ГРЕТЕЛЬ

Бесчисленные поэты — мужчины и женщины, которые посвятили всю свою жизнь попыткам уместить необъятную красоту в тесные рамки слов, — писали оды Моне Лизе, пытаясь разгадать загадку её улыбки, этого едва уловимого изгиба губ, который веками сводил с ума всех, кто на него смотрел. Критики падали перед ней на колени, с заплаканными глазами и открытыми ртами, не в силах произнести ни звука, потому что никакие слова не могли передать того, что они чувствовали, стоя перед этим небольшим, скромным полотном, которое каким-то непостижимым образом вмещало в себя целую вселенную. Это самое посещаемое произведение искусства во всём мире — миллионы людей каждый год пересекают океаны и континенты только для того, чтобы провести несколько секунд перед её загадочным лицом. И всё же всегда найдутся те, кто смотрит на неё и не видит ничего, кроме краски — просто старые, потрескавшиеся мазки на куске холста, — и кто пожимает плечами и идёт дальше, недоумевая, из-за чего весь этот шум. Всегда найдутся те, кто даже не обернётся, кто пойдёт в другую сторону, кто предпочтёт что-то более яркое, более громкое, более очевидное. Но это не уменьшает её ценности, ни на йоту, ни на грамм. Её ценность остаётся неизменной, не зависящей от мнения толпы, не колеблющейся от хвалы или критики. Она всё ещё шедевр, с их одобрением или без него, и никакое количество равнодушных взглядов не может этого изменить. Было много людей — и Энола знала это, чувствовала это кожей, слышала это в шёпоте, который преследовал её в школьных коридорах, — которые думали, что она не заслужила победы в «Мисс Мистик Фоллс», что корона досталась ей случайно, что она была не той, кого следовало выбрать. Но было также много тех, кто очень ею гордился — её друзья, её семья, люди, которые видели в ней то, чего она сама в себе порой не видела. Она решила сосредоточиться на этих людях — на тех, кто действительно имел значение, на тех, чьи голоса перекрывали злобный шёпот завистников, — и отпустить всё остальное. Как Мона Лиза, она была шедевром — не идеальным, не безупречным, не таким, который вписывается в общепринятые рамки, но шедевром. А иногда шедевры были далеки от совершенства, и именно это и делало их шедевром — эти крошечные трещинки, эти странные мазки, эти особенности, которые нельзя было объяснить логикой. Как и её недостатки — они были частью её, неотъемлемой частью того, кем она была, и без них она была бы просто ещё одной хорошенькой девушкой с короной на голове, а не Энолой Гилберт. Но не они помогли ей выиграть «Мисс Мистик Фоллс» — не её недостатки, не её странности, не её сарказм. Это была её способность изображать определённую долю уверенности, которой она на самом деле не обладала, — носить маску королевы, даже когда внутри она всё ещё чувствовала себя той самой девочкой, которую никогда не выбирали первой. Ну, знаете, как говорят: притворяйся, пока это не станет правдой. И она притворялась так долго и так хорошо, что в конце концов сама начала верить в это. — Ты готова идти? — спросила Елена, появляясь в дверях комнаты Энолы и прислоняясь плечом к дверному косяку с тем нетерпеливым, но любящим выражением лица. Чудо-близняшки собирались отправиться в пансион Сальваторе — в то самое место, которое в последнее время стало для них почти вторым домом, со всеми его тайнами, тенями и запертыми в подвале вампирами. После того как Энола ушла праздновать свою победу как «Мисс Мистик» с Кэролайн и Бонни — с шампанским, которое они тайком стащили из бара, и смехом, который был громче, чем позволяли приличия, — Елена и Деймон объединились в шаткий, временный союз, чтобы напасть на Стефана, который всё ещё был где-то там, в лесу, обезумевший и опасный. Они использовали вербену — это жгучее, ненавистное вампирам растение, — чтобы нейтрализовать его, ослабить настолько, чтобы можно было его транспортировать, и заперли в подвале пансиона, словно он был преступником, за которым захлопнулась дверь тюремной камеры. Кем он, в каком-то смысле, и являлся — по крайней мере, с точки зрения закона, морали и совета охотников на вампиров. Кража пакетов с кровью из больницы глубоко порицается советом, не говоря уже о нападении на невинную девушку, пусть даже и совершённом в состоянии аффекта. — Ага, я почти готова, — промурлыкала Энола, не отрываясь от своего занятия. — Дай мне буквально секунду, я заканчиваю. Энола нанесла последние, самые важные штрихи на свой самый свежий шедевр — картину, над которой она работала последние несколько дней, — и направилась в ванную, чтобы вымыть руки, испачканные краской. Это была картина, изображающая её победу в «Мисс Мистик Фоллс» — момент, когда корону возложили на её голову, застывший в масле и холсте, сохранённый навсегда, чтобы она никогда не забыла, каково это — быть первой. Приведя себя в порядок — смыв остатки акрила с пальцев, поправив растрепавшиеся волосы — и распустив волосы из небрежного пучка, который держался на честном слове и одной-единственной шпильке, она вернулась в свою спальню, где терпеливо ждала Елена, листавшая какой-то старый журнал. Она натянула джинсовую куртку на плечи — ту самую, с выцветшими заплатками на локтях, которую она любила больше всех остальных, — готовая идти и встретиться с последствиями вчерашней катастрофы. Однако прежде чем они действительно смогли уйти, прежде чем их ноги успели пересечь порог спальни, они оказались лицом к лицу со своим навязчивым, невыносимым и глубоко, фундаментально раздражающим дядей, который стоял в коридоре с таким видом, будто он был хозяином этого дома, а не незваным гостем, который злоупотреблял гостеприимством. — Дядя Джон, — выдохнула Елена, и в этом выдохе было столько вежливого, сдержанного ужаса, словно она только что обнаружила таракана в своей тарелке, но пыталась сохранить хорошие манеры. — Привет, Джон, какой приятный, совершенно неожиданный сюрприз видеть тебя здесь, в нашем доме, без приглашения, снова, — саркастично улыбнулась Энола, и её улыбка была настолько фальшивой, что, казалось, могла треснуть в любую секунду, а затем она решительно двинулась к двери, не снижая скорости и не выказывая ни малейшего намерения остановиться. — Пока, Джон, было очень весело, увидимся никогда. — Я подумал, мы могли бы поговорить, как семья, — объявил Джон, и его голос был полон той фальшивой, приторной заботы, которая вызывала у Энолы желание немедленно принять душ, чтобы смыть с себя её остатки. Он быстро схватил Энолу за руку — его пальцы сомкнулись на её запястье с той собственнической хваткой, от которой у неё по коже побежали мурашки отвращения, — в надежде остановить её. — У нас не было возможности пообщаться с тех пор, как я приехал, а мы ведь семья, в конце концов. Энола дёрнулась — инстинктивно, как человек, который случайно прикоснулся к чему-то отвратительно липкому и склизкому, — и её лицо на мгновение исказилось в гримасе такого чистого, незамутнённого отвращения, словно она только что учуяла запах протухшего мяса. Она буквально чувствовала, как её желудок делает сальто, и ей пришлось подавить желание театрально крикнуть: «Кто-нибудь, принесите тазик! Или ведро! Или, ещё лучше, целую цистерну, потому что меня сейчас вывернет наизнанку прямо на этот дорогой персидский ковёр!» Один только его вид — этот самодовольный изгиб губ, эти холодные, расчётливые глаза, которые напоминали ей рептилию, — вызывал у неё физическую реакцию, граничащую с тошнотой. Он был настолько противным — не внешне, хотя и внешне тоже, а на каком-то более глубоком, сущностном уровне, — и вообще в целом человеком, чьё существование на этой планете она считала досадным недоразумением. — Мы вообще-то как раз собирались уходить, прямо сейчас, сию минуту, — прочистила горло Елена, быстро оттаскивая сестру от мужчины с той ловкостью, которая говорила о многолетней практике сглаживания конфликтов, и бросая на Энолу тот самый умоляющий взгляд, который должен был означать: «Пожалуйста, ради всего святого, не устраивай сцену, не говори того, что ты собираешься сказать, я тебя умоляю». Энола поймала этот взгляд — и сознательно, демонстративно его проигнорировала, как игнорировала все попытки Елены превратить её в более вежливую, более покладистую версию самой себя. Ей было абсолютно всё равно. Она не собиралась притворяться милой с человеком, который вызывал у неё рвотный рефлекс одним своим присутствием. — Это не займёт много времени, я обещаю, всего лишь короткий семейный разговор, — настаивал Джон, с любопытством оглядывая комнату, и его взгляд скользил по вещам девушек с той бесцеремонностью, которая заставляла Энолу скрипеть зубами. — О чём ты хотел поговорить, дядя Джон? — спросила Елена из вежливости, которая была скорее привычкой, чем искренним желанием, и её голос звучал натянуто, как струна, готовая лопнуть. — Я знаю, что вы знаете, — безжизненно произнёс Джон, и его голос был лишён всяких эмоций, словно он констатировал факт, а не начинал опасную игру в кошки-мышки, и он поднял альбом для рисования со стола — тот самый, над которым Энола работала всего несколько минут назад, — чтобы заглянуть внутрь с любопытством, граничащим с наглостью. — Не трогай это, даже не прикасайся к этому своими руками, — скривилась Энола, и её голос был полон такого яда, что он мог бы разъесть металл, и она быстро, почти агрессивно выхватила переплетённую кожей книгу из его любопытных, загребущих рук, прижимая её к груди, словно он только что попытался украсть её ребёнка. — Знаем что? — Елена попыталась прикинуться дурочкой, несмотря на очевидное напряжение, которое повисло в воздухе, и её лицо побледнело — буквально побелело, как полотно, — потому что она знала, что сейчас произойдёт что-то плохое, что-то, чего она не сможет контролировать. — Довольно глупо продолжать притворяться, девочки, вы не находите? — усмехнулся Джон, и его усмешка была похожа на змеиную — тонкую, холодную и полную угрозы. — Как думаете, что бы сказала ваша мать, если бы узнала, что вы милуетесь с вампирами, пускаете их в свой дом, в свои жизни, в свои постели? Елена бросила на Энолу ещё один взгляд — на этот раз отчаянный, полный немой мольбы: «Пожалуйста, не надо, не сейчас, не так, успокойся, умоляю тебя, просто промолчи». Её лицо было бледным, как у призрака, и она едва заметно качала головой, надеясь, что сестра поймёт её без слов. Но Эноле было абсолютно всё равно на эти взгляды, на эти немые мольбы, на эти попытки сохранить мир любой ценой. — Которая мать? — в притворном замешательстве нахмурилась Энола, и её голос был полон той саркастичной, почти издевательской невинности, которая была её коронным номером. Она склонила голову набок, глядя на Джона с выражением искреннего, наигранного любопытства. — Просто в последнее время за ними как-то трудно уследить, знаешь ли. Сначала у нас была одна мать, потом выяснилось, что она нам не настоящая, а настоящая где-то там, так что я просто хочу уточнить: ты имеешь в виду ту мать, которая нас вырастила и которую ты, кстати, терроризировал своим присутствием, или ту, которая нас родила и которую мы никогда не знали? Потому что у меня есть разные ответы для разных матерей.

***

— Он просто драматизирует, Лена, честное слово, ты же знаешь своего парня — он способен превратить даже незначительную неприятность в трагедию шекспировского масштаба. Он не будет морить себя голодом до смерти, это противоречит всем законам самосохранения. Стефан решил — и это решение, судя по всему, было принято им с той же непоколебимой, граничащей с упрямством решимостью, с какой он принимал все свои самые судьбоносные решения, — что с него хватит, окончательно и бесповоротно. Он больше не мог так жить, просыпаясь каждое утро с мыслью о том, сколько людей он мог убить прошлой ночью и скольких ещё убьёт следующей. Как монстр — как то самое существо, которое он презирал всей своей душой и которым он поклялся никогда не становиться после того, как обратился. Он не мог вынести мысли о том, чтобы снова сорваться с катушек, снова увидеть этот дикий, животный ужас в глазах невинной жертвы, снова проснуться с кровью на руках и провалами в памяти. Поэтому он решил, что больше не будет кормиться — вообще, ничем, ни человеческой кровью, ни животной, ни единой каплей, — и будь что будет. Он предпочёл бы высохнуть и мумифицироваться, медленно и мучительно, наблюдая, как его собственное тело предаёт его, сжимаясь и сморщиваясь, словно забытый фрукт на солнце. Он даже не притронулся к крови животных, которую Деймон — с той особой, грубоватой заботой, которую он никогда не признал бы вслух, — оставил ему несколько часов назад в бутылках, аккуратно расставленных у порога подвала. Он не хотел иметь к этому никакого отношения, ни к какому аспекту своего вампирского существования. Он официально выходил из игры — поднимал белый флаг и капитулировал перед своей собственной природой, отказываясь от борьбы, которую он вёл столетиями. — Почему он так говорит, Деймон? Почему он хочет причинить себе боль? — нахмурилась Елена, и её лицо было искажено той особой, мучительной смесью непонимания и страха, которая возникает, когда любимый человек делает что-то, чего ты не можешь ни объяснить, ни остановить. — Потому что он чувствует себя виноватым из-за того, что ранил ту девушку, Эмбер, и из-за того, что чуть не убил меня, и из-за всего остального, что он натворил за эти дни, — честно ответил Деймон, и его голос был лишён обычного сарказма, в нём звучала усталость человека, который видел этот сценарий слишком много раз. — Это типичная штука Стефана-мученика, его фирменный стиль: «Я чудовище, я не заслуживаю жить, я буду наказывать себя, пока не почувствую, что достаточно искупил свою вину». Это пройдёт, всегда проходит, просто нужно дать ему время. — Пройдёт? Ты уверен? — надавила Елена, и её голос дрогнул, выдавая глубину её беспокойства. — Потому что ему, кажется, было очень больно, Деймон, не только физически, но и где-то глубоко внутри, в том месте, куда я не могу добраться. Ты бы видел его лицо, когда он осознал, что натворил. — Это тоже пройдёт, поверь мне, я знаю своего брата лучше, чем кто-либо, — кивнул Деймон, и его голос был обманчиво спокойным, как поверхность озера, под которой скрываются опасные течения. — Как только он поест, как только его тело перестанет кричать от голода, его разум тоже успокоится, и он снова начнёт мыслить рационально. Голод делает с вампирами странные вещи — он искажает восприятие, заставляет видеть всё в чёрном цвете. — Я не имела в виду физическую боль, Деймон, ты прекрасно это знаешь, — покачала головой Елена, и в этом жесте было столько мягкого упрёка, что даже Деймон на мгновение отвёл взгляд. — Я знаю, что ты имела в виду, Елена, я прекрасно понял тебя с первого раза, — закатил глаза Деймон, и это закатывание глаз было его способом защититься от слишком сильных эмоций, которые он не хотел показывать. — Вы двое будете в порядке здесь, если мне нужно будет ненадолго отлучиться по одному делу? — Куда ты идёшь? — нахмурилась Энола, наконец вникая в разговор и отрываясь от своих мыслей, в которых она блуждала последние несколько минут, пока Елена и Деймон обсуждали душевное состояние Стефана. — Мне нужно съездить по одному делу с учителем истории, который, как выяснилось, не такой уж и зануда, каким кажется на первый взгляд, — сообщил Деймон, и его тон был нарочито небрежным, словно он говорил о походе в магазин за молоком, а не о чём-то потенциально опасном. — С учителем? С Алариком? — поинтересовалась Энола, и её бровь изогнулась в той самой скептической манере, которая была её фирменным знаком. — С каких это пор вы друзья? Я думала, вы друг друга на дух не переносите, учитывая, что он охотник на вампиров, а ты — вампир, которого он поклялся убить при первой же возможности. — Мы не друзья, Энола, и никогда ими не будем, даже не начинай эту тему, — фыркнул Деймон, и его фырканье было полным презрения к самой идее дружбы с кем бы то ни было. — У меня нет друзей, и мне они не нужны. Друзья — это обуза, ответственность и постоянный риск быть преданным. Я предпочитаю действовать в