сказала. Если Деймон не выйдет из этого здания живым — ты труп. Чудо-близняшки протолкнулись мимо своего предполагаемого отца — того самого мужчины, который, как теперь выяснилось, был их биологическим родителем, но который не значил для них ровным счётом ничего, — и побежали в том направлении, куда ушёл Стефан, оставляя Джона стоять позади с выражением лица, которое представляло собой сложную смесь шока, замешательства и, возможно, чего-то похожего на раскаяние. Сердце Энолы колотилось где-то в горле, а в висках пульсировала одна-единственная мысль: «Только бы он был жив. Только бы Стефан успел. Только бы Деймон выжил». Забегая в переулок, они увидели, что подсобная дверь уже была открыта — сорвана с петель, если быть точной, — и из неё валил густой, чёрный, удушливый дым, который поднимался в ночное небо, словно зловещее предзнаменование. А рядом с этой дверью стояла паникующая Бонни, и её лицо было искажено страхом и чувством вины, и Стефана нигде не было видно — он, должно быть, уже бросился внутрь, в самое пекло, на поиски брата. Энола почувствовала, как её сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Она не могла его потерять. Не сейчас. Не так. Не после всего, через что они прошли. — Стефан! — закричала Елена, и её крик был полон того ужаса, который возникает, когда ты понимаешь, что человек, которого ты любишь, только что вошёл в горящее здание. — Вы, ребята, не можете туда войти, это слишком опасно, здание может обрушиться в любую минуту, — предупредила Бонни, вскидывая руку в предостерегающем жесте и привлекая их внимание. — Бонни, что ты делаешь? — в отчаянии спросила Елена, и её голос был полон той смеси непонимания и предательства, которая возникает, когда твоя лучшая подруга оказывается на противоположной стороне баррикад. — Простите меня, девочки, простите, что солгала вам, я знаю, что это непростительно, — искренне, с той глубокой, болезненной искренностью, которая говорила о муках совести, извинилась Бонни и схватила обеих близняшек за руки, начиная петь на каком-то древнем, незнакомом языке, который звучал одновременно красиво и пугающе. — Бонни, нам нужно попасть внутрь, немедленно, Деймон и Стефан там, они погибнут, если мы ничего не сделаем! — попыталась Елена вырваться, но хватка Бонни была удивительно сильной, подпитанной ведьмовской магией. Бонни вдруг замолчала, и её лицо изменилось, осветившись чем-то похожим на надежду. — Бонни, что такое? Что случилось? Они будут в порядке? Словно по команде, словно в ответ на самые отчаянные молитвы Энолы, братья Сальваторе вылетели, шатаясь, из горящего здания — Стефан, тащивший на себе Деймона, который выглядел так, словно он только что прошёл через ад и едва остался жив. Их лёгкие были забиты дымом, их одежда была покрыта сажей и пеплом, их лица были измученными, но они были живы, они выбрались, и это было единственным, что имело значение в этот момент. У Энолы подкосились колени от облегчения — такого сильного, такого всепоглощающего, что она едва не рухнула на землю прямо там, в переулке. Только это был не конец истории. Это было лишь начало — начало нового витка бесконечной войны между вампирами и охотниками, начало нового этапа их запутанных, опасных отношений, начало того, что, как они все чувствовали, должно было изменить их жизни навсегда. Энола, забыв обо всём на свете — о Джоне, об опасности, о своей собственной безопасности, — бросилась вперёд, и её сердце, которое только что сжималось от страха, теперь разрывалось от смеси облегчения и боли. Её глаза, которые она отказывалась позволить заплакать, предательски щипало от подступающих слёз, и она не могла — не хотела — отвести взгляд от Деймона. От его измученного, осунувшегося лица, которое потеряло всю свою обычную самоуверенность. От его одежды, висящей лохмотьями, пропитанной дымом и сажей. От его потухших, полных боли глаз, которые обычно искрились сарказмом и весельем, а теперь были тусклыми, как небо перед грозой. Ей было физически, душевно, невыносимо больно смотреть на него в таком состоянии — видеть его, всегда такого сильного, такого несокрушимого, такого невыносимо самодовольного и уверенного в себе, — сломленным, потрёпанным, едва держащимся на ногах. Он был похож на тень самого себя — на призрак того Деймона, которого она знала, — и от этого зрелища у неё внутри всё переворачивалось. Не раздумывая ни секунды, она с другой стороны подбежала к нему — Стефан держал его с одной стороны, и она молча, без единого слова, не дожидаясь приглашения, без колебаний подхватила его с другой стороны, перекидывая его тяжёлую, безвольную руку через своё плечо и принимая на себя часть его веса — столько, сколько могла вынести, — чтобы ему не было так тяжело идти. Он едва волочил ноги, спотыкаясь на каждом шагу, и каждый его спотык отдавался болью в её собственном сердце. Она чувствовала, как он дрожит — мелкой, едва заметной дрожью, — и не знала, было ли это от боли, от слабости или от пережитого шока, но это не имело значения. Всё, что имело значение, — это то, что он был жив, что он был здесь, что она могла прикоснуться к нему, поддержать его, помочь ему. — Я здесь, Деймон, — тихо сказала она, и её голос был мягким, почти нежным, лишённым всего её обычного сарказма, всех её защитных механизмов. Её голос дрожал — она сама слышала это, — но ей было всё равно. — Я держу тебя, слышишь? Просто иди, шаг за шагом, не думай ни о чём. Мы вытащим тебя отсюда. Ты в безопасности теперь. Ты в безопасности.