ГРЕТЕЛЬ

Когда-то очень, очень давно — в той версии себя, которая теперь казалась ей не просто чужой, а почти мифической, словно персонаж старой, пыльной, давно забытой сказки, вычитанной в детстве из потрёпанной книжки с золотым тиснением на обложке, — Гретель была до абсурдного, до опасного, до самоубийственного наивна и распахнута для мира. Она была распахнута так широко, так беззащитно, так безоглядно, словно огромные, кованые ворота старинного замка, которые забыли запереть на ночь, оставив их сиротливо скрипеть на ветру в тщетной, глупой надежде, что мимо пройдут только добрые путники и никто не воспользуется этой вопиющей, кричащей беспечностью. Так, по крайней мере, гласила та самая история, которую рассказывали всем маленьким девочкам перед сном, укрывая их пуховыми одеялами до самого подбородка и целуя в лоб, — история о доверчивом, нежном, трепетном сердце, которое свято, истово, безоговорочно верило в добро, верило в то, что хлебные крошки, заботливо рассыпанные по лесной тропинке, непременно приведут обратно домой, к теплу и свету, и верило в то, что люди по своей глубинной, богоданной природе просто не способны на чудовищную, немыслимую, леденящую кровь жестокость. Так гласила сказка. Но сказки, как известно, имеют свойство лгать — или, что ещё хуже, рассказывать лишь ту часть правды, которая удобна и безопасна для неокрепших детских умов. Ей же, Гретель, в свою очередь, отчаянно, до дрожи в кончиках пальцев, до ломоты в груди, до слёз, застилающих глаза по ночам, хотелось написать собственную историю — не ту, что была предписана ей кем-то свыше, не ту, что была заранее кем-то придумана и разложена по главам, а свою, уникальную, единственную в своём роде, наполненную глубоким, выстраданным смыслом и льющимся со страниц светом. И написать её — эту великую, прекрасную, ещё никем не рассказанную историю своей жизни — она хотела прямо на тончайших, трепещущих, почти прозрачных страницах её и без того невыносимо хрупкого, доверчивого, обнажённого сердца, которое она так бездумно, так щедро, так безрассудно раскрывала перед каждым встречным, не требуя ни платы за вход, ни рекомендаций, ни хотя бы элементарного подтверждения благонадёжности. То сердце было поистине прекрасной, редкой, уникальной книгой — книгой, которую она сама, своими руками, переплела в бархат и золото, — открытой книгой с белоснежными, чуть шероховатыми, приятно пахнущими типографской краской и ванилью листами, по которым тончайшей, изящной, каллиграфической вязью вились буквы, складывающиеся в слова любви, надежды, прощения, сострадания и бесконечной, всеобъемлющей, почти неземной доброты. Ей так отчаянно, так по-детски, так самозабвенно искренне хотелось, чтобы люди читали её историю — чтобы они бережно перелистывали страницы её души, задерживаясь на особенно красивых, особенно глубоких, особенно пронзительных моментах, — в тайной, трепетной, почти молитвенной надежде, что однажды она, сама того не ведая и не планируя, вдохновит их написать свою собственную, не менее прекрасную и светлую летопись жизни. Она мечтала стать музой. Стать искрой. Стать тем самым маяком, на свет которого слетаются заблудшие корабли. Вместо этого реальность — та самая безжалостная, циничная, не терпящая сантиментов реальность, которая никогда не спрашивает разрешения и не стучится, прежде чем войти, — оказалась куда более жестокой, грязной и отрезвляющей. Всякий, кому случайно, по глупости или по какому-то нелепому, трагическому стечению обстоятельств попадались на глаза драгоценные, светящиеся мягким, тёплым, золотистым светом страницы её доброго, открытого, доверчивого сердца, не читал их. Нет. Он даже не пытался. Он не вникал в смысл написанного, не смаковал красоту слога, не задерживался на особенно важных, особенно личных, особенно интимных абзацах. Он просто жадно, хищно, по-звериному бездумно вырывал себе тот отрывок, тот кусок, ту страницу, которая пришлась ему по вкусу, которая была ему удобна, выгодна или просто красива, и молча, не сказав ни единого слова благодарности, не оставив даже записки, уносил этот вырванный с мясом, ещё кровоточащий кусок её души с собой в темноту, в ночь, в неизвестность, оставляя за своей спиной лишь зияющую, рваную, мучительно кровоточащую рану, которую никто не потрудился хотя бы перевязать. Страницы её души безжалостно, грубо, безо всякого почтения заламывали — не просто загибали уголки, как делают нерадивые читатели с библиотечными книгами, а именно заламывали, ломали, калечили. Нежные, хрупкие, почти невесомые уголки загибали так сильно, что оставались уродливые, глубокие, незаживающие шрамы-заломы, которые уже никогда, никогда не распрямить и не разгладить, как ни старайся. А затем, наигравшись, насытившись, утолив свой голод, эти люди — эти случайные, незваные читатели её души, — небрежным, равнодушным, почти ленивым росчерком пера подписывали её судьбу, словно приговор, словно резолюцию на скучном, ничего не значащем документе, и исчезали в ночи, растворялись без следа, без эха, без прощания, оставляя её одну, совершенно одну, на руинах того, что когда-то было её прекрасным, цветущим, полным надежд сердцем, собирать осколки. Она отдавала им всё, что имела — всю свою любовь, всю свою веру, всю свою нежность, всю свою нерастраченную силу, — и отдавала, и отдавала, и отдавала без остановки, без выходных, без сна и отдыха, пока отдавать от неё самой не осталось ровным счётом ничего. Пока она не превратилась в полую, пустую, выскобленную до блеска оболочку, в которой когда-то жила душа. И вскоре, пройдя через все круги этого персонального, рукотворного ада — ада разочарований, предательств, обманов и потерь, — она пришла к единственному, холодному, как сталь клинка, выстраданному до костей, до мозга, до самой последней клеточки выводу: люди, в своей глубинной, первозданной, звериной сути, есть не что иное, как жадные, ненасытные, маленькие, алчные создания, вечно, неутолимо, патологически жаждущие взять, урвать, присвоить, проглотить, но никогда, никогда, никогда не способные отдать что-то взамен. Даже простое «спасибо» было для них непосильной, невыполнимой задачей. И тогда — в тот самый момент, когда последняя капля надежды высохла на губах, а последняя страница её души была безжалостно вырвана и унесена в темноту, — тот зверь, что дремал внутри неё долгие, бесконечно долгие годы, закованный в тяжёлые, ржавые цепи её же собственной глупой, слепой, беспросветной наивности, пробудился наконец ото сна. Он пробудился с яростным, оглушительным, сотрясающим сами основы её хрупкого, израненного существа рёвом — рёвом, в котором смешались вся её боль, вся её ярость, всё её разочарование и вся её нерастраченная, веками копившаяся мощь. И она — тихая, кроткая, нежная Гретель, — оказалась вынуждена. Не захотела, не пожелала, не решила — а именно оказалась вынуждена, прижата к стене, загнана в угол самой жизнью и теми, кто эту жизнь у неё украл. Она была вынуждена показать этому миру — этому равнодушному, жестокому, не знающему пощады миру, — как на самом деле выглядит ад, когда он облачён в хрупкую, нежную, обманчиво безобидную внешность девушки с глазами цвета расплавленного мёда и улыбкой, способной очаровать даже смерть. Потому что Гретель — маленькая, потерянная, всеми забытая Гретель, — вопреки всем ожиданиям, всем предсказаниям и всем тем, кто списал её со счетов, была чудовищно, невообразимо, пугающе сильной. Она была из той редкой, опасной, почти вымершей породы существ, которые благословлены и прокляты одновременно — благословлены немыслимой, божественной силой и прокляты неспособностью быть понятыми и принятыми. Она была из тех, кто одним лишь едва заметным движением тонкой, изящной брови способен обращать целые империи — гордые, могучие, казавшиеся непобедимыми империи — в дымящийся, чёрный, безжизненный прах. Из тех, кто способен обрекать цветущие, могущественные, утопающие в роскоши королевства на очистительный, первобытный, не знающий пощады огонь, не проронив при этом ни единой, даже самой крошечной слезы, не позволив себе даже тени сожаления на лице. Но, несмотря на всю эту сокрушительную, божественную, почти пугающую в своём масштабе мощь, что текла в её венах вместо крови, она всё равно, в самой своей сердцевине, в самом своём глубоком, запрятанном от посторонних глаз ядре, оставалась просто девушкой. Обыкновенной. Земной. До боли, до хруста, до невозможности уязвимой девушкой. Девушкой, которую по какому-то трагическому, нелепому, космически несправедливому стечению обстоятельств всегда и всеми — всегда и всеми, без единого исключения, — выбирали второй. Запасной. Второстепенной. Той, что на подхвате. Той, что «если не получится с первой». Просто девушкой, которую вечно, с вежливой, извиняющейся улыбкой на лице оставляли позади — забывали на скамейках в парке, на вокзалах, в пустых, гулких коридорах, — и легко, без усилий, без сожалений теряли в равнодушной, безликой, вечно куда-то спешащей толпе, словно она была невидимкой, словно она была призраком, словно её никогда и не существовало вовсе. Просто обычной, простой, ничем не примечательной девушкой, на которую никто и никогда — ни единый человек, чёрт возьми, — не обращал ни малейшего внимания, пока ей не приходилось, доведённой до крайней точки, разнести что-нибудь вдребезги, чтобы просто быть замеченной. Чтобы просто быть услышанной. Она была эгоистичной — да, она научилась быть эгоистичной, когда дело касалось её собственного выживания и сохранения остатков её души. Она была нетерпеливой до безрассудства — потому что ждать от жизни милостей было глупо и бессмысленно. Она была немного, самую малость, отчаянно, мучительно неуверенной в себе, хоть и прятала эту неуверенность за семью замками, за броней из сарказма и колкостей, за маской ледяного безразличия. Она совершала ошибки — много, катастрофически, пугающе много ошибок, — и продолжала их совершать, потому что была живой, а не фарфоровой куклой на полке. Она была абсолютно, тотально, фундаментально неконтролируемой стихией, которую невозможно приручить, запереть в клетку или предсказать, и временами — о да, временами — она была до зубовного скрежета, до белого каления, до желания придушить невыносимой даже для тех, кто её по-настоящему, искренне, несмотря ни на что, любил. Но если вы, стоящие сейчас перед ней, скрестив руки на груди и осуждающе поджав губы, не способны принять её в самом худшем, самом тёмном, самом уродливом, самом разрушительном её проявлении, то вы, чёрт вас подери, не заслуживаете лицезреть её в лучшем. Не заслуживаете видеть её на пике её силы, её красоты, её величия. Не заслуживаете греться в лучах её света. Ей бы хотелось — до боли в сердце, до комка в горле, до жгучих, непрошеных слёз на глазах, — узнать эту простую, элементарную, основополагающую истину прежде, чем она по глупости, по наивности, по врождённой доверчивости впустила в свою жизнь и в свою душу всех не тех людей. Прежде, чем она распахнула перед ними двери и окна, прежде, чем она дала им ключи от всех комнат, прежде, чем она позволила им войти. Ей бы хотелось узнать это прежде, чем она, не жалея себя, не щадя своего здоровья и своего рассудка, защищала и закрывала своей спиной, своим телом, своей жизнью тех, кто этого абсолютно, стопроцентно, категорически не заслуживал. Тех, кто принимал её жертву как должное и уходил, не оборачиваясь. А что касается её истории — её настоящей, подлинной, неотредактированной и непричёсанной истории, которую она так мечтала рассказать миру? Она теперь надёжно, накрепко, на все замки и засовы упрятана в самые глубокие, самые тёмные, самые непроглядные, куда не проникает ни единый луч света, закоулки её истерзанной, израненной, покрытой шрамами души. Потому что, положа руку на сердце — на то самое сердце, от которого почти ничего не осталось, — она пришла к неутешительному, горькому выводу: никому на свете, ни единой живой душе, не хочется добровольно, по собственному желанию, без принуждения читать трагическую, душераздирающую, выматывающую нервы повесть с заведомо несчастливым концом. Никто не хочет читать о боли, о потерях, о предательстве. Все хотят сказок. А она больше не была сказкой. Такова история о том, как маленькая, наивная, верящая в хлебные крошки Гретель выросла одновременно — и в прекрасную, загадочную, непостижимую, как сама ночь, девушку, и в до боли, до хруста костяшек, до побелевших пальцев сжатые кулаки, вечно ищущие новой драки. Она выросла в ту, кто уже никогда не станет второй. Никогда не станет запасной. Никогда не позволит себя потерять. И горе тому, кто попытается это сделать.