одиночку. Энола приложила руку к груди — театрально, драматично, с тем преувеличенным жестом, который был её способом превратить любую ситуацию в шоу, — и её лицо исказилось в выражении наигранной, утрированной обиды, словно он только что смертельно ранил её прямо в сердце. — А как же я, Деймон Сальваторе? — спросила она, и её голос был полон того притворного, дрожащего негодования, которое было настолько очевидно фальшивым, что это граничило с искусством. — Я разве тебе не друг? После всего, через что мы прошли вместе? Ты только что разбил моё сердце на тысячу крошечных осколков, и я не знаю, смогу ли я когда-нибудь его собрать. Деймон посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, который прошёлся по её лицу, задержался на её преувеличенно обиженном выражении, на её поджатых губах, на её глазах, в которых плясали озорные искорки, выдававшие её с головой, — и медленная, ленивая усмешка расползлась по его лицу, та самая усмешка, которая всегда появлялась у него, когда он собирался сказать что-то, что заставит её покраснеть. — Ну, куколка, как я мог забыть о тебе? — промурлыкал он, и его голос был низким, обволакивающим, полным того самого опасного обаяния, перед которым она отчаянно пыталась устоять, но не могла. — Хотя, если быть до конца честным, ты не совсем «просто друг» в традиционном понимании этого слова. Ты, скажем так… друг с привилегиями. Особыми привилегиями. Очень, очень особыми. Энола звонко, от души стукнула его по плечу — не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы он понял, что она оценила его шутку, но не позволит ему уйти от ответа слишком легко, — и её щёки предательски порозовели, несмотря на всё её напускное возмущение. — Ты невыносим, Деймон, абсолютно, катастрофически невыносим, — заявила она, но её голос был полон смеха, а не гнева, и это было заметно. — Но я всё равно хочу с вами. Можно мне с вами, пожалуйста? — Нет, — безжизненно отрезал Деймон, и его голос был твёрдым, не оставляющим места для дискуссий. — Это слишком опасно, Энола, и я не шучу. То, чем мы с Алариком занимаемся, — это не увеселительная прогулка. Там могут быть вампиры, которые не такие очаровательные и дружелюбные, как я, и я не хочу, чтобы ты пострадала. — Пожалуйста, — взмолилась Энола, и её голос изменился — утратил всю свою саркастичность, всю свою браваду, — и она посмотрела на него снизу вверх тем самым взглядом, против которого у него не было оружия. Её глаза — эти огромные, выразительные карие глаза, которые могли выразить больше, чем тысяча слов, — широко распахнулись, и она уставилась на него с тем самым щенячьим, умоляющим выражением, которое она использовала только в самых крайних случаях, когда все остальные аргументы были исчерпаны. Её ресницы дрогнули, губы слегка приоткрылись, и она выглядела настолько беззащитной и трогательной в этот момент, что даже каменное сердце Деймона Сальваторе дрогнуло. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, я обещаю, что буду хорошо себя вести, я не буду путаться под ногами, я буду делать всё, что ты скажешь, я даже не буду язвить, клянусь. Деймон смотрел на неё — и он ненавидел себя за то, что происходило с ним в этот момент, ненавидел ту слабость, которую она пробуждала в нём одним своим взглядом, — и его решимость таяла, как лёд под жарким солнцем, растворяясь в этих карих глазах, которые смотрели на него с такой надеждой. Он держался несколько долгих, мучительных секунд, пытаясь сохранить суровое выражение лица, пытаясь напомнить себе, что он опасный хищник, а не комнатная собачка, которая виляет хвостом по команде, — но это было бесполезно, абсолютно бесполезно, и он знал это. — Ладно, чёрт с тобой, ты победила, — неохотно согласился Деймон, и его голос был полон той обречённой капитуляции, которая возникает, когда ты знаешь, что проиграл, но не можешь заставить себя злиться на своего победителя. — Ты просто ведьма, Энола Гилберт, самая настоящая ведьма, и я не знаю, какое заклинание ты на меня наложила, но оно работает безупречно. Но ты не отходишь от меня ни на шаг, слышишь? Ни на шаг. Ты меня понимаешь? И в следующий раз этот твой щенячий взгляд не сработает, я вырабатываю иммунитет. — Как скажешь, Деймон, ты здесь главный, — закатила глаза Энола, поднимаясь на ноги с той лёгкостью, которая говорила о том, что она только что одержала маленькую, но очень сладкую победу, и наклонилась, чтобы быстро чмокнуть его в щёку. — И кстати, я тоже тебя люблю, несмотря на всё твоё ворчание. — Эй, — окликнула Елена, которая наблюдала за этой сценой с выражением лица, представлявшим собой сложную смесь беспокойства, удивления и лёгкого смущения, и схватила сестру за руку, прежде чем та успела выйти за дверь вслед за Деймоном. — Будь осторожна, Нола, пожалуйста. Я серьёзно. Я не знаю, что буду делать, если с тобой что-то случится.

***

У Аларика был друг из Дьюка — один из тех полезных знакомых, которых заводят охотники на вампиров, люди, способные достать любую информацию за определённую плату и без лишних вопросов, — который смог раздобыть телефонные записи Джона Гилберта, и эти записи оказались настоящим кладезем компромата. Они обнаружили, что он звонил и принимал звонки с неизвестного номера, зарегистрированного в этом районе, в окрестностях Мистик Фоллс, и частота этих звонков была подозрительно высокой для человека, который якобы просто «приехал навестить семью». Они подумали — и это «они» включало в себя Деймона, который нюхом чуял интриги, и Аларика, который подходил к делу с методичностью профессионального исследователя, — что это могла быть Изобель, та самая загадочная женщина, которая была биологической матерью Елены и Энолы и которая, судя по всему, имела свои собственные, далеко идущие планы на этот город. И поэтому они решили заехать — просто проверить, просто посмотреть, просто убедиться, что их подозрения беспочвенны. Энола вдруг пожалела — глубоко, искренне, всей душой, — о своём решении увязаться следом за ними, о своих щенячьих глазках, о своём «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста», которое растопило даже ледяное сердце Деймона Сальваторе. Она пожалела об этом с той остротой, с какой человек жалеет о том, что добровольно сунул руку в огонь, зная, что он обожжётся. Ей не хотелось иметь несчастье столкнуться со своей биологической матерью — с женщиной, которая бросила их с Еленой, когда они были младенцами, которая исчезла в неизвестном направлении, даже не оглянувшись, которая не была им матерью ни в каком смысле этого слова, кроме биологического. Её настоящая мать — единственная мать, которую она знала, любила и по которой она всё ещё скучала каждой клеточкой своего существа, — была Миранда Гилберт, женщина, которая растила их, которая пела им колыбельные. А эта женщина, Изобель, — она была никем, просто кукушкой, которая подбросила свои яйца в чужое гнездо и улетела, не дожидаясь, пока они вылупятся. Энола не хотела её видеть, не хотела знать, как она выглядит, не хотела слышать её голос, не хотела давать ей ни единого шанса объясниться, потому что никакие объяснения не могли оправдать того, что она сделала. Но, увы, было слишком поздно отступать — они уже приехали, уже стояли на подъездной дорожке, и поворачивать назад было не в характере Энолы. — Это здесь, — объявил Аларик, когда они шли по длинной, извилистой подъездной дорожке, усыпанной опавшими листьями, к маленькому пригородному дому, который выглядел до жути обычным, до жути ничем не примечательным — идеальное укрытие для того, кто не хотел привлекать внимание. — Записи показывают, что аренда оплачена на три месяца вперёд, наличными, что само по себе подозрительно. Никто не платит за три месяца вперёд, если только не планирует остаться надолго или не хочет избежать лишних контактов. — Вот тут-то и начинается самое сложное, — промурлыкал Деймон, и его голос был полон той лёгкой, почти игривой интонации, которая всегда появлялась у него перед потенциальной опасностью. — Я могу или не могу войти в этот дом, в зависимости от того, кто его владелец и насколько придирчивы магические силы, управляющие порогами. — Как это вообще работает, это правило приглашения? — поинтересовался Аларик, пока Энола, не дожидаясь окончания теоретической дискуссии, сильно, решительно стучала в дверь костяшками пальцев. — Тебя всегда должны приглашать войти, или есть какие-то исключения, лазейки? — Владельцем или лицом, имеющим на это законное право, — коротко объяснил Деймон, и его голос был тоном лектора, который в сотый раз объясняет одну и ту же тему нерадивым студентам. — Краткосрочная аренда и отели — это немного серая зона, потому что там владелец не живёт постоянно, и магия иногда путается в определениях. Тут уж как повезёт — либо дверь откроется, либо меня отшвырнёт через всю лужайку, как тряпичную куклу. — Не везёт так не везёт, судя по тому, что дверь заперта и никто не открывает, хотя внутри явно кто-то есть, — пропела Энола, заглядывая в окно и пытаясь разглядеть хоть какое-то движение в темноте дома. — Можем мы сегодня, хотя бы раз, просто для разнообразия, никого не убивать, пожалуйста? — взмолился Аларик, и его голос был голосом человека, который уже видел слишком много смертей за свою карьеру и не хотел добавлять в этот список ещё одну. — Ты хочешь сказать, Аларик, что взял меня с собой — меня, Деймона Сальваторе, самого опасного вампира в этом городе, — просто ради моей компании и моей очаровательной личности, а не ради моих специфических навыков? — саркастично спросил Деймон, прикладывая руку к сердцу в притворном умилении. — Его компания ужасна, просто невыносима, поверь мне на слово, — фыркнула Энола, вглядываясь в дом через маленькое окошко на двери и пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной тьме. — Ты не говорила этого, когда спала со мной, насколько я помню, — фыркнул Деймон, и его голос был полон того самого самодовольства, которое всегда появлялось у него, когда он упоминал этот факт. — Я думала, мы это уже пережили, обсудили, похоронили и двинулись дальше, Деймон, — закатила глаза Энола, и в этом закатывании глаз было столько усталости от его постоянных упоминаний их общей ночи, что это могло бы стать отдельным видом искусства. — Я никогда не перестану это поднимать, куколка, это моя любимая тема для разговора, — дьявольски усмехнулся Деймон, и его усмешка была полна того озорства, которое заставляло её одновременно хотеть ударить его и рассмеяться. — Я тебя ненавижу, Деймон Сальваторе, искренне, глубоко и, возможно, навсегда, — сообщила Энола, и раздражение было очевидно на её лице, хотя в глубине её глаз всё ещё плясали те самые озорные искорки, которые выдавали её истинные чувства. — Погоди, погоди, погоди, остановитесь оба, — перебил Аларик, и его голос был голосом человека, который только что осознал нечто настолько шокирующее, что это требовало немедленного прояснения. — Вы двое спали вместе? Энола и Деймон? Когда? Как? Почему мне никто не сказал? — Удивлена, что ты не знал, Аларик, честное слово, — буркнула Энола, и в её голосе была та особая смесь смущения и раздражения, которая возникает, когда твоя личная жизнь становится темой для публичного обсуждения. — У Кэролайн самый болтливый рот во всём Мистик Фоллс, и я была уверена, что она уже разнесла эту новость по всему городу, включая почтовых голубей и дымовые сигналы. — Ага, Рик, серьезно, — заговорил Деймон снисходительным тоном, который он приберегал специально для моментов, когда хотел подчеркнуть чью-то неосведомлённость. — Не отставай от жизни, следи за сплетнями, подписывайся на местные новости. Это случилось, это было, это обсуждалось, и теперь это просто часть истории. — Прости, что не слежу за половой жизнью моих несовершеннолетних учениц, Деймон, я, знаешь ли, пытаюсь быть ответственным взрослым, — закатил глаза Аларик, и в его голосе была та особая смесь сарказма и искреннего неодобрения, которая была его фирменным стилем. — Почему все продолжают это поднимать снова и снова, как будто это какое-то преступление века? — раздражённо выдохнул Деймон, и его раздражение было почти искренним, хотя на самом деле он наслаждался каждой секундой этого разговора. — Потому что это незаконно, Деймон, — в неверии и отвращении фыркнул Аларик, и его голос был полон той моральной убеждённости, которая была его единственным ориентиром в этом безумном мире. — Ей семнадцать, тебе сто пятьдесят плюс, и это, вообще-то, статья, даже если не учитывать вампирскую составляющую. — Не волнуйся, Рик, честное слово, — пообещала Энола, и её голос был серьёзным, лишённым обычной насмешки, и она протянула руку вперёд, чтобы повернуть дверную ручку, потому что ждать дальше было бессмысленно, а стоять на крыльце и обсуждать её личную жизнь — ещё более бессмысленно. — Этого больше не повторится, я тебе гарантирую. Мы с Деймоном просто друзья, с определёнными оговорками, но друзья. Когда дверная ручка издала мягкий щёлкающий звук, поддаваясь под её пальцами, она медленно, осторожно толкнула дверь и вошла внутрь, в тёмное, пахнущее пылью и запустением пространство. — Вы, ребята, идёте, или планируете провести остаток вечера на крыльце, обсуждая мои сомнительные жизненные выборы? Аларик последовал за Энолой в тёмный и жуткий дом, и его шаги были осторожными, как у человека, который ожидает нападения в любую секунду, а Деймон остался на другой стороне порога, застыв в той напряжённой позе, которая говорила о том, что он не знает, сможет ли он пересечь эту невидимую границу. Он молчал долгое мгновение — мучительно долгое, растянувшееся в вечность, — прежде чем наконец сделал этот опасный шаг вперёд, пересекая порог и входя в дом. На удивление, ничего не произошло — никакого магического барьера, никакого невидимого удара, никакой вспышки боли. Он был в полном порядке, и его лицо озарилось той самой дерзкой, самодовольной улыбкой, которая всегда появлялась у него, когда удача была на его стороне. Он закрыл за собой дверь и направился на кухню с целеустремлённостью человека, который знает, что ищет, а Энола и Аларик следовали за ним по пятам, словно два верных оруженосца. Деймон направился прямиком к куче почты на столе — той самой куче, которая могла рассказать больше, чем любой свидетель, — пока Аларик обыскивал шкафчики, обнаруживая, что они пусты, как заброшенный дом, а Энола исследовала холодильник, обнаруживая, что он полон пакетов с кровью, аккуратно разложенных по полкам, словно продукты в супермаркете. — У нас компания, и она явно не рада нас видеть, — беззаботно промурлыкал Деймон, и его голос был настолько спокойным, словно он только что объявил о приходе гостей на чай. И словно по команде, Аларика повалил на землю неизвестный вампир, который появился словно из ниоткуда — его скорость была сверхчеловеческой, его движения были размытыми, и он прижал охотника к полу с той лёгкостью, с какой человек прижимает к столу лист бумаги. Его выдала повышенная скорость и то, с какой грацией он двигался. — Мальчики, мальчики, успокойтесь, достаточно, прекратите, — Деймон растащил их в стороны с лёгкостью, которая говорила о его превосходстве в силе и возрасте, и замер, увидев лицо незнакомца, которое показалось ему смутно знакомым, словно он видел его где-то раньше, в другой жизни. — Я тебя знаю, я видел тебя раньше, много лет назад. — Деймон? — в замешательстве выдохнул вампир, и его голос был полон того удивления, которое возникает, когда ты встречаешь призрака из прошлого, и его взгляд метнулся к Эноле с той же степенью изумления. — И Кэтрин? Но этого не может быть, ты выглядишь точно так же, как она. — Твоё имя Генри, если я правильно помню, и ты был в числе тех вампиров, которых заперли в гробнице под церковью, — заметил Деймон, игнорируя его вопросительный взгляд и то, как он смотрел на Энолу. — Ты был там больше ста лет, и теперь ты здесь, в этом доме. — Да, сэр, — вежливо кивнул Генри, и его вежливость была почти старомодной, словно он всё ещё жил по правилам девятнадцатого века. — Вы меня помните. Что вы, ребята, здесь делаете, в этом доме, который арендован на имя Изобель?

***

— Откуда ты знаешь Джона Гилберта, Генри? — спросил Деймон, и его голос был обманчиво дружелюбным, тем самым тоном, которым он пользовался, когда хотел усыпить бдительность собеседника, прежде чем нанести удар — тон, который был мягким, как шёлк, но скрывал под собой остроту отравленного клинка. Энола смотрела, как Генри наливает свежий стакан крови за кухонной стойкой — густой, тёмно-рубиновой жидкости, которая плескалась о стеклянные стенки с той особой, тягучей вязкостью, от которой у неё всегда немного сводило желудок, а к горлу подкатывал неприятный комок, потому что её разум прекрасно понимал, что это такое, и её тело реагировало соответственно, даже если она старалась сохранять невозмутимое выражение лица. Он был гораздо более гостеприимным, чем она думала, чем она могла предположить, учитывая, что большинство — если не все, до единого, — вампиры из гробницы, эти ожившие реликты прошлого, эти ходячие ископаемые, озлобленные столетиями заточения в тёмном, тесном склепе под старой церковью, хотели их убить, разорвать на куски, отомстить за грехи их предков с той холодной, методичной жестокостью, которая была свойственна существам, у которых было слишком много времени, чтобы взращивать свою ненависть. Но он довольно спокойно отнёсся к их вторжению в его дом, к их бесцеремонному появлению на его пороге, даже предложив им выпить — с той старомодной, церемонной учтивостью, которая была типична для людей, родившихся в девятнадцатом веке, когда гостеприимство было не просто словом, а священным долгом, — от чего Энола и Аларик вежливо, но твёрдо отказались, потому что кровь не совсем казалась им привлекательной в данный момент. Да и вообще в любой момент, если уж на то пошло, и ни один из них не испытывал ни малейшего желания пробовать этот специфический напиток, сколько бы столетий ни прошло. — О, я знаю его много лет, можно сказать, целую вечность, мы с ним практически как братья, — гладко солгал Деймон, и его ложь была такой же элегантной и безупречной, как его дорогой итальянский костюм, таким же гладким и отточенным, как все его движения, и ни один мускул на его лице не дрогнул, выдавая обман. — Он хороший — нет, даже отличный — друг, один из лучших, кого я имел удовольствие знать за всю мою долгую жизнь. А ты откуда его знаешь, если не секрет? Как вы познакомились? — Я познакомился с ним сразу после того, как выбрался из гробницы, вскоре после того, как печати были сломаны и мы наконец-то смогли выйти на свободу после ста сорока пяти лет заточения, — объяснил Генри, занимая свободное место напротив Энолы с той непринуждённой, почти кошачьей грацией, которая была свойственна всем вампирам, независимо от их возраста. — Он мне помогал, когда я был совершенно потерян в этом новом, чужом мире, когда я не знал, куда идти и что делать. — Помогал в чём именно? — задумался Аларик, выгибая любопытную бровь и подаваясь вперёд с тем профессиональным, цепким интересом, который был его отличительной чертой как исследователя и охотника за сверхъестественным, и его глаза были прищурены, словно он пытался прочитать между строк. — Адаптироваться ко всему этому, ко всей этой современной жизни, которая так сильно изменилась за время моего отсутствия, — просиял Генри, и его лицо осветилось той искренней, почти детской благодарностью, которая была неожиданной и даже немного трогательной для вампира, для существа, которое обычно не испытывало таких тёплых чувств к людям. — Это целый новый мир с тех пор, как я был заперт, — машины, которые ездят без лошадей, и они повсюду, быстрее, чем любой экипаж, который я когда-либо видел; компьютеры, которые могут связать тебя с кем угодно в любой точке мира одним нажатием кнопки; match.com — вы знаете, что это такое, этот сайт, где люди находят себе пару через интернет? — столько всего, что нужно изучить, освоить, понять, и без Джона я бы просто не справился. Он даже помог мне получить это место, этот дом, устроил всё так, чтобы мне было комфортно и безопасно. — Ты живёшь здесь совсем один, Генри? — поинтересовался Аларик сквозь прищуренные глаза, и его взгляд был острым, как лезвие бритвы, пронзающим пространство между ними и пытающимся добраться до истины, скрытой за вежливыми словами. — Или здесь есть кто-то ещё, кто делит с тобой это жильё, кто-то, кого мы, возможно, знаем? — Это очень пассивно-агрессивный способ моего друга спросить — без обид, Рик, ты же знаешь, я тебя обожаю, — не знаешь ли ты женщину по имени Изобель, — неловко усмехнулся Деймон, и его усмешка была той самой, которую он использовал, чтобы разрядить напряжение, хотя на самом деле только усиливал его, добавляя в воздух ту особую, электрическую нотку неловкости, которая была его фирменным стилем. — Нет, я не знаю никого по имени Изобель, никогда о ней не слышал, это имя мне совершенно незнакомо, — правдиво ответил Генри, и его голос был полон той искренности, которую невозможно подделать, той чистосердечной честности, которая была редкостью среди вампиров. — Я знаю Джона. Он мой единственный настоящий друг в этом новом, странном, пугающем мире. Он правда показал мне, что к чему — как пользоваться микроволновкой, не взрывая её, как отделять белое при стирке, чтобы не испортить одежду, как заказывать еду через интернет, как оплачивать счета. Он был очень терпелив со мной, очень добр, и я не знаю, что бы я без него делал. — Что ещё ты для него делаешь, Генри, помимо того, что учишься жить в двадцать первом веке? — спросил Аларик, и его голос был мягким, но настойчивым, как у следователя на допросе, который знает, что подозреваемый вот-вот расколется и выдаст самую важную информацию. — Я помогаю присматривать за кое-чем, — ну, знаете, за остальными, кто выбрался из гробницы вместе со мной, за теми, кому повезло меньше, чем мне, кто не нашёл такого друга, как Джон, — объяснил Генри, и его лицо стало серьёзнее, утратив свою прежнюю беззаботность. — Кто-то же должен за ними приглядывать, чтобы они не натворили бед. — За остальными? — эхом отозвался Аларик, слегка приподнимаясь со своего места и обмениваясь быстрым, многозначительным взглядом с Деймоном, который говорил без слов: «Вот оно, вот то, ради чего мы сюда пришли». — Из гробницы, — продолжал Генри, и его голос стал тише, словно он делился опасным секретом, который не должен был покинуть пределы этой кухни. — Они всё ещё в ярости на семьи основателей за попытку сжечь их заживо больше ста лет назад, за то, что их заперли в этой тёмной, тесной гробнице и оставили умирать. Они не могут забыть, не могут простить, эта обида въелась в них глубже, чем голод. Я спокоен, я научился контролировать свой гнев, я понял, что месть — это путь в никуда, но те парни из гробницы — они хотят мести, и они не остановятся ни перед чем, пока не увидят, как горят дома тех, кто запер их там. — Чего Джон хочет от них, зачем он тебе помогает и зачем он помогает им? — задумался Аларик, и его брови сошлись на переносице в глубокой, сосредоточенной складке, которая говорила о том, что он пытается сложить кусочки мозаики в единую картину. — Он просто присматривает за ними, понимаете? Как пастух присматривает за стадом, чтобы волки не подобрались слишком близко, — сообщил Генри, и его голос был полон той наивной веры в доброту Джона, которая была почти трагичной в своей слепоте. — Пытается убедиться, что они не попадут в неприятности, не натворят глупостей, не привлекут внимание охотников или полиции. — Ну, это в духе Джона, просто святой человек, настоящий филантроп и благодетель обездоленных вампиров, — саркастично промурлыкала Энола, и её голос был полон такого яда, что он мог бы разъесть металл, такой концентрированной иронии, что её можно было бы разливать по бутылкам и продавать как средство от иллюзий, но Генри этого не заметил, потому что был слегка слишком занят своим жужжащим телефоном, который внезапно ожил на столе, вибрируя и подпрыгивая на деревянной поверхности. — Это Джон, смотрите, он звонит мне прямо сейчас, как раз когда мы о нём говорим! — просиял Генри, показывая им контакт, мигавший на экране его телефона, и его лицо осветилось той радостью, с какой ребёнок показывает родителям свой рисунок, с той чистой, незамутнённой радостью, которая была почти невыносима в своей искренности. — О, эй, слушай, дай-ка мне… дай-ка мне с ним поговорить, хорошо? Мы с ним старые друзья, и я так давно не слышал его голос, будет забавно его удивить, — очаровательно улыбнулся Деймон, делая шаг вперёд с протянутой рукой, и его улыбка была настолько обезоруживающей, настолько гипнотически-привлекательной, что отказать ему было практически невозможно, даже если бы Генри попытался. — Ладно, конечно, поговорите с ним, передайте ему привет от меня, скажите, что я очень благодарен за всё, что он для меня сделал, — кивнул Генри, наивно вкладывая своё мобильное устройство в руки своего врага с тем доверием, которое было почти трогательным, почти душераздирающим в своей простоте. Но вместо того чтобы ответить на звонок, вместо того чтобы поднести телефон к уху и заговорить с Джоном, Деймон просто позволил ему звонить, вибрируя в его ладони, и экран продолжал мигать именем «Джон Гилберт», и каждый гудок был похож на удар молотка по гвоздю, забиваемому в крышку гроба. Генри нахмурился, и замешательство было написано на его лице крупными буквами, и его брови сошлись на переносице в глубокой, недоумевающей складке. — Ты собираешься отвечать? Твой друг звонит, он ждёт, он, наверное, волнуется. — Собираюсь ли я отвечать? Хм, дай-ка подумать над этим сложным, философским вопросом, — спросил Деймон, глядя на своих двух спутников в поисках помощи, которой не было, и его голос был полон того наигранного веселья, за которым скрывалась холодная, расчётливая жестокость, та самая, которая делала его самым опасным существом в этой комнате. — Что происходит? Почему ты не отвечаешь на звонок? — медленно спросил Генри, и его голос изменился — исчезла наивность, исчезла вежливость, исчезла та детская доверчивость, которая делала его таким безобидным, — и на их место пришло осознание, холодное и беспощадное, как ледяная вода. Когда он не получил ответа — ни от Деймона, ни от Аларика, ни от Энолы, которые стояли молча, словно три статуи, — он понял, что что-то не так, что-то очень, очень не так, что-то непоправимо ужасное. Клыки заменили его обычно тусклые зубы, удлиняясь и заостряясь с той скоростью, которая была доступна только сверхъестественным существам, и его глаза стали демоническими, налились кровью, стали тёмными и бездонными, когда он бросился на Энолу — инстинктивно, без раздумий, выбрав самую уязвимую, самую человеческую цель в комнате. Однако Деймон был быстрее — он всегда был быстрее, когда дело касалось защиты Энолы, его реакция была мгновенной, как у змеи, атакующей свою добычу, — и он быстро сдержал его, схватив за горло с той стальной, несокрушимой хваткой, которая не оставляла ни единого шанса на сопротивление, и прижал его к стене с такой силой, что штукатурка треснула, чтобы дать Аларику как раз достаточно времени — ровно столько, сколько требовалось, — чтобы пронзить его сердце деревянным колом, который тот предусмотрительно захватил с собой, и который вошёл в грудную клетку Генри с тем тошнотворным, влажным хрустом, который Энола уже слышала раньше и надеялась никогда не услышать снова. — «Давайте сегодня никого не убивать, пожалуйста», — передразнил Деймон, хлопая Аларика по плечу с той особой, издевательской интонацией, которая была его фирменным знаком, и его голос был полон той насмешки, которая граничила с откровенным злорадством. — Твои слова, Рик, не мои, я просто хочу, чтобы ты осознал всю глубину иронии этой ситуации. Просто обращаю на это внимание, чтобы ты мог поразмышлять об этом на досуге. Энола стояла в стороне, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене, и смотрела, как тело Генри — вампира, который всего несколько минут назад так искренне улыбался и предлагал им напитки, который говорил о match.com и микроволновках с таким энтузиазмом, словно это были величайшие изобретения человечества, — оседает на пол, превращаясь в безжизненную, серую оболочку, которая уже начинала рассыпаться, как и все вампиры после смерти. Но её мысли были далеко от этого дома, далеко от этого мёртвого вампира, далеко от Аларика и Деймона, которые обсуждали что-то про Джона и его манипуляции, их голоса доносились до неё словно сквозь толстый слой ваты. Её мысли были заняты Кэтрин — снова, всегда, везде эта чёртова Кэтрин Пирс, которая, казалось, преследовала её, как тень, которую невозможно стряхнуть, как призрак, который отказывался покидать её жизнь. Дело в том, что она была двойником Кэтрин — это был неоспоримый, подтверждённый веками пророчеств и магических родословных факт, такой же неопровержимый, как закон всемирного тяготения. Как и Елена. Они с сестрой были двумя сторонами одной генетической аномалии, двумя копиями женщины, двумя отражениями одного и того же лица, разделёнными веками и поколениями. Но была одна деталь — крошечная, ничтожная, но бесконечно, невыносимо, до зубного скрежета раздражающая деталь, — которая заставляла Энолу сжимать кулаки каждый раз, когда кто-то путал её с Кэтрин. Елена была похожа на Кэтрин больше — намного, несравнимо больше, — с её тёмными, каштановыми волосами, которые волнами спадали на плечи, с её оливковой кожей, которая, казалось, впитала в себя солнечный свет, с её глубокими карими глазами и этими тонкими, аристократическими чертами лица, которые были словно отражением портрета женщины из прошлого, словно сама Кэтрин Пирс шагнула из рамы старинной картины в двадцать первый век. Елена была вылитой Кэтрин — до такой степени, что даже Деймон, который знал Кэтрин лично, который любил её полтора столетия с той всепоглощающей, разрушительной страстью, которая не оставляла места ни для чего другого, иногда смотрел на Елену с той особой, болезненной смесью желания и ненависти, которая предназначалась вовсе не ей, а той, другой женщине, которая разбила его сердце. А Энола? Энола была блондинкой. Да, крашеной блондинкой, но блондинкой — с её холодными платиновыми локонами, которые струились по плечам, словно расплавленный лунный свет, с её светлыми прядями, которые не имели ничего, абсолютно ничего общего с тёмными, почти чёрными волосами Кэтрин Пирс. Она была похожа на Кэтрин только лицом — те же высокие скулы, тот же изящный изгиб губ, та же форма глаз, тот же овал лица, — но цвет волос делал её другой, выделял её из тени этой женщины, и, казалось бы, этого должно было быть достаточно, чтобы никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не путал её с Кэтрин Пирс. Но нет. Даже сейчас, даже с её платиновым блондом, даже с её крашеными волосами, которые она обновила совсем недавно, этот вампир Генри посмотрел на неё и увидел Кэтрин. «И Кэтрин?» — сказал он так, словно это было само собой разумеющимся, словно её собственное лицо было не её, а чьим-то чужим отражением, словно она была просто зеркалом, в котором все видели другую женщину. И от этого было обидно — до боли, до скрежета зубов, до желания закричать во весь голос, что она не Кэтрин, что она Энола, что она сама по себе, отдельная, уникальная личность, а не чья-то бледная, обесцвеченная копия, не чей-то двойник, не чьё-то отражение в кривом зеркале. Она загрустила — и эта грусть накатила на неё внезапно, как цунами, застав врасплох, сметая все её защиты и оставляя после себя лишь ощущение пустоты и какой-то глухой, ноющей несправедливости, — и её лицо вытянулось, приняв то самое выражение, которое Деймон про себя называл её «кислой миной», но которое на самом деле было просто маской, скрывающей глубокую, обиду. — Эй, куколка, — окликнул её Деймон, отрываясь от созерцания мёртвого Генри, и подходя к ней ближе, сокращая расстояние между ними до интимного минимума. Его брови сошлись на переносице в той редкой, искренней складке беспокойства, он смотрел на неё с той особой, изучающей внимательностью, которая была его способом проявлять заботу, не прибегая к словам. — Что случилось? У тебя такое лицо, как будто ты целый лимон съела, причём вместе с кожурой, а потом запила уксусом. Что не так, Энола? — Если честно, Деймон, — медленно начала Энола, и её голос был тише обычного, лишённый своей привычной колкости, своего обычного сарказма, своей защитной брони, — я ещё никогда в жизни не встречала эту Кэтрин Пирс, никогда не видела её лица вживую. Но она меня уже бесконечно, невыносимо, до зубного скрежета раздражает. Меня уже тошнит от одного звука её имени, от одной мысли о ней. Разве это не глупо? Ненавидеть кого-то, кого ты никогда не встречал? Деймон закатил глаза — тем самым фирменным, драматичным, преувеличенным жестом, который он отточил за полтора столетия практики до такого совершенства, что он мог бы давать мастер-классы по этому искусству, — и его вздох был полон той снисходительной насмешки, которая всегда появлялась у него, когда он считал, что кто-то драматизирует без достаточного на то повода. — Мы тут, видите ли, решаем проблемы вселенского масштаба, раскрываем многослойные заговоры, которые тянутся столетиями, убиваем вампиров и пытаемся не быть убитыми в ответ, рискуем нашими жизнями каждую секунду, — протянул он, и его голос был полон сарказма, такого густого, что его можно было бы намазывать на тост, — а тебя, куколка, беспокоит то, что тебя перепутали с Кэтрин? Какая-то там Кэтрин Пирс, женщина, которую ты никогда не видела? Это твоя главная дилемма на данный момент? Серьёзно? Это то, что не даёт тебе покоя? — Нет, ну а что, Деймон? — возмутилась Энола, и её голос снова обрёл свою привычную остроту, потому что она не могла позволить ему смеяться над ней, даже когда он был прав, даже когда его сарказм был заслуженным. — У каждого свои головные боли, свои мелкие трагедии, свои личные катастрофы, которые со стороны могут казаться незначительными, но для самого человека они огромны. Тебе бы было приятно, если бы тебя постоянно с кем-то путали? Если бы на тебя смотрели и видели не тебя, а кого-то другого? Если бы ты был просто чьей-то копией, чьим-то отражением в зеркале, а не самим собой? Если бы каждый встречный думал, что ты — это не ты, а кто-то, кого они знали сто лет назад? Тебе бы понравилось, если бы все считали, что ты — это не ты? Деймон посмотрел на неё — долгим, изучающим, пронзительным взглядом, который прошёлся по её лицу, задержался на её обиженно поджатых губах, на её глазах, в которых всё ещё стояла эта странная, невысказанная грусть, смешанная с упрямством и вызовом, — и снова демонстративно, театрально закатил глаза, словно она только что сказала самую нелепую, самую абсурдную вещь в истории человечества. Но в глубине его взгляда, в самой сердцевине этих ледяных голубых глаз, промелькнуло что-то похожее на понимание — крошечная, почти незаметная искра сочувствия, которую он не собирался показывать ей напрямую, но которая была там, живая и настоящая. — Ты не Кэтрин, Энола, — сказал он, и его голос внезапно изменился, стал тихим, серьёзным, лишённым обычной насмешки, лишённым всех его защитных механизмов, и в нём была та редкая, почти пугающая искренность, которую он позволял себе только в самые важные моменты. — И дело не в цвете волос, не в причёске, не в одежде и даже не в том, как ты красишь губы. Дело в том, кто ты есть внутри, вот здесь, — и он легонько, почти невесомо коснулся пальцем её груди, прямо над сердцем, и от этого простого, интимного прикосновения у неё перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. — Кэтрин — это Кэтрин, со всеми её манипуляциями, ложью, предательствами и эгоизмом, который не знает границ. А ты — это ты. Ты Энола Гилберт — дерзкая, колючая, невыносимая временами, но при этом самая настоящая, самая искренняя, самая живая из всех, кого я знаю. Ты — это ты, и ты даже близко не стоишь рядом с ней, и никто, кто действительно тебя знает, кто провёл с тобой хотя бы немного времени, никогда не перепутает тебя с ней. А те, кто путают, те, кто видят только лицо и не видят душу, — они просто не заслуживают твоего внимания, и их мнение не должно иметь для тебя значения. Ты в тысячу раз лучше Кэтрин. Ты настоящая, куколка, а она — всего лишь искусная подделка под человека. Так что выбрось её из головы. Энола посмотрела на него — и весь мир вокруг словно замер, остановился, перестал существовать, оставив только их двоих в этой маленькой, тёмной кухне, наполненной запахом крови, смерти и чего-то ещё — чего-то, что она не могла назвать, но что ощущалось как электричество в воздухе перед грозой. Она смотрела в его глаза — и видела в них сейчас то, что он так редко показывал: нежность, искренность и что-то ещё, чему она не могла подобрать название, но от чего её сердце начинало биться быстрее. Его слова эхом отдавались в её груди, разносясь по всему телу теплом, которое растекалось от того места, куда он только что прикоснулся, — «ты в тысячу раз лучше Кэтрин», — и она понимала, что он говорит это не просто чтобы утешить её, не просто чтобы отмахнуться от её переживаний, а потому что он действительно так думал, действительно верил в это каждой клеточкой своего бессмертного существа. И впервые за этот вечер — впервые за этот бесконечно долгий, выматывающий вечер, полный мёртвых вампиров, заговоров и разбитых иллюзий, — её губы дрогнули в лёгкой, почти незаметной, но самой настоящей, искренней улыбке. А потом она тоже закатила глаза — зеркально отражая его жест, но уже без прежней горечи, без прежней обиды, скорее с той игривой, тёплой насмешкой, которая была их общим, только им двоим понятным языком, их способом говорить о важных вещах, не называя их своими именами. — Наверное, ты прав, Сальваторе, хотя мне физически больно это признавать, — пробормотала она, и в её голосе снова появились те самые тёплые, дразнящие нотки, которые были её способом выражать привязанность. — Но я всё равно её уже ненавижу, и это чувство никуда не денется. Это, наверное, нелогично и по-детски, но это так. — Ну, куколка, — усмехнулся Деймон, и его усмешка снова стала той самой, дерзкой и самоуверенной, — кто сказал, что ненависть должна быть логичной? Я ненавидел своего брата столетиями без всякой логической причины, просто потому что мог. Это наша семейная традиция — чувствовать глубоко и иррационально. Так что добро пожаловать в клуб.

***

Троица разделилась — молча, без лишних слов, повинуясь тому негласному, инстинктивному ритму, который вырабатывается у людей, оказавшихся вместе в опасной ситуации, — чтобы обыскать дом сверху донизу, прочесать каждый дюйм этого мрачного, пропитанного тайнами места в поисках хоть какой-нибудь зацепки, хоть какого-нибудь намёка на то, куда делась Изобель и что она замышляла. Энола, руководствуясь своим вечным инстинктом самосохранения, который был у неё в крови так же, как сарказм и любовь к рисованию, решила обыскать место ближе всего к входной двери — ту часть дома, которая находилась в непосредственной близости от единственного выхода, от спасительного пути к бегству. Так, если всё пойдёт наперекосяк — а в Мистик Фоллс всё всегда шло наперекосяк, это был не вопрос «если», а вопрос «когда», — у неё будет лёгкий, быстрый, беспрепятственный доступ к безопасности, и она сможет выскочить на улицу прежде, чем какой-нибудь разъярённый вампир успеет схватить её за горло. Того же, наверное, нельзя было сказать о Деймоне и Аларике, которые, будучи то ли более храбрыми, то ли более безрассудными — Энола ещё не решила, что именно, — обыскивали самые опасные, самые тёмные, самые потенциально смертоносные части дома: подвал, где могло скрываться что угодно, и верхний этаж, где шаги звучали особенно зловеще. К счастью — и это было то самое редкое, почти аномальное «к счастью», которое случалось в Мистик Фоллс примерно раз в столетие, — ничего плохого не случилось, пока они были разделены, пока каждый из них был уязвим поодиночке, и они перегруппировались в гостиной, собравшись вместе, словно три корабля, которые наконец-то нашли друг друга в открытом море после долгого и опасного плавания. — Нашла конфер что-нибудь интересное, хоть какую-нибудь зацепку? — промурлыкал Деймон, и его голос был тем самым ленивым, протяжным мурлыканьем, которое он использовал, когда хотел казаться расслабленным, хотя на самом деле его глаза — всё ещё методично обшаривали каждый угол комнаты в поисках потенциальной угрозы. — Нет, абсолютно ничего, — выдохнула Энола, и её выдох был полон той усталости, которая возникает, когда ты потратил кучу энергии на поиски, которые не принесли ровным счётом никаких результатов, и она рухнула на диван, позволив своему телу наконец-то расслабиться и погрузиться в мягкие, пыльные подушки, которые пахли запустением и чем-то ещё, чему она не могла подобрать названия. — Я везде посмотрела, в каждой чёртовой щели, в каждом ящике, за каждой занавеской, и ничего. Пусто, как в голове моего дяди Джона. — Я тоже ничего не нашёл, — вздохнул Аларик, занимая кресло напротив с тем тяжёлым, измученным вздохом, который был его отличительной чертой, и его плечи опустились под весом разочарования, которое, казалось, было его постоянным спутником в последние годы. — Место чистое, выметено, вылизано до блеска. Никаких следов, никаких зацепок, никаких подсказок. Она словно испарилась. — Ну, я нашёл вот это, спрятанное за пакетами с кровью в холодильнике, — заявил Деймон, и его голос был полон той особой, самодовольной интонации, которая всегда появлялась у него, когда ему удавалось найти то, что ускользнуло от остальных, и он вручил своим сообщникам по охоте на Изобель по бутылке холодного пива, которые запотели от перепада температуры. — Это был настоящий тупик, полный и абсолютный, — сказал Аларик, принимая бутылку из рук Деймона, и печаль засияла в его глазах с той особой, пронзительной яркостью, которая говорила о годах безуспешных поисков, о годах надежды, которая каждый раз разбивалась о скалы реальности, о годах вопросов, которые так и остались без ответа. — Я бы не стал себя казнить из-за этого, мужик, — вздохнул Деймон, и в его вздохе была та редкая, почти неуловимая нотка сочувствия, которую он обычно прятал за семью слоями сарказма, и он сел на подлокотник кресла Энолы — не спрашивая разрешения, с той фамильярной, собственнической непринуждённостью, которая была ему свойственна, — пока она открывала своё пиво краем своей рубашки, с той ловкостью, которая говорила о долгой практике. — Что ты думал, ты найдёшь, Рик? Изобель, сидящую в этом кресле с сигарой в одной руке и бокалом бурбона в другой, в пушистых тапочках, готовую объяснить тебе всё, что случилось, и извиниться за то, что разрушила твою жизнь? — Я должен это прекратить, наконец-то поставить точку, — решил Аларик, и его голос был полон той усталой, вымученной решимости, которая возникает, когда человек понимает, что пора перестать цепляться за прошлое и начать жить настоящим. — Я не могу… я просто не могу продолжать искать её, продолжать тратить свою жизнь на погоню за призраком, который, возможно, уже и не хочет быть найденным. Это разрушает меня. — Всего лишь после двух лет поисков? Это вообще-то, по моим меркам, умеренно здорово и свидетельствует о похвальном уровне самосознания, — кивнул Деймон, и его голос был полон той особой, шутливой серьёзности, которая была его способом поддержать друга, не впадая в излишнюю сентиментальность. — Энола, для сравнения, гоняется за Кэролайн уже десять лет, и посмотри на неё — она всё ещё не сдалась, хотя, возможно, это уже переходит в разряд зависимости. — А ты сколько уже гоняешься за своей одержимостью, придурок? — саркастично фыркнула Энола, и её голос был полон той язвительной насмешки, которая была её способом отвечать на его подколы, не оставаясь в долгу, и она отпила глоток пива, глядя на него поверх бутылки с вызовом. — Сто сорок шесть лет, если я правильно посчитала? Или уже сто сорок семь? — Ну, я думаю, круглая, красивая отметка в двести лет — наверное, хорошая, достойная точка для того, чтобы наконец остановиться и пересмотреть свои жизненные приоритеты, — пошутил Деймон, и его усмешка была той самой, лёгкой и самоуверенной, но в глубине его глаз промелькнула тень чего-то, что было слишком сложно, чтобы выразить это словами. — В смысле, никакой ответ не будет достаточным, понимаешь? — разглагольствовал Аларик, и его голос был голосом человека, который слишком долго носил в себе эти мысли и наконец-то позволил им вырваться наружу. — Я всё время думаю, что хочу знать «почему», хочу знать «когда» — ну, знаешь, тот самый точный, переломный момент, когда моя жена, женщина, которой я доверял больше всех в этом мире, решила, что жизни со мной недостаточно, что я недостаточен, что всё, что у нас было, — это просто иллюзия, от которой она захотела избавиться. Я хочу знать, в какой именно день, в какой час, в какую минуту она посмотрела на меня и подумала: «Этого мало». — Она очаровала меня, твоя жена Изобель, с первой же нашей встречи, — пробормотал Деймон, и его голос изменился, стал тише, глубже, приобрёл то самое качество, которое появлялось у него, когда он погружался в воспоминания, которые были одновременно и болезненными, и драгоценными. — Она умела красиво говорить, умела так сплетать слова, что ты не мог не заслушаться, не мог не попасть под её чары, даже если знал, что это опасно. Она была умна — по-настоящему умна, не просто образованна, а обладала тем острым, проницательным умом, который видит людей насквозь и знает, какие струны задеть, чтобы получить желаемое. У неё в глазах было это волнение, этот огонь, эта жажда жизни, которая была заразительной, опьяняющей, от которой у меня, бессмертного вампира, повидавшего всё, что только можно повидать за полтора столетия, захватывало дух. Наверное, я должен был понять уже тогда, что в ней было что-то другое, что-то, что отличало её от обычных людей, какая-то скрытая, невидимая связь с Кэтрин, какая-то нить, которая тянулась от неё к той женщине, которую я искал. Должна была быть причина, по которой я её не убил, когда мог, когда должен был, — какая-то причина, которую я не мог тогда осознать. Энола ничего не сказала — ни единого слова, но её глаза, которые до этого момента лениво скользили по комнате, внезапно остановились на Деймоне и замерли там, прикованные к его лицу с той интенсивностью, которая была почти осязаемой. Она просто закатила глаза — медленно, демонстративно — но что-то в этом выражении, в этом коротком, почти неуловимом движении глазных яблок, было не таким, как обычно. Там было что-то ещё, что-то, что она сама не могла до конца идентифицировать, что-то, что пряталось в тени её ресниц и отказывалось выходить на свет. Она на сто процентов знала — с той абсолютной, непоколебимой уверенностью, которая не требовала доказательств, — что это была не ревность, нет, ни в коем случае, у неё не было причин ревновать Деймона к Изобель или к Кэтрин, или к кому бы то ни было ещё. Но всё же — и это «всё же» было тем самым червём сомнения, который прогрызал себе путь сквозь её уверенность, — мы все прекрасно понимаем, что это было, даже если она сама отказывалась это признавать. Это было то чувство, которое возникает, когда ты слышишь, как человек, к которому ты неравнодушен, с теплотой и восхищением говорит о ком-то другом, и ты понимаешь, что это восхищение когда-то было — или, возможно, всё ещё остаётся — чем-то большим. Это был тот самый укол, который она отказывалась называть своим именем, но который всё равно был там, живой и пульсирующий, как крошечная заноза, которую невозможно вытащить. — Достаточно, Деймон, я не хочу больше ничего слышать об этом, — покачал головой Аларик, и его голос был твёрдым, как скала, но в нём была та особая, надломленная нотка, которая говорила о том, что каждое слово Деймона было для него как удар ножом в открытую рану. — Я просто не хочу больше тратить свою жизнь на поиски ответов, которые мне на самом деле не нужны, на погоню за женщиной, которая, возможно, никогда меня не любила, на вопросы, которые никогда не получат ответов. Это… это разрушает меня, Деймон, и я не могу больше позволять этому разрушать меня. Я заслуживаю лучшего, чем быть призраком, бродящим по руинам своего собственного брака